Жанр: Драма
Последняя любовь в Константинополе
...у Дунай, лежащий у ее ног и у ног всего города,
постоянно и неизменно катит свои волны. Она купила все это
разом, как покупают все необходимое для венчания. И в тот
момент, когда она расплачивалась за перстень, ее тело вдруг
запахло персиками.
Затем у одного из уличных торговцев, сидевших на ступенях,
она сняла с крючка пару крошечных, шитых серебром и шелком
туфелек, туфельки были связаны шнурком из крученой золотой
нити.
— Не продашь ли одну из этих туфелек? — спросила она
продавца.
— Одну? — удивился торговец и почувствовал, что его
борода начала расти быстро, как у мертвого. — Кто же, барышня,
покупает туфли по одной?
Ерисена Тенецкая махнула рукой, заплатила за пару и тут же
бросила одну туфельку в канаву, а вторую повесила на шею как
медальон. Так, с туфелькой, которая сверкала у нее на груди как
драгоценность, вернулась она домой. Вечером, когда ей принесли
из лавки купленные сегодня вещи, она разложила их по комнате и
каждой дала имя. Перстень она назвала Борзой и только тут
заметила надпись на нем:
"Помни обо мне! Перстень — это невинность, которая
восстанавливается. Потеряв меня, теряешь нечто большее. Я жду
твоего пальца, как жениха!"
Она положила его в свою третью туфельку и задремала. Когда
на церкви Святого Николая, стоявшей неподалеку от ее дома,
начало бить двенадцать часов, она во сне почувствовала, что ее
тело снова запахло персиками. И испугалась этого запаха.
Ерисена Тенецкая не любила спать. Она боялась провалиться
в сон.
Девятый ключ. Отшельник
Поручик французской армии Софроний Опуич скакал верхом
разувшись, как человек, который сунул золотую монету в кусок
хлеба и пустил его вниз по течению реки. Неподалеку от холма он
разрешил своим солдатам сделать привал, а сам отправился на
вершину, где находился скит, рядом с которым его обитатель
неумело колол дрова. Опуич приказал солдатам помочь отшельнику.
Позже, ночью, когда они возвращались с боевого задания,
сгустился такой мрак, что им пришлось остановиться. И тут на
вершине холма загорелся светильник. Отшельник указывал им
дорогу, светом благодарил за огонь. Поручик скомандовал
двигаться, но едва он произнес эти слова, как светильник погас.
Стоило ему замолчать, и свет появился снова. Поручик приказал
всем хранить молчание, но в этот момент заржал конь, и свет
снова исчез в тумане и мраке.
"Кто нам даст благодетеля, благодеяния которого не умирают
вместе с ним, ведь даже звезды падают с сияющих высот, как
листья с деревьев?" — подумал Софроний и приказал завязать
лошадям морды. Так они добрались до холма.
Опуич велел остановиться на ночлег, а сам постучал в двери
скита. Отшельник впустил его и предложил лечь в углу. Они
лежали в полной темноте, и Софроний молчал, как воды в рот
набрал. Отшельник был из тех, кто по прыжку дикой козы
определяет, какой сегодня день, а по звуку воды — какой будет
завтра погода.
Поручик чувствовал, как в нем пробуждается голод, тот
самый маленький голод под сердцем, и сквозь голод и боль
слушал, как глубоко под землей ревут подземные реки, как они
поворачивают, как срываются в бездны или разливаются по
металлической гальке и серебряному песку. Он слышал, как эти
реки несут на север подземную рыбу и как его желание на дне
души откликается на эти движения и звуки, на эту музыку, на ее
трепет, и знал, что все происходящее в земной утробе — это
лишь отблеск мерцания звезд, лишь разговор подземного золота с
золотом во Вселенной и с животными, растениями и предками в
человеке. Он страстно желал, чтобы все, что связано с ним, как
можно больше изменилось. У него не было никаких причин любить
свое прошлое, но он надеялся на будущее и любил его, хотя
понимал, что оно ведет его в смерть. Впереди было все, позади
— ничего. Его подстегивала и несла вперед жажда и надежда,
что, может быть, случится чудо и изменится расположение планет
над его головой, что время, которое подобно второму сердцу
бьется в его кармане, перестанет отмерять часы ему в ущерб, что
Водолей и Скорпион займутся другим делом и тогда отшельник по
прыжку дикой козы не сможет определить, который час показывают
часы поручика Софрония Опуича. Благодаря этому бестелесному
желанию в нем сиял какой-то свет, но не обычный, а
удивительный, такой, что его можно было, как воду, набрать в
рот. Это был свет не от мира сего, он мог бы озарить
подземелье, но не мог рассеять ночной мрак. А ему нужно было и
немного света из этого мира.
— Знаю, почему ты не спишь, — заговорил тут отшельник.
— Скоро вы пойдете в бой. И ты пришел узнать у меня, что
случится во время этого боя...
Поручик Опуич молчал и слушал, потому что он уже знал, что
свет будет дарован ему только в молчании.
— Вот как, сын мой, обстоит с тобой дело. Представь себе
два числа — одно мужское, второе женское. А еще лучше, чтобы
тебе было легче, представь себе две армии, воюющие друг против
друга. Одна побеждает, как это было с французской армией, в
которой служил твой отец, в прошлой войне. Вторая проигрывает.
Так же, как тогда проиграла австрийская. Но смотри, у победы
детей нет, у нее есть лишь отец. А у поражения сотня детей.
Подумай теперь, кто из них сильнее? И что после победы
происходит с победителями? Страшный, бородатый и незнакомый
тебе человек, вооруженный до зубов, заросший грязью, неожиданно
врывается в дом, до смерти пугает тебя своим чужим запахом и
валит на спину твою мать еще до того, как ты успеваешь
выскочить из комнаты и понять, что это твой отец. И точно то же
происходит в домах всех победителей. Они тогда крепко схватили
и до сих пор не выпускают из рук своих жен, своих коней, свою
силу. А своих детей, тебя и твое поколение, они будут держать в
тени и на привязи до тех пор, пока вы не начнете считать седые
волосы на голове.
А теперь посмотри на другую сторону, на вражеские мундиры,
на соседнее государство, которое потерпело поражение от твоего
отца и французов. Там отцы вернулись домой, как побитые псы, --
начисто разгромленные. Армия побежденных отцов захлестнула
бедностью всю страну. Всю Австрию и Пруссию. И что произошло
дальше? На их сыновей, твоих сверстников, которые тогда еще не
носили оружия, не легла тяжесть вины за проигранную войну. У
них на душе не было никаких грехов, перед ними не было никаких
преград, и на их шее не было отцов, которые бы их понукали.
Зато сегодня им дозволено все, что вам никогда не дозволялось.
Им можно все, что было можно вашим отцам. Тебе нужны
доказательства? Одно доказательство у тебя на плечах. В прошлую
войну твой отец Харлампий Опуич убил знаменитого австрийского
снайпера Пахомия Тенецкого. И теперь, столько лет спустя, ты,
сын своего отца-победителя, и сын потерпевшего поражение
Пахомия Тенецкого тоже служите в армии. Но смотри, у тебя в
наполеоновской и у него в австрийской разные чины. Ты поручик,
а он уже капитан, хотя вы сверстники. Это значит, что поколение
сильных в армии соседней страны, проигравшей прошлую войну
вашим отцам, на одно поколение младше поколения сильных в вашей
армии, где до сих пор все держат в своих руках ваши отцы.
Однако сейчас с теми, кто силен по другую сторону от прицела,
столкнулись вы, слабые, до сих пор лишенные всех прав, хотя
именно вам придется теперь нести всю ответственность и
рисковать при этом новом противостоянии. В этой войне слабое
поколение сыновей былых победителей воюет с мощным поколением
сыновей тех, кто потерпел поражение. Поэтому берегись и помни,
что для тебя настает час тяжелых испытаний...
Но кое-что хотел бы спросить и я о том, чего не понимаю,
когда речь заходит о тебе и твоем отце. И не только о вас, но и
о вашем враге, капитане Тенецком. Почему вы воюете в чужих
армиях, а не в своей? Воюете и гибнете, и те и другие, за две
чужие империи, за Францию и Австрию, в то время как ваши
соплеменники в Сербии и Белграде борются против турок за свою
землю?
Пока отшельник говорил, офицер, находившийся рядом с ним
во мраке, слушал, как под скитом, на огромной,
головокружительной глубине, парят во мраке разноцветные туманы,
красные, желтые, зеленые и голубые, такие же, как ветры, дующие
над их головами. Он больше не думал о предстоящем бое. Был тот
самый час ночи, когда усы растут гораздо быстрее обычного, и он
чувствовал, как что-то похожее на паутину налипает на его губы.
— Какая дорога правильная, отче? — спросил он наконец.
— Как распознать ее среди других дорог?
— Если движешься в том направлении, в котором твой страх
растет, ты на правильном пути. И помогай тебе Бог.
Десятый ключ. Колесо фортуны
Однажды вечером в дом, где остановился поручик Опуич на
постой, привели женщину. Ее волосы цвета воронова крыла были
осыпаны сединой в виде звездочек и полумесяцев, похожих на
мелкие белые цветы.
"Может, это серебряная пудра?" — подумал молодой Опуич, а
девушка сказала:
— Меня прислал твой отец, капитан Опуич, передать тебе
привет и перстень.
— Какой перстень? — спросил молодой Опуич.
Девушка молчала.
— Ты что, ночь во рту прячешь? — спросил он, а она
проговорила стыдливо:
— Твой отец слышал, что ты ранен в плечо.
— А при чем здесь ты?
— Я знахарка. Твой отец прислал меня зализывать твою
рану, сказал, что это лучше, чем если б собака лизала. А
перстень он прислал для того, чтобы ты наградил меня за труд,
— и она протянула ему перстень с печаткой, на которой поручик
узнал инициалы своего отца.
— Как твое имя? — спросил он.
— Я Дуня Калоперович, из Карловцев, с Дуная, — ответила
девушка.
Офицер лег, а Дуня отпила глоток ракии и перекрестила его
рану. Но прежде чем взяться за дело, предупредила его:
— Посмотри на мои волосы. Когда рана заживет после моего
лечения, то, наверное, не останется даже шрама, но зато
вырастет клок волос черного цвета, таких же, как мои. Ты
сможешь эти волосы постригать, как усы или бороду, но учти, они
будут постоянно расти. Понял?
Молодой Опуич только махнул рукой. Пока она зализывала его
вслушивался, как под землей ревет вода, как там, в самой
глубине мира, бушуют бури. Потому что с тех пор, как его
охватила та самая неясная ему самому страсть, у поручика Опуича
открылся слух к тайнам земли, и он слышал, что делается в ее
недрах, гораздо лучше, чем другие слышат происходящее на
поверхности. Перед его внутренним взором отступал мрак ночи, он
слушал плач погребенной воды, шипение озер, которые глубоко
внизу гасят непробудившиеся вулканы, заливая бушующий в них
огонь. Он слушал, как в земной утробе дыханию луны отвечает
дыхание подземных рек, их приливы и отливы. И как на удары
подземного пульса отвечают, пульсируя в том же ритме, его рана,
его голод и его боль.
Закончив свое лечение, Дуня перекрестилась и сказала,
глядя как бы неохотно на его одиннадцатый палец:
— Придется тебе какое-то время мочиться сидя...
И рассмеялась в свой рукав, наполненный лунным светом.
Опуич-младший тогда спросил об отце, и она ответила, что у
капитана все хорошо. И опять засмеялась в рукав.
— Что ты смеешься? — спросил поручик, и Дуня рассказала,
что видела неподалеку от города в поле гадалок, ясновидцев и
скоморохов. В большом шатре они показывают представления о
жизни отца поручика, капитана Харлампия Опуича.
— Точнее, о его любовях. Один такой спектакль, очень
грустный, называется "Последняя любовь в Константинополе", --
добавила она громким шепотом, — я его еще раньше видела, в
Сегедине. И плакала. Твой отец расстается там с жизнью из-за
своей последней любви, когда одна женщина в Константинополе
полюбила его и захотела иметь от него ребенка...
Дуня ушла в свою комнату, а молодой Опуич отхлебнул вина
и, не покидая постели, с удивительной точностью загасил струей
изо рта стоявшую на окне свечу.
Когда рана поручика начала зарастать, он дал Дуне
отцовский перстень — это означало, что им пора расстаться. Но
она, смеясь в рукав, сказала, что сейчас, после раны, нужно
вылечить кое-что другое.
— А что еще ты бы хотела вылечить? — спросил он, ущипнув
ее за щеку.
— Нехорошо, что твой мужской знак все время стоит
навытяжку. Интересно, сколько ему уже лет? Он у тебя не опадает
и после того, как попробует женщину?
— Нет.
— Господин мой, я должна тебе кое в чем признаться. Твой
отец послал меня сюда вовсе не для того, чтоб тебя лечить. Он и
не знает, что ты ранен. А я не имею никакого представления о
знахарстве. И вообще никакая я не знахарка.
— Зачем же он тебя прислал?
— Он сказал, что у меня хорошие груди. Поэтому он меня и
прислал. И велел передать, что пришлет тебе еще какую-нибудь
девушку, которая ему особенно нравится.
— И ты только теперь мне сказала об этом?
— Ты же лежал раненый.
— А сколько у него еще девушек?
— По нему все девушки с ума сходят.
— И что он с вами делает?
— Он нам как отец родной. С ним ничего не страшно. Кроме
того, он все время развлекает и удивляет нас. А меня удивить
трудно.
— А как ему удалось тебя удивить?
— Оставь это. Я давно хочу узнать, как меня удивишь ты.
На эти слова поручик улыбнулся и спросил:
— Как зовут ту чужую радость, что у тебя между ног?
— Евдокия.
— Ну так давай угостим Евдокию. Скажи, что хотелось бы
Евдокии на ужин?
Дуня прошептала ему что-то на ухо, и Софроний велел
приготовить роскошный ужин на три персоны. Он приказал
расстелить прямо на кровати льняную дамасскую скатерть,
принести столовое серебро, а ужин, состоявший из всевозможных
яств и напитков, подать в хрустальной посуде. Они с Дуней
растянулись на постели, и он угостил Евдокию сначала ложкой
супа из цветной капусты, потом дал ей попробовать немного
запеченных в сметане грибов, предложил плов, редиску, куриную
ножку, которую она обглодала до кости и они ее выбросили, а под
конец на десерт угостил виноградиной. Убедившись, что Евдокия
сыта, он обнял Дуню и сказал:
— Давай зальем ужин!
После любви она осталась в постели, а Софроний накинул на
плечи шинель, выложил на стол бумаги и письменный прибор и сел
писать своим родным:
"И напишите мне, как в этом году у вас идут дела --
какие виды на сенокос и на пшеницу, будет ли ее довольно, и
много ли принесут виноградники и все остальное, что у нас
родится. Ничего вы мне не писали, братья мои Марко и Лукиан,
ведете ли вы торговлю или нет, и скотина, что у вас была,
здорова ли, цела ли... Мы здесь ждем событий всякий час и Бога
молим, чтобы сподобил нас Господь Бог увидеться с вами еще на
этом свете!
Поклонитесь от меня моим милым и любимым сестрам Йоване и
Саре и милым и добрым моим невесткам Марте и Анице, пусть обо
мне не беспокоятся, но пусть между ними царит почтение и
согласие, и мою мать Параскеву пусть слушаются и почитают,
чтобы послал им Господь Бог все блага, которые Он верным слугам
своим дарит...
В день святого апостола Еремея, в последний день нашего
мая, а в их июне месяце, ваш сын и брат во снах ваших
Софроний".
Одиннадцатый ключ. Справедливость
Капитан австрийской армии Пана Тенецкий в компании трех
офицеров своей роты вошел в парикмахерскую "У мужчины" и
распорядился постричь его и подать жареных гусят, откормленных
сыром. Посреди парикмахерской стояла деревянная человеческая
фигура, из которой струйкой вытекала вода. Парикмахеры
засуетились вокруг офицеров, одни стригли, другие предлагали
ракию и засахаренные цветы — фиалки и розы. Потом тут же, в
парикмахерской, был накрыт стол, и офицеры пообедали. К
изумлению мастера по парикам, брадобрея и их помощников,
капитан Тенецкий после обеда, не вытаскивая из-под подбородка
салфетки, снова сел в парикмахерское кресло и потребовал, чтобы
и его, и тех, кто был с ним, постригли наголо. И сбрили брови.
— Зачем это вам, господин капитан? — едва осмелился
спросить хозяин парикмахерской. — Ведь волосы все равно что
одежда.
— Вот именно, — сказал Тенецкий, развалившись в кресле.
— Чем ты страшнее, тем лучше воюешь.
Пока его стригли, он приказал своему ординарцу, ждавшему у
входа, наточить саблю для левой руки. И ножны от сабли.
— Господин капитан, должно быть, имел в виду, чтобы я
наточил саблю, а не ножны?
— Сабля у меня всегда острая, а ты — ноги в руки и
исполняй! — рявкнул он, и ординарец помчался точить ножны и
саблю для левой руки, что было особенно странно, принимая во
внимание, что капитан вовсе не был левшой.
— Готовитесь к новым победам, mein Herr? — спросил
парикмахер, второй раз на дню занимаясь головой капитана.
— Не угадал, сокол мой, готовлюсь остаться там же, где я
есть.
— Как это понять, mein Herr?
— Ты когда-нибудь видел на фреске причащающего Христа?
— Христа? Видел. Их там двое, один раздает народу хлеб, а
другой — вино. Один всегда смотрит в одну сторону, а второй --
в другую.
— Правильно. Вот видишь, как быстро ты понял. Поскольку
нельзя раздавать одновременно и хлеб и вино, выходит, что тот
Христос, который с хлебом, старше того, который с вином, и
наоборот. Другими словами, в один и тот же момент хлеб — это
прошлое, а вино — будущее. Так же и со сторонами света. Таким
образом, фреска причащения апостолов в самом деле изображает
время.
— А где же здесь вы, господин капитан?
— Я всегда посредине. Между двумя Иисусами, между
Востоком и Западом, между хлебом и вином или, если хочешь,
между прошлым и будущим. Там, где не умел быть мой покойный
отец. Он, в сущности, и не был солдатом. Он был музыкантом и
думал только во время пауз. И не знал, что жизнь зависит не от
друзей, а от врагов.
— Да, правда, вы, сербы, больше думаете о врагах, чем о
друзьях. Достойно похвалы, господин капитан. Говорят, на
стороне противника, у французов, воюет поручик Софроний Опуич.
Один из тех известных, триестских Опуичей. Будьте с ним
осторожны. Берегитесь его. Он, как я слышал, пошел в отца.
Стремительный, как молния. На всякий случай держите поближе к
себе снайпера, который мог бы его убрать.
— Никакой он не известный Опуич. Он все еще писается в
тени своего папочки, — вмешался один из офицеров.
— В любом случае это необычный человек. Несколько дней
назад он заходил к нам сюда.
— Что ты говоришь! Не может быть! — удивился другой
офицер.
— Вот вам крест! Заходил, и по очень странному делу. А
вас, господин капитан Тенецкий, он называл в разговоре по
имени. Говорил, что его отец был знаком с вашим отцом.
— Ну и компания, — оборвал его капитан Тенецкий. — Отца
важно иметь всего раз в жизни. Когда — сами знаете. Потом он
больше не нужен. Что же касается поручика Опуича, я хорошо знал
его сестру Йовану, но теперь мы с ней больше незнакомы.
— Что поделаешь, mein Herr, никуда не денешься, люди
видят дьявола, а дьявол — Бога.
— А что хотел от вас Опуич? — поинтересовался из
соседнего кресла третий офицер.
— Он попросил постричь и побрить его после смерти, если,
не дай бог, с ним случится самое страшное. Говорят, он перед
каждым боем заботится об этом. И платит вперед. Опуичи даже
мертвыми хотят оставаться красавцами.
— Так оно и будет, — прервал разговор капитан Тенецкий,
сбросил на пол простыню, вышел на улицу, и его обритая голова
заблестела на солнце.
— Что все это значит? — спросил один из мальчишек,
служивший в парикмахерской, у другого такого же мальчишки на
побегушках, когда офицеры вышли.
— А ты не понял? — удивился тот.
— Нет.
— Капитан Пана Тенецкий добивается справедливости. Он
хочет сейчас, на войне 1813 года, отомстить поручику Софронию
Опуичу, сыну капитана Харлампия Опуича, который во время
прошлой войны, в 1797 году, убил его отца, Пахомия Тенецкого.
Три дня спустя Софроний и Пана действительно встретились
на поле боя. Пана Тенецкий и его офицеры, обритые наголо и без
бровей, походили на призраков. Капитан Тенецкий при этом держал
в левой руке саблю, а в правой — ножны. Когда они неслись
навстречу друг другу, поручик Софроний Опуич, заметив саблю в
левой руке противника, решил, что он левша, и не придал
значения его правой руке... Тенецкий проткнул его наточенными
ножнами, и молодой Опуич упал как подкошенный. Последнее, что
он видел, теряя сознание и пригвожденный к земле, был капитан
Пана Тенецкий, который в знак окончания боя и победы вложил
свою саблю в ножны, торчавшие из груди Опуича. Сабля легко
вошла в ножны и в тело Опуича, не причинив ему никакой боли.
Двенадцатый ключ. Повешенный
Покидая поле победы, капитан Пана Тенецкий приказал
подвесить поручика Софрония Опуича за одну ногу к дереву. Так
тот и остался висеть, со связанными за спиной руками, головой
вниз. Его длинные и красивые волосы свисали почти до земли, и
теперь, впервые за многие годы, он не слышал звуков ни под ней,
ни на ней.
Между тем в ту же ночь повешенного нашла девушка с
туфелькой на шее, появившаяся на поле боя. Она внимательно
всмотрелась в него, заметила, что его член стоит, и на этом
основании решила, что он жив. Девушка тут же приказала своим
слугам снять поручика с дерева, развязать и доставить в
находившийся поблизости городок. Австрийские солдаты из роты
капитана Тенецкого не только не препятствовали ей в этом, но
даже, казалось, немного ее боялись.
В доме Софрония раздели догола и положили в чистую
постель. При этом девушка обнаружила растущий на его плече клок
черных волос с сединой в виде крошечных звездочек и
полумесяцев, а на поясе кисет с золотым браслетом. Как и все
молоденькие девушки, она была уверена, что самое важное
написано в зеркале, однако ей было любопытно узнать и то, что
говорила надпись на браслете. Потом она надела браслет на руку
и осталась довольна. Затем девушка промыла поручику рану.
Удивительно, но он так же, как и его белые царские борзые, не
имел никакого запаха, будто ни они, ни он никогда не
становились грязными и их тело само собой сохраняло чистоту. Но
в данном случае пользы от этого было мало. Софроний Опуич
находился в безнадежном состоянии, и девушка поняла, что
действовать ей следует исключительно быстро.
Она храбро взялась за дело. Внимательно вслушиваясь в
дыхание раненого, она поймала момент, когда тот только начал
выдыхать воздух, и с силой вдохнула в себя его боль, стараясь
вобрать всю энергию зла, которую распространяло его тело.
Затем, когда Софроний начал вдох, она выдохнула воздух, сообщая
больному свою здоровую энергию. Так она дышала вместе с ним, и
все вредное, что было в нем и что девушка не боялась вдыхать,
развеивалось по ветру. Она быстро устала от такого лечения,
устал, как ей показалось, и поручик. Это было похоже на роды,
утомительные и для матери, и для ребенка. Она сделала перерыв и
заметила, что поручик начал прислушиваться к чему-то в глубине
себя.
Сначала он услышал, как дребезжат стекла в шкафах
просторной комнаты, в которой он лежал. Затем уловил на глубине
десяти аршин под землей, под тем местом, где стояла его
кровать, стук камня на дне расселины и понял, что у
человеческой души есть свой восток, свой запад, юг и север. И
ему откуда-то было известно, что сейчас он находится на севере
своей души. Было холодно, и он старался поймать южный ветер, а
когда тот действительно подул, поручик медленно повернулся и
сквозь ночь двинулся на юг. На юг своей души. И пока длилось
это путешествие, а длилось оно много дней и недель, перед
поручиком открывалась и прояснялась одна удивительная вещь.
Человек — становилось ясно Опуичу, покачивавшемуся в
деревянной кровати, напоминавшей лодку с балдахином вместо
паруса, — человек многие тысячелетия жил, не замечая, что в
окружающей его природе есть числа. Миллиарды чисел. Однажды
утром случайно, как цветок в траве, нашел он свое первое число.
Как первую улыбку. Он открыл это первое число с таким же
трудом, с каким открыл свое будущее. Но для того, чтобы
добраться до следующего числа, ему потребовалось несколько
тысячелетий, то есть больше, чем нужно, чтобы открыть
послезавтра. В конце концов он начал приручать и укрощать числа
вокруг себя, плодить их, и они множились от его прикосновения и
взгляда. Но только для него. Больше ни для кого в мире числа не
существовали, ни на земле, ни в земле, ни над землей. Ни для
животных, ни для растений. Сначала он думал, что мертвые
забывают числа, но как-то раз, глядя на отражения звезд в воде,
понял, что числа есть и на небе, причем в несметных
количествах. И так же, как его предок Адам дал имена животным,
человек начал давать имена всем этим бесконечным числам. Однако
чисел было так много, что душа Софрония отступила перед ними. В
его душе не осталось ни капли сил как раз тогда, когда должно
было начаться укрощение небесных чисел.
Он оказался вдруг в северо-западном верхнем углу комнаты и
увидел себя нагим, лежащим на постели, с волосами, рассыпанными
по изголовью. В этих волосах были седые пряди, которые он не
сразу узнал и которые очевидно, росли медленнее, чем черные,
цвета воронова крыла, отчего и были короче. Вокруг его груди
была птичья клетка без дна и верха, в которую он был заключен,
чтобы ос
...Закладка в соц.сетях
