Жанр: Драма
Удушие
...ему держа ухо на моём пупке, Урсула интересуется:
- Ты знаешь, от кого он?
А я говорю - "Не смешно".
В случае бутылки, самопомещённой открытым концом вверх, нужно вставить катетер
Робинсона мимо бутылки, и пустить внутрь воздух, чтобы нарушить вакуум. Если
бутылка самопомещена закрытым концом вверх - вставляешь ретрактор в открытый
конец бутылки, потом наполняешь бутылку гипсом. Когда гипс затвердеет вокруг
ретрактора, тянешь за него, чтобы извлечь бутылку.
Использовать клизму - тоже метод, но менее надёжный.
Здесь, с Урсулой в конюшне, слышно, как снаружи начинается дождь. Капли дождя
бормочут по соломе, вода сбегает на двор. Свет в окнах тускнеет, становится
тёмно-серым, и слышны быстрые повторяющиеся всплески - кто-то бежит под навес.
Изуродованные чёрно-белые цыплята протискиваются внутрь через надломленные доски
стен и взъерошивают перья, чтобы стряхнуть с них воду.
А я спрашиваю:
- Что ещё по ящику говорят про Дэнни?
Про Дэнни и Бэт.
Говорю:
- Как думаешь, Иисус автоматически знал что он Иисус с самого начала - или же
его мама или кто-то другой ему сказал, а он должен был вжиться?
Лёгкий шорох доносится снизу меня, но не изнутри.
Урсула вздыхает, потом храпит дальше. Её рука становится вялой вокруг меня.
Вокруг вялого меня. Её волосы рассыпались по моим ногам. Тёплое ухо тонет в моём
животе.
Сено щекочется сквозь спину рубахи.
Цыплята возятся в пыли и сене. Пауки вертятся.
Глава 38
Ушная свеча делается так: берёшь кусок обычной бумаги и сворачиваешь его в
тонкую трубочку. В этом нет настоящего чуда. И всё же - начинать-то приходится с
тех вещей, которые знаешь.
Всё те же обрывки и осколки, оставшиеся с медфака, в духе того, что я нынче
преподаю детишкам на экскурсиях в Колонии Дансборо.
Может быть, нужно работать над собой, чтобы придти к настоящим кайфовым чудесам.
Дэнни является ко мне, проскладировав весь день камни под дождём, и говорит,
мол, у него столько серы, что не может слышать. Он сидит на стуле в маминой
кухне, Бэт тоже здесь, стоит у задней двери, немного отклонившись назад и
опёршись задницей на край кухонной стойки. Дэнни сидит, поставив стул боком
возле кухонного стола, одна его рука покоится на столешнице.
А я командую ему сидеть ровно.
Скручивая бумагу в тугую трубочку, рассказываю:
- Просто предположим, - говорю. - Что Иисусу Христу пришлось много
практиковаться в роли Сына Божьего, чтобы хоть как-то преуспеть.
Прошу Бэт выключить свет в кухне и ввинчиваю кончик тонкой бумажной трубки в
тугой тёмный туннель уха Дэнни. Волосы у него чуток отросли, но речь идёт о
меньшем риске возгорания, чем у большинства людей. Не слишком глубоко -
заталкиваю трубку в его ухо ровно на такую глубину, чтобы та осталась на месте,
когда отпущу её.
Чтобы сосредоточиться, стараюсь не думать об ухе Пэйж Маршалл.
- Что если Иисус провёл молодые годы, делая всё не так, - говорю. - Пока у него
не получилось нормально хоть одно чудо?
Дэнни сидит на стуле во тьме, белая трубка торчит у него из уха.
- Дело ли в том, что мы не читаем про неудачные первые попытки Иисуса, -
говорю. - Или же в том, что он на самом деле не проворачивал больших чудес, пока
ему не стукнуло тридцать?
Бэт выпячивает на меня промежность своих тугих джинсов, а я зажигаю об её змейку
кухонную спичку и несу огонёк через комнату к башке Дэнни. Поджигаю спичкой
конец бумажной трубки.
От зажжённой спички комнату заполняет запах серы.
Дым вьётся с горящего конца трубки, а Дэнни спрашивает:
- Не получится так, что оно меня обожжёт, точно?
Пламя подбирается ближе к его голове. Сгоревший конец трубки сморщивается и
разворачивается. Чёрная бумага, окаймлённая оранжевыми искрами, - такие горячие
кусочки бумаги парят под потолок. Некоторые кусочки морщатся и опадают.
Это и есть то, чем называется. Ушная свеча.
А я продолжаю:
- Что если Иисус поначалу просто делал людям хорошее, вроде там, помогал
бабушкам переходить дорогу и предупреждал людей, если те забыли выключить
фары? - говорю. - Ну, не совсем такое, но вы поняли.
Наблюдая, как огонь трещит ближе и ближе возле уха Дэнни, спрашиваю:
- Что если Иисус провёл годы, работая над большой фигнёй насчёт "рыбин и
хлебов"? То есть, может, дело с Лазарем было чем-то таким, до чего ему пришлось
раскачаться, верно?
А Дэнни скашивает глаза, пытаясь рассмотреть, насколько близко огонь, и
спрашивает:
- Бэт, оно меня не обожжёт?
А Бэт смотрит на меня и говорит:
- Виктор?
А я отвечаю:
- Всё нормально.
Даже ещё сильнее навалившись на кухонную стойку, Бэт отворачивает лицо, чтобы не
видеть, и заявляет:
- Похоже на какую-то ненормальную пытку.
- Может быть, - говорю. - Может быть, поначалу Иисус даже сам в себя не верил.
И склоняюсь к лицу Дэнни, одним дуновением задувая пламя. Обхватив одной рукой
Дэнни за челюсть, чтобы он не дёргался, вытаскиваю остаток трубочки из его уха.
Когда показываю её ему, бумага вязкая и тёмная от серы, которую вытянул огонь.
Бэт включает свет в кухне.
Дэнни демонстрирует ей обгорелую маленькую трубочку, а Бэт нюхает её и
комментирует:
- Вонючая.
Говорю:
- Может быть, чудеса - это вроде таланта, и начинать надо с малого.
Дэнни зажимает рукой чистое ухо, потом открывает его. Закрывает и открывает
снова, потом объявляет:
- Определённо лучше.
- Я не говорю, что Иисус типа показывал карточные фокусы, - продолжаю. - В
смысле, просто не делать людям плохого - уже было бы хорошее начало.
Подходит Бэт; она отбрасывает рукой волосы, чтобы наклониться и заглянуть в ухо
Дэнни. Она щурится и водит головой туда-сюда, чтобы посмотреть вовнутрь под
разными углами.
Сворачивая ещё один листок бумаги в тонкую трубку, замечаю:
- Вы как-то были по ящику, я слышал.
Говорю:
- Простите, - молча скручиваю бумажную трубку всё туже и туже, потом
продолжаю. - Это был я виноват.
Бэт выпрямляется и смотрит на меня. Отбрасывает волосы назад. Дэнни засовывает
палец в чистое ухо и ковыряется в нём, потом нюхает палец.
Молча держу в руках бумажную трубку, потом говорю:
- Отныне я хочу постараться стать человеком получше.
Давиться в ресторанах, дурить людей - больше я такого дерьма делать не
собираюсь. Спать с кем ни попадя, заниматься случайным сексом - такого дерьма
тоже.
Говорю:
- Я позвонил в город и на вас нажаловался. Позвонил на телестанцию и
нарассказывал им кучу всякого.
У меня болит живот, но от чувства вины, или от набившегося стула - сказать не
могу.
Так или иначе - говна во мне по самые уши.
В какую-то секунду становится легче смотреть в тёмное кухонное окно над
раковиной, за которым ночь.
В окне отражение меня, с виду такого же отощавшего и тонкого, как моя мама.
Нового, праведного и потенциально-божественного Святого Меня. Там Бэт, которая
смотрит на меня, сложив руки. Там Дэнни, который сидит у кухонного стола,
ковыряясь ногтем в своём грязном ухе. Потом заглядывает под ноготь.
- Дело в том, что мне просто хотелось, чтобы вам была нужна моя помощь, -
говорю. - Я хотел, чтобы вам пришлось меня о ней попросить.
Бэт и Дэнни смотрят на меня взаправду, а я разглядываю нас троих, отражённых в
окне.
- Ну конечно, сто пудов, - соглашается Дэнни. - Мне нужна твоя помощь, - он
спрашивает Бэт. - Что там насчёт нас по ящику?
А Бэт пожимает плечами и отвечает:
- Кажется, это было во вторник, - говорит. - Нет, стойте, что у нас сегодня?
А я спрашиваю:
- Так я тебе нужен?
А Дэнни, всё ещё сидя на стуле, кивает на бумажную трубку, которую я держу
наготове. Подставляет мне своё грязное ухо и просит:
- Братан, давай ещё раз. Это круто. Вычисти мне второе ухо.
Уже успело стемнеть, и начался дождь, пока я добрался до церкви, а Нико ждёт
меня на стоянке. Она выкручивается внутри своей куртки, на мгновение один рукав
виснет пустым, а потом она вытряхивает в него свою руку. Нико тянется пальцами
под манжету другого рукава и вытаскивает что-то белое и кружевное.
- Потаскай это для меня с собой, - говорит она, вручая мне тёплую пригоршню
кружев и резинок.
Это её лифчик.
- Всего пару часиков, - просит она. - У меня нету карманов.
Она улыбается уголком рта, прикусив немного нижнюю губу верхним зубом. Её глаза
сверкают от дождя и уличных фонарей.
Не забирая у неё вещь, говорю, что не могу. Больше не могу.
Нико пожимает плечами и заталкивает лифчик обратно в рукав куртки. Все
сексоголики уже ушли внутрь, в комнату 234. Пустые коридоры с навощёным
линолеумом и досками объявлений на стенах. Повсюду развешаны новости церкви и
художественные проекты детишек. Выполненные пальцем рисунки Иисуса с апостолами.
Иисуса с Марией Магдаленой. Направляясь в комнату 234, иду на шаг впереди Нико,
а она хватает меня за ремень и тянет, разворачивая спиной к доске объявлений.
Как у меня болит всё внутри, раздуваясь и сжимаясь в судорогах, когда она тянет
меня за ремень, - эта боль вызывает у меня кислотную отрыжку в горле. Я прижат
спиной к стене, она просовывает свою ногу между моих и обвивает руками мою
голову. Её груди мягко и тепло торчат между нас, рот Нико пристраивается поверх
моего, и мы оба дышим её духами. Её язык больше у меня во рту, чем у неё. Её
нога трёт не мою эрекцию, а мой забитый кишечник.
Спазмы могут означать рак толстой кишки. Могут означать острый аппендицит.
Надпочечную недостаточность.
См. также: Закупорка кишок.
См. также: Колоректальные инородные тела.
Курить сигареты. Грызть ногти. В своё время секс был для меня лечением от всего
на свете, но сейчас, когда по мне ползает Нико - я просто не могу.
Нико говорит:
- Хорошо, поищем другое место.
Она отступает, а я складываюсь пополам от боли в животе, и спотыкаюсь в
направлении комнаты 234, пока Нико шипит за моей спиной.
- Нет, - шипит она.
Из комнаты 234 доносится голос лидера группы:
- Сегодня вечером мы поработаем над четвёртым шагом.
- Не туда, - повторяет Нико, пока мы не оказываемся в открытых дверях, а нас
рассматривает толпа народу, сидящего вокруг широкого низкого стола, заляпанного
краской и в бугорках от засохшего клея. Стулья в виде маленьких пластиковых
ковшиков такие низкие, что колени у всех прямо торчат спереди. Все эти люди
молча смотрят на нас. Все эти мужчины и женщины. Городские легенды. Все эти
сексоголики.
Лидер группы спрашивает:
- Кто здесь у нас ещё ведёт работу над четвёртым шагом?
Нико проскальзывает поперёк дороги и нашёптывает мне в ухо, шепчет:
- Если ты пойдёшь туда, ко всем этим несчастным, - объявляет Нико. - То я тебе
больше никогда не дам.
См. также: Лиза.
См. также: Таня.
И я прохожу к столу, падая на пластиковый стул.
Все смотрят, а я говорю:
- Привет. Я Виктор.
Глядя Нико в глаза, сообщаю:
- Меня зовут Виктор Манчини, и я сексоголик.
И добавляю, что застрял на своём четвёртом шаге, будто навечно.
Чувство похоже не столько на окончание, сколько на очередную начальную точку.
А Нико, по-прежнему стоя в дверях, плачет не какими-нибудь там слезами, а
настоящими рыданиями: чёрные капли туши градом рвутся из её глаз, и она
размазывает их, вытирая рукой. Нико говорит, даже орёт:
- Ну а я - нет! - и на пол из рукава её куртки выпадает лифчик.
Кивая на неё, говорю:
- А это Нико.
А Нико произносит:
- Ебитесь-ка вы все, ребята, в рот, - подхватывает лифчик и исчезает.
И тут все говорят:
- Привет, Виктор.
А лидер группы продолжает:
- Итак.
Рассказывает:
- Как я говорил, лучшая точка для проникновения в суть - это припомнить, где вы
потеряли девственность...
Где-то на северо-северо-восток над Лос-Анджелесом я почти растёр себе кое-что,
поэтому попросил Трэйси отпустить меня на минутку. Это было целую жизнь назад.
С длинной белой ниткой слюны, одним концом свисающей с моей шишки, а другим - с
её нижней губы, с горячим раскрасневшимся от недостатка воздуха лицом, ещё держа
в кулаке мой натёртый поршень, Трэйси усаживается назад на свои каблуки, и
рассказывает, что в "Кама Сутре" пишут, мол, сделать губы по-настоящему красными
можно, натирая их потом с мошонки белого жеребца.
- Серьёзно, - говорит она.
В моём рту теперь появился неприятный привкус, и я внимательно разглядываю её
губы: её губы и мой поршень одинакового раздуто-пурпурного цвета. Спрашиваю:
- Ты ведь такой фигни не делала, правда?
Скрипит ручка двери, и мы оба бросаем на неё быстрый взгляд, чтобы убедиться,
что та закрыта.
Это первый раз, до которого требует снизойти любая зависимость. Тот первый раз,
с которым не сравнится никакой из последующих.
Нет ничего хуже, чем когда дверь открывает маленький ребёнок. Следующее из
худшего - когда какой-нибудь мужик распахивает дверь и не может ничего понять.
Даже если ты пока один, когда дверь открывает ребёнок, нужно быстрее скрестить
ноги. Притвориться, что это нечаянно. Взрослый парень может захлопнуть дверь с
грохотом, может проорать:
- Закройся в следующий раз, п-придурок! - но всё равно покраснеет только он.
Потом, хуже всего, продолжает Трэйси, это быть женщиной, которую "Кама Сутра"
зовёт "женщина-слониха". Особенно, если ты с тем, кого называют "мужчина-заяц".
Насчёт животных - это они про размер гениталий.
Потом прибавляет:
- Я не имела в виду то, как оно прозвучало.
Не тот человек откроет дверь - и ты на всю неделю останешься в его кошмарах.
Лучшая защита для тебя - кто бы этого не сделал, кто бы ни открыл дверь и не
увидел тебя, сидящего внутри, он всегда сочтёт это за свою ошибку. За свою вину.
Вот я всегда считал. Вваливался к мужчинам и женщинам, сидящим на унитазе в
самолётах, поездах, автобусах "Грейхаунд", или в таких вот крошечных одноместных
туалетах-юнисекс "или/или" по ресторанам; открывал я дверь, обнаруживая сидящую
внутри незнакомку, какую-нибудь блондинку со всевозможными голубыми глазами и
зубами, с кольцом в пупке и на высоких каблуках; между колен у неё растянуты
трусики-стринги, а все остальные вещи и лифчик сложены на полочке у раковины.
Каждый раз, когда такое случалось, я раздумывал - какого хрена люди не в
состоянии закрыть дверь?
Как будто что-то бывает случайно.
В странствиях ничего не бывает случайно.
Может статься, где-то в поезде, между домом и работой, вы откроете дверь туалета
- и обнаружите там брюнетку, волосы у неё заколоты, и только длинные серёжки
дрожат вдоль её белой шеи, а она просто сидит внутри, свалив на пол нижнюю
половину шмоток. Её блузка распахнута, а под ней ничего, кроме её рук,
обхвативших груди: её ногти, губы и соски одного и того же оттенка, среднего
между красным и коричневым. Ноги у неё такие же гладкие, как шея, - гладкие, как
машина, на которой можно нестись со скоростью двести миль в час; а волосы её
повсюду того же тёмного цвета, и она облизывает губы.
Вы захлопываете дверь со словами:
- Извиняюсь.
А она отзывается откуда-то из глубины:
- Не надо.
И по-прежнему не запирает дверь. Маленький значок по-прежнему гласит:
"Свободно".
Получалось так, что я летал туда-обратно с Восточного побережья в Лос-Анджелес,
пока ещё был в государственной программе подготовки врачей. Во время каникул
между семестрами. Шесть раз я открывал дверь, а за ней оказывалась всё та же
рыжеволосая любительница йоги, обнажённая снизу до пояса, подтянувшая и
скрестившая ноги на сиденье унитаза, полирующая ногти фосфорной полоской коробка
спичек, словно пытаясь высечь из себя огонь, одетая в одну только шёлковую
блузку, узлом завязанную на груди, - и все шесть раз она смотрит вниз на розовую
веснушчатую себя, обрамлённую оранжевым дорожным ковриком, потом её глаза цветом
в точности как олово медленно поднимаются на меня, - и каждый раз она заявляет:
- Если не возражаешь, - говорит. - Здесь я.
Все шесть раз захлопываю дверь у неё под носом.
Всё, что могу придумать сказать в ответ:
- Ты что, английского не знаешь?
Все шесть раз.
Всё происходит меньше чем за минуту. На раздумья времени нет.
Но случается такое всё чаще и чаще.
В каком-то другом перелёте, может быть, на авиамаршруте между Лос-Анджелесом и
Сиэтлом, вы откроете дверь, за которой окажется пляжный блондин, обхвативший
парой загорелых рук большой фиолетовый поршень у себя между ног: мистер Клёвый
отбрасывает с глаз спутанные волосы, направляет свой поршень, стиснутый и влажно
блестящий внутри гладкой резинки, - направляет его прямо на тебя и предлагает:
- Эй, чувак, присоединяйся...
Доходит до того, что каждый раз ты идёшь в сортир, и маленький значок гласит
"свободно", - а внутри обязательно кто-то есть.
Ещё одна женщина, погружённая в себя по две костяшки.
Очередной мужчина, у которого между большим и указательным пальцем танцуют его
четыре дюйма, навострившиеся и готовые выбросить маленьких белых солдатиков.
Начинаешь раздумывать - что они такое подразумевают под "свободно".
Даже в пустом сортире тебя встречает запах спермицидного мыла. Бумажные салфетки
постоянно израсходованы до единой. Замечаешь отпечаток босой ступни на зеркале в
туалете, на высоте шесть футов от пола, у верхнего края зеркала, - маленький
изогнутый отпечаток женской ступни, пять круглых пятнышек от её пальцев; и
думаешь - что здесь случилось?
Как в случае закодированных публичных объявлений, вальса "Дунайские волны" и
сестры Фламинго, недоумеваешь - что происходит?
Думаешь - почему не сообщили нам?
Примечаешь след помады на стене, почти возле пола, и можно только гадать, что
здесь творилось. Тут же засохшие белые полоски с момента последнего спускания,
когда чей-то поршень выбросил белых солдатиков на пластиковый простенок.
В некоторых рейсах стены окажутся всё ещё влажными наощупь, зеркало -
запотевшим. Водосток раковины забит наглухо, засорён всеми оттенками коротких
вьющихся волосин. На туалетной полочке, которая возле раковины, - ровная
окружность от геля, контрацептивного геля и смазки, на том месте, куда кто-то
клал противозачаточную диафрагму. В некоторых рейсах там две или три безупречные
окружности разных радиусов.
Всё это внутренние обычаи длинных перелётов, через Тихий океан или через полюс.
Прямые рейсы из Лос-Анджелеса в Париж. Или откуда угодно в Сидней.
В моём лос-анджелесском перелёте номер семь, рыженькая любительница йоги хватает
свою юбку с пола и торопится выйти за мной наружу. Ещё застёгивая змейку сзади,
преследует меня всю дорогу до моего сиденья и усаживается возле меня со словами:
- Если твоей целью было задеть мои чувства, то можешь давать уроки.
Причёска у неё - блестящая, в стиле мыльной оперы, а блузка её уже застёгнута
спереди круто выгнутым изгибом со всеми делами, заколота большой драгоценной
брошью.
Снова повторяешь:
- Извиняюсь.
Это по дороге на запад, где-то на северо-северо-западе от Атланты.
- Слушай, - объявляет она. - Я слишком много работаю, чтобы сносить такое
дерьмо. Тебе ясно?
Говоришь:
- Простите.
- Я в пути три недели каждого месяца, - продолжает она. - Я плачу за дом,
который никогда не вижу... За футбольный лагерь для моих детей... Одна только плата
за папин дом престарелых - уже куча денег. Разве я хоть чего-то не заслуживаю?
Выгляжу я нормально. Самое меньшее, что ты мог бы сделать - это не хлопать
дверью у меня под носом.
На полном серьёзе, так и говорит.
Она склоняется, чтобы сунуть голову между мной и журналом, который я
притворяюсь, что читаю.
- Только не делай вид, что не понял, - говорит. - Секс - ни для кого не тайна.
А я отзываюсь:
- Секс?
А она прикрывает рукой рот и усаживается обратно.
Говорит:
- О Боже, извини меня, пожалуйста. Мне просто казалось... - и тянется нажать
кнопочку вызова стюардессы.
Мимо проходит человек из обслуживания, и рыженькая заказывает два двойных
бурбона.
Говорю:
- Надеюсь, ты собираешься выпить оба сама.
А она отвечает:
- Вообще-то они оба для тебя.
Это и будет мой первый раз. Тот первый раз, с которым не сравнится никакой из
последующих.
- Давай без ссор, - предлагает она, протягивая мне прохладную белую руку. - Я
Трэйси.
В лучшем случае это могло бы происходить в "Локхид Три-Стар 500" с его прямой
аллеей из пяти больших туалетов, вынесенных в заднюю часть салона туристского
класса. Просторных. Звукоизолированных. У всех за спиной, так что не видно, кто
входит и кто выходит.
По сравнению с этим нельзя не удивиться - какое животное проектировало "Боинг
747-400", где в каждый туалет кроме сиденья будто ничего и не помещается. Для
хоть какого-то нормального уединения придётся тащиться в туалеты позади
кормового пассажирского салона. Забудьте про одиночные боковые кабинки нижнего
уровня в бизнес-классе, если не хотите, чтобы все знали, что у вас там
происходит.
Всё просто.
Если вы парень, то делается оно так: усаживаетесь в сортире, выставив наружу
своего Дядюшку Чарли, ну, вы поняли, большого красного панду, и приводите его в
стойку "смирно", ну, ясно, полное вертикальное положение, а потом просто ждёте в
своей маленькой пластиковой будке и надеетесь на лучшее.
Представьте, что это рыбалка.
Если вы католик, - здесь возникает такое же чувство, как когда сидишь на
исповеди. Ожидание, облегчение, искупление.
Представьте, что это рыбалка типа "поймал-отпустил". То, что некоторые называют
"спортивная рыбная ловля".
Другим способом делается всё так: просто открываете двери, пока не найдёте то,
что понравится. Точно как на старых телеиграх, когда выбираешь любую дверь, а за
ней приз, который можно забрать домой. Точно как девушка или тигр.
За некоторыми дверями окажется роскошная попка из первого класса, явившаяся на
экскурсию в низшее общество, немного потусовать погрубее со вторым сортом.
Меньше вероятность, что встретит кого-то знакомого. За другими дверями
обнаружится какой-нибудь престарелый бычара, забросивший через плечо коричневый
галстук, распёрший стены волосатыми коленями, ласкающий свою кожистую дохлую
змею, и он скажет:
- Прости, друг, ничего личного.
В таких случаях вам будет настолько противно, что даже не сможете ответить:
- Да как же.
Или:
- Можешь даже не мечтать, друган.
Тем не менее, вероятность награды просто выше некуда, чтобы заставить и дальше
толкать на удачу.
Тесное пространство, туалет, две сотни незнакомцев сидят всего в нескольких
дюймах - восторг полнейший. Недостаток места для манёвров - его можно взять
сверхгибкостью. Используйте воображение. Немного творчества и несколько простых
упражнений на растяжку, и можно - тук-тук - стучаться в ворота рая. Вы
поразитесь, насколько быстро летит время.
Возбуждение удваивается духом состязания. Риском и опасностью.
Так вот, это не американский Великий Запад, или гонка за Южным полюсом, или
стать первым человеком, прошедшим по луне.
Это другой вид космических исследований.
Тут наносишь на карту дикие земли другого типа. Свой собственный бескрайний
внутренний ландшафт.
Это последний предел для завоевания: другие люди, незнакомцы, джунгли их рук и
ног, волос и кожи, запахов и стонов - это касается всех, кого ты ещё не сделал.
Великие неизвестности. Последний лес для разорения. Здесь всё, о чём можно было
только мечтать.
Ты - Христофор Колумб, плывущий за горизонт.
Ты - первый пещерный человек, рискнувший съесть устрицу. Быть может, эта
типичная устрица ничего нового из себя не представляет, но для тебя она новая.
Подвешенным в пустоте, на полпути из четырнадцати часов между Хитроу и Йобургом,
можно получить десяток жизненных приключений. Дюжину, если показывают
паршивый фильм. Больше, если рейс набит под завязку, меньше, если есть
турбулентность. Больше, если ты не против, чтобы дело делал рот парня, меньше,
если вернёшься на место во время разноса блюд.
Что не самое лучшее в этот первый раз: когда я сижу пьяный, а меня впервые в
жизни шлёпает наша рыженькая, Трэйси, происходит такое - мы попадаем в воздушную
яму. Я-то, вцепившись в сиденье унитаза, проваливаюсь вместе с самолётом, - но
Трэйси срывается, стреляя вверх, как пробка из бутылки шампанского, с оставшейся
внутри резинкой, - и бьётся причёской о пластик потолка. В тот же миг я кончаю,
и мой выброс повисает в воздухе, - невесомые белые солдатики, висящие на полпути
между ней, всё ещё у потолка, и мной, сидящим на толчке. Потом, хлоп - и мы
снова вместе: она и резинка, я и мой выброс, всё приземляется обратно на меня,
складывается как счёты, - все её сто-пятьдесят-с-чем-то фунтов.
После таких развлечений странно становится, как я до сих пор не ношу грыжевой
бандаж.
А Трэйси хохочет и объявляет:
- Обожаю, когда так получается!
После этого уже обычная турбулентность шлёпает её волосами мне по роже, её
сосками по моему рту. Подбрасывает жемчуг на её шее. Золотую цепочку на моей.
Вертит мои орехи в их сумке, туго прижатой у обода пустого толчка.
Там и сям подбираешь маленькие хитрости, чтобы усовершенствовать процесс.
Например, в этих старых французских "Супер-Каравеллах" с треугольными окошками и
настоящими занавесками нету сортира в первом классе, только пара позади в
туристском, поэтому вы лучше не пробуйте ничего необычного. Основная индийская
тантрическая позиция нормально сработает. Вы оба стоите лицом к лицу, женщина
поднимает одну ногу вдоль вашего бедра. Делаете всё точно как в "расщеплённом
тростнике" или в классическом "фланкете". Пишите собственную "Кама Сутру".
Разрабатывайте всякое.
Вперёд. Сами знаете, что вам хочется.
Только это с учётом того, что вы оба хоть примерно одного роста. Иначе не вините
меня за то, что может получиться.
И не рассчитывайте, что вас будут кормить с ложечке. Я рассказываю с учётом
некоторых основных знаний с вашей стороны.
Даже если застрянете на "Боинге 757-200", даже в крошечном переднем туалете, всё
равно можно организовать усовершенствованную китайскую позицию, когда вы сидите
на унитазе, а женщина пристраивается на вас лицом вперёд.
Где-то на северо-северо-восток над Литтл-Роком Трэйси мне сообщает:
- "Помпуаром" тут было бы запросто. Это когда албанские женщины просто доят тебя
своими сократительными мышцами влагалища.
Дрочат тебе одними своими внутренностями?
Трэйси отвечает:
- Ага.
Албанские женщины?
- Ага.
Спрашиваю:
- А у них есть авиалиния?
Ещё узнаёшь такую ве
...Закладка в соц.сетях
