Жанр: Драма
Удушие
...еисправимая" - неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
А неопознанная женщина, та самая, которая бежала вниз по проходу во время
балета, - орала:
- Мы учим наших детей беспомощности!
Сбегая по проходу и через пожарный выход, она вопила:
- Мы в такой структуре и микроконтроле, что это больше не мир - это чёртов
морской круиз!
Сидя в ожидании у полицейских детективов, глупый маленький проблемный засранец
поинтересовался, не нужно ли ещё привести сюда адвоката-защитника Фреда
Гастингса.
А один из детективов тихо выдохнул неприличное слово.
И в этот же миг зазвенела пожарная сигнализация.
А детективы, даже пока звенел сигнал, всё равно спрашивали:
- ИМЕЕШЬ ХОТЬ КАКОЕ-ТО ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, КАК СВЯЗАТЬСЯ С ТВОЕЙ МАТЕРЬЮ?
Перекрикивая звон, они спрашивали:
- МОЖЕШЬ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ СКАЗАТЬ НАМ, КОГО ОНА ВЫБЕРЕТ СЛЕДУЮЩЕЙ ЦЕЛЬЮ?
Перекрывая сигнал тревоги, приёмная мать кричала:
- РАЗВЕ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ПОМОЧЬ НАМ ПОМОЧЬ ЕЙ?
И звон прекратился.
Девушка сунула голову в дверь и сказала:
- Без паники, ребята. Похоже, очередная учебная тревога.
Пожарная тревога сейчас уже никогда не значит пожар.
А этот тупой малолетний обсос спрашивает:
- Можно выйти в ваш туалет?
Глава 26
Полумесяц наблюдает сверху за нашими отражениями на серебристых боках жестяного
бочонка с пивом.
Мы с Дэнни присели на корточках на чьём-то заднем дворе, и Дэнни сбивает улиток
со слизнями лёгкими щелчками указательного пальца. Дэнни поднимает полный до
краёв бочонок, подносит своё отражение к настоящему лицу ближе и ближе, пока его
поддельные губы не соприкасаются с настоящими.
Дэнни отпивает почти половину пива и сообщает:
- Вот так пиво пьют в Европе, братан.
Из ловушек на слизня?
- Нет, братан, - отвечает Дэнни. Вручает мне бочонок и поясняет. - Тёплым и без
газа.
Целую собственное отражение и пью, а луна заглядывает мне через плечо.
На тротуаре нас ждёт детская коляска с покосившимися колёсами: внизу они шире,
чем вверху. Днище коляски тащится по земле, а в розовое детское одеяло завёрнут
песчаниковый булыжник, большой настолько, что нам с Дэнни его не поднять.
Розовая резиновая детская голова пристроена у верхнего края одеяла.
- Насчёт заняться сексом в церкви, - просит Дэнни. - Скажи мне, что ты этого не
сделал.
Если бы только не сделал. Я не смог.
Не смог драть, пялить, пихать, пороть, трахать. Все те эвфемизмы, которых не
случилось.
Мы с Дэнни - просто два обычных парня, которые в полночь вывели ребёнка на
прогулку. Просто парочка милых юных ребят из этого приятного райончика больших
особняков, где каждый из них отодвинут вглубь собственного газона. Всё это дома
с автономной, климатически контролируемой, элегантной иллюзией безопасности.
А мы с Дэнни так же невинны, как опухоль.
Мы безобидны, как псилоцибиновая поганка.
Здесь такой приятный район - даже пиво, которое оставляют животным, всё сплошь
импортировано из Германии да Мексики. Мы перебираемся через ограду в следующий
задний двор и высматриваем под кустами наш очередной груз.
Приседая, чтобы глянуть под листьями, я спрашиваю:
- Братан, - говорю. - Ты же не считаешь, что я добросердечный человек, правда?
А Дэнни отвечает:
- Ну уж нет, братан.
После нескольких кварталов, после всех этих задних дворов с пивом, в честности
Дэнни можно быть уверенным. Спрашиваю:
- Ты не считаешь, что на самом деле я в глубине чуткое и христоподобное
проявление абсолютной любви?
- Хрена с два, братан, - отвечает Дэнни. - Ты мудак.
А я говорю:
- Спасибо. Просто хотел проверить.
А Дэнни медленно встаёт, разгибая только свои ноги, на жестянке в его руках
снова отражение ночного неба, и Дэнни объявляет:
- В яблочко, братан.
Насчёт меня в церкви, рассказываю ему, - я больше разочаровался в Боге, чем в
себе. Он обязан был поразить меня молнией. То есть, Бог ведь бог. А я просто
мудак. Я даже не снял с Пэйж Маршалл шмотки. Она по-прежнему в стетоскопе, тот
болтается между её грудей, - я оттолкнул её к алтарю. Даже халат с неё не
стащил.
Приложив стетоскоп к собственной груди, она скомандовала:
- Давай быстрее, - сказала. - Хочу, чтобы синхронно с моим сердцем.
Нечестно, что женщинам не приходится представлять себе всякое дерьмо, чтобы не
кончить.
А я - просто не смог. Эта идея про Иисуса тут же убивала у меня всякий стояк.
Дэнни вручает мне пиво, и я пью. Дэнни сплёвывает дохлого слизняка и советует:
- Лучше пей через зубы, братан.
Даже в церкви, даже, когда она лежала на алтаре, без одежды, эта Пэйж Маршалл,
эта доктор Пэйж Маршалл - мне не хотелось, чтобы она стала просто-напросто
очередной дыркой.
Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько ты можешь его
представить.
Ведь ничто не возбуждает настолько, как твоя собственная фантазия.
Вдох. А теперь - выдох.
- Братан, - сообщает Дэнни. - Это будет мой последний номер на сегодня. Давай,
берём камень, и пошли домой.
А я прошу - ещё один квартал, ладно? Ещё один рейд по задним дворам. Я пока что
и близко не напился, чтобы забыть сегодняшний день.
Здесь такой приятный район. Перепрыгиваю через ограду в следующий задний двор и
приземляюсь башней прямо в чей-то розовый куст. Где-то лает собака.
Всё время, пока мы были на алтаре, пока я пытался разогреть поршень, - крест из
полированного светлого дерева смотрел на нас. Не было ни человека в муках. Ни
тернового венца. Ни кружащих мух и пота. Ни вони. Ни крови и страданий, - не в
этой же церкви. Ни кровавого ливня. Ни нашествия саранчи.
Пэйж всё время была со стетоскопом в ушах, молча слушала собственное сердце.
Ангелы на потолке замалёваны. Свет, падающий сквозь витражи, был густым и
золотистым, в нём кружилась пыль. Свет падал широкой плотной колонной; тёплый
тяжёлый столб его лился на нас.
Внимание, пожалуйста, доктор Фрейд, просим вас ответить по белому телефону
добрых услуг.
Мир условностей, а не реальный мир.
Дэнни смотрит на меня, застрявшего и ободранного до крови шипами роз, в драных
шмотках лежащего в кустах, и произносит:
- Ладно, я хотел сказать, - говорит. - Как раз это, сто пудов, и будет последний
поход.
Аромат роз, запах недержания в Сент-Энтони.
Собака лает и царапается, пытаясь выбраться из дома через чёрный ход. Свет
загорается на кухне, показывая, что кто-то стоит у окна. Потом включается фонарь
на заднем крыльце, и скорость, с которой я выдираю жопу из своего куста и
вылетаю на улицу - просто поражает.
С противоположной стороны по тротуару приближается парочка, склонившаяся и
обвившая друг друга руками. Женщина трётся щекой об отворот пиджака мужчины, а
тот целует её в макушку головы.
Дэнни уже толкает коляску, притом с такой скоростью, что передние колёса
подскакивают на трещине тротуара, и детская резиновая голова выскальзывает
наружу. Стеклянные глаза широко распахнуты; розовая голова прыгает по земле мимо
счастливой парочки и скатывается в канаву.
Дэнни просит меня:
- Братан, не достанешь мне?
Мои шмотки изодраны и липнут от крови, колючки торчат в моей роже, - рысью
пробегаю мимо парочки, выдёргиваю голову из листьев и мусора.
Мужчина взвизгивает и подаётся назад.
А женщина говорит:
- Виктор? Виктор Манчини. О Господи.
Она, наверное, спасла мне жизнь, потому что хрен её знает - кто она такая.
В часовне, когда я сдался, когда мы застёгивали одежду, я сказал Пэйж:
- Забудь про зародышевую ткань. Забудь про обиды на сильных женщин, -
спрашиваю. - Знаешь, в чём настоящая причина того, что я тебя не трахнул?
Разбираясь с пуговицами на бриджах, я сказал ей:
- Кажется, по правде мне взамен охота, чтобы ты мне нравилась.
А Пэйж, держа руки за головой, снова туго скручивая из волос свой чёрный мозг,
заметила:
- Но, может, секс и близость - не взаимоисключающие вещи.
А я засмеялся. Руками повязывая себе галстук, сказал ей - о да. Да, они как раз
такие.
Мы с Дэнни добираемся к семисотому кварталу улицы, как утверждает указатель,
Бирч-Стрит. Говорю Дэнни, толкающему коляску:
- Не сюда, братан, - показываю назад и поясняю. - Мамин дом там, сзади.
Дэнни продолжает толкать, днище коляски с рычанием волочится по тротуару.
Счастливая парочка - стоят, отвалив челюсти, всё смотрят нам вслед за два
квартала позади.
Трусцой бегу рядом с ним, перебрасывая резиновую кукольную голову из руки в
руку.
- Братан, - зову. - Поворачивай.
Дэнни отвечает:
- Сначала глянем на восьмисотый квартал.
А там что?
- По идее там ничего, - говорит Дэнни. - Когда-то он принадлежал моему дяде
Дону.
Дома заканчиваются, и восьмисотый квартал - просто участок, а дальше, в
следующем квартале - снова дома. Вся земля - лишь высокая трава, растущая по
краю, и старые яблони со сморщенной и перекрученной во тьме корой. Окружённый
охапкой щёток из хлыстов ежевики и щетины из кучи колючек на каждой ветке -
центр участка пуст.
На углу стоит плакат - крашенная в белый фанера с нарисованными сверху красными
кирпичными домиками: они притиснуты друг к другу, а из окон с вазонами машут
люди. Под домами чёрная надпись сообщает: "Скоро - городские дома МеннингтаунКантри".
Под плакатом земля усыпана снегом из кусочков отслоившейся белой
краски. Вблизи видно, что щит покоробился, кирпичные дома потрескались и выцвели
до розового.
Дэнни вываливает булыжник из коляски, и тот приземляется в высокую траву около
тротуара. Вытряхивает розовое одеяло и вручает мне два угла. Мы складываем его
между собой, а Дэнни рассказывает:
- Если и есть что-то противоположное образцу для подражания - так это мой дядя
Дон.
Потом Дэнни закидывает сложенное одеяло в коляску и берётся толкать ту домой.
А я зову его вслед:
- Братан. Тебе что - не нужен камень?
А Дэнни продолжает:
- Всякие там матери против вождения в нетрезвом виде, сто пудов, закатили
вечеринку, когда выяснили, что старый Дон Меннинг помер.
Ветер поднимает и клонит к земле высокую траву. Здесь не живёт никто, кроме
растений, и сквозь тёмный центр квартала можно разглядеть свет фонарей на
крыльце других домов. Очертания старых яблонь чёрными загзагами проступают между
ними.
- Так что, - спрашиваю. - Это парк?
А Дэнни отвечает:
- Не совсем, - удаляясь всё дальше, сообщает. - Это моё.
Швыряю ему кукольную голову и говорю:
- Серьёзно?
- С тех пор, как пару дней назад позвонили предки, - отзывается он, ловит голову
и кидает её в коляску. Мы шествуем в свете фонарей, мимо тёмных домов всех
остальных.
Поблёскивают застёжки моих ботинок, руки мои засунуты в карманы, я спрашиваю:
- Братан? - говорю. - Ты же серьёзно не считаешь, что во мне есть хоть что-то от
Иисуса Христа, правда?
Прошу:
- Пожалуйста, скажи что нет.
Мы идём.
А Дэнни, толкая пустую коляску, отвечает:
- Смотри сам, братан. Ты почти занимался сексом на столе Господа. Ты же просто
выдающийся образец позорного падения.
Мы идём, пиво выветривается, и ночной воздух на удивление прохладен.
И я прошу:
- Пожалуйста, братан. Скажи мне правду.
Во мне ничего хорошего, доброго, заботливого, - вообще ничего из такой параши.
Я не более, чем безмозглый, тупорылый, невезучий пижон. Вот с этим я могу жить.
Вот это я и есть. Просто дыро-трахающий, щеле-дрючащий, поршне-пялящий сраный
беспомощный сексоман, и мне никогда, ни за что нельзя забывать об этом.
Прошу:
- Скажи мне ещё раз, что я бесчувственный мудак.
Сегодняшний вечер должен пройти таким образом: я прячусь в шкафу в спальне, пока
девчонка принимает душ. Потом она выйдет оттуда, вся блестящая от пота: воздух
дышит паром, туманится от лака для волос и духов, - она выходит, одетая в один
только кружевной купальный халат. И тут я выпрыгиваю в каких-нибудь колготках,
натянутых на лицо, и в чёрных очках. Швыряю её на кровать. Приставляю ей к горлу
нож. Потом насилую.
Вот так всё просто. Позорное падение продолжается.
Главное - не забывай себя спрашивать: "Как бы НЕ поступил Иисус?"
Только вот на кровати её насиловать нельзя, говорит она, - покрывало из светлорозового
шёлка и пойдёт пятнами. И не на полу, потому что ковёр поцарапает ей
кожу. Мы условились: на полу, но на полотенце. Не на хорошем гостевом полотенце,
предупредила она. Сказала, что оставит паршивенькое полотенце на комоде, а мне
надо расстелить его заранее, чтобы не нарушать атмосферу.
Она оставит окно спальни открытым, прежде чем пойти в душ.
И вот я прячусь в этом шкафу, голый и облипший всеми её вещами в целлофане из
химчистки, на моей голове колготки, я в солнечных очках и держу самый тупой нож,
который смог найти, - сижу в ожидании. Полотенце расстелено на полу. В колготках
так душно, что по моему лицу течёт пот. Волосы, прилипшие к голове, начинают
чесаться.
Только не возле окна, сказала она мне. И не возле камина. Сказала изнасиловать
её около шкафа, но не слишком близко. Попросила постараться расстелить полотенце
на проходе, где ковёр не так сильно заносится.
Эту девушку по имени Гвен я встретил в отделе "Реабилитация" книжного магазина.
Трудно сказать, кто кого подцепил, - но она притворялась, будто читает
двадцатишаговую книжку по сексуальной зависимости, а на мне были приносящие
удачу камуфляжные штаны, и я ходил вокруг неё кругами с экземпляром той же самой
книги, и вот открыл ещё один агрессивный способ знакомиться.
Так делают птички. Так делают пчёлки.
Мне нужен этот приток эндорфинов. Чтобы транквилизировал меня. Я жажду пептида
фенилэтиламина. Вот такой я и есть. Зависимый. В смысле, все у себя отметили?
В забегаловке при книжном магазинчике, Гвен просила достать верёвку, только не
из нейлона, потому что это слишком больно. А от пеньки у неё будет раздражение.
Годится такое, вроде чёрной изоленты, только не для её рта и бумажной, а не
резиновой.
- Отдирать резиновую изоленту, - сказала она. - Так же эротично, как восковая
эпиляция ног.
Мы сравнили наши расписания - а четверг уже выпадал. В пятницу у меня была
постоянная встреча сексоголиков. На эту неделю мне девчонок не положено. Субботу
я провожу в Сент-Энтони. Почти каждый воскресный вечер она помогает проводить
игру в бинго в своей церкви, поэтому мы условились на понедельник. В
понедельник, в девять, - не в восемь, потому что она работает допоздна, и не в
десять, потому что на следующий день мне с раннего утра на работу.
И вот, наступил понедельник. Изолента наготове. Полотенце расстелено, - а когда
прыгаю на неё с ножом, она спрашивает:
- На тебе что - мои колготки?
Заламываю ей одну руку за спину и прижимаю ледяное лезвие к её глотке.
- Нет, ну вы посмотрите, - возмущается она. - Это уже переходит всякие границы.
Я разрешала себя изнасиловать. Я не разрешала портить мои колготки.
Рукой с ножом хватаю за кружевной отворот её халата и пытаюсь стащить тот у неё
с плеча.
- Стой, стой, стой, - упирается она, отталкивая мою руку. - Так, дай я сама. Ты
же всё порвёшь, - она выкручивается из моих рук.
Спрашиваю - можно мне снять солнечные очки?
- Нет, - отвечает она, выскальзывая из халата. Потом отправляется к распахнутому
шкафу и вешает халат на тремпель.
Но я ведь еле вижу.
- Не будь таким эгоистом, - говорит она. Теперь уже голой, берёт мою руку и
сжимает её на своём запястье. Потом заворачивает свою руку за спину,
повернувшись и прижавшись ко мне своим голым задом. Поршень у меня встаёт выше и
выше, и её тёплая гладкая щель задницы влажно меня трёт, - а она объявляет:
- Хочу, чтобы ты был нападающим без лица.
Объясняю ей, что стыдно покупать пару колготок. Парень, который покупает
колготки - либо бандит, либо извращенец; и в том и в другом случае кассир вряд
ли примет у тебя деньги.
- Боже, да хватит ныть, - говорит она. - Каждый насильник, который у меня был,
приносил колготки с собой.
Плюс, сообщаю ей, когда смотришь на вешалку с колготками, там есть какие угодно
размеры и цвета. Телесный, серо-угольный, бежевый, коричневый, чёрный, синий, -
и не одна пара не приводится как "размер под голову".
Она отдёргивает в сторону лицо и стонет:
- Можно тебе кое-что сказать? Можно тебе сказать только одну вещь?
Говорю - "Чего?"
А она в ответ:
- У тебя изо рта очень воняет.
Тогда, в забегаловке при книжном магазинчике, пока мы ещё составляли сценарий,
она заявила:
- Обязательно подержи заранее нож в холодильнике. Мне нужно, чтобы он был очень
и очень холодный.
Я спросил - может нам сойдёт резиновый нож?
А она ответила:
- Нож - это очень важная для моего общего впечатления часть.
Сказала:
- Лучше всего будет, если ты приставишь лезвие к моему горлу прежде, чем оно
остынет до комнатной температуры.
Предупредила:
- Но будь осторожен, потому что если ты случайно меня порежешь, - она
наклонилась навстречу через столик, выпятив подбородок на меня. - Даже, если
поцарапаешь меня - клянусь, я отправлю тебя за решётку прежде, чем успеешь
нацепить штаны.
Отхлебнула свой травяной чай, поставила чашечку обратно на блюдце и продолжила:
- Мои ноздри будут очень признательны, если на тебе не будет никакого одеколона,
лосьона или дезодоранта с сильным запахом, потому что я очень чувствительна.
У этих голодных баб-сексоголичек такая высокая толерантность. Они просто не
могут не дать. Они просто не могут остановиться, чем бы позорным всё не
оборачивалось.
Боже, как я люблю взаимную зависимость.
В забегаловке Гвен поднимает на колени сумочку и роется внутри.
- Вот, - объявляет она, разворачивая ксерокопию списка подробностей, которыми
она хочет дополнить дело. Вверху списка сказано:
"Изнасилование - дело власти. Это не романтика. Не надо заниматься со мной
любовью. Не надо целовать меня в губы. Не рассчитывай на зажимания после акта.
Не проси сходить в мой туалет".
Этим вечером понедельника, в её спальне, прижимаясь ко мне голой, она просит:
- Ударь меня, - говорит. - Только не слишком сильно и не слишком легко. Ударь с
такой силой, чтобы я кончила.
Одной из рук я держу её руку заведенной за спину. Она трётся по мне задницей, и
у неё резкое загорелое тельце, не считая лица, сильно бледного и навощённого от
избытка увлажнителя. В зеркальной двери шкафа мне видно её спереди, с моей
рожей, заглядывающей ей через плечо. Её волосы и пот скапливаются в щели между
её спиной и прижавшейся к ней моей грудью. Кожа её пахнет горячим пластиком от
солярия. В другой руке у меня нож, поэтому интересуюсь - она хочет, чтобы я
ударил её ножом?
- Нет, - возражает она. - Это называется колоть. Бить кого-то ножом называется
колоть, - говорит. - Положи нож и давай просто ладонью.
Ну, и я пытаюсь выкинуть нож.
А Гвен останавливает:
- На кровать - нельзя.
Ну и я бросаю нож на комод, и поднимаю руку, готовя шлепок. Со спины это делать
очень неудобно.
А она предупреждает:
- Только не по лицу.
Ну, опускаю руку пониже.
А она говорит:
- И не бей по груди, если не собираешься вызвать у меня комки.
См. также: Пузырный мастит.
Предлагает:
- Как насчёт того, что ты возьмёшь и ударишь меня по заднице?
А я спрашиваю - как насчёт того, что она возьмёт и заткнётся, и даст мне
насиловать её как я хочу.
А Гвен отвечает:
- Если ты так относишься, то можешь смело вытаскивать свой мелкий член и
проваливать домой.
Поскольку она только что вышла из ванной, шерсть у неё мягкая и пушистая, а не
приглажена так, как когда первый раз стаскиваешь с женщины нижнее бельё. Моя
свободная рука пробирается у неё между ног, а она наощупь ненастоящая: резиновая
и пластиковая. Слишком гладкая. Немного скользкая.
Спрашиваю:
- Что с твоим влагалищем?
Гвен смотрит на себя вниз и отзывается:
- Что? - говорит. - Ах, это. "Фемидом", женский презерватив. Это так торчат
края. Я же не хочу, чтобы ты меня чем-нибудь заразил.
Моё личное мнение, говорю, но мне казалось, что изнасилование - штука более
спонтанная, ну, вроде - преступление страсти.
- Это показывает, что ты ни хрена не знаешь, как надо насиловать, - отвечает
она. - Хороший насильник тщательно планирует своё преступление. Он выполняет
каждую мелочь, как ритуал. Всё должно выйти почти как религиозная церемония.
То, что здесь происходит, утверждает Гвен - священно.
В забегаловке при книжном магазинчике, она передала мне листок с ксерокопией и
спросила:
- Ты согласишься на все эти условия?
Листок заявлял - "Не спрашивай, где я работаю".
Не спрашивай, больно ли мне.
Не кури в моём доме.
Не рассчитывай остаться на ночь".
Листок гласит - "Надёжное слово - ПУДЕЛЬ".
Спрашиваю - что значит "надёжное слово"?
- Если обстановка слишком накалится, или перестанет нравиться кому-то из нас -
говоришь "пудель", и дело прекращается.
Спрашиваю - кончать-то хоть можно?
- Если оно для тебя так уж важно, - отвечает она.
Тогда говорю - ладно, где расписаться?
Все эти жалкие бабы-сексоголички. Как они, чёрт их дери, любят хер.
Без одежды она выглядит немного костлявой. Кожа у неё горячая и мокрая наощупь,
будто при желании можно выжать мыльную воду. Ноги у неё такие тонкие, что не
соприкасаются до самой задницы. Её маленькие плоские груди словно обтягивают
грудную клетку. Всё ещё держу её руку завёрнутой за спину, разглядываю нас в
зеркальную дверцу шкафа, - а у неё длинная шея и покатые плечи, в форме винной
бутылки.
- Хватит, пожалуйста, - просит она. - Мне больно. Пожалуйста, я отдам тебе
деньги.
Спрашиваю - сколько?
- Хватит, пожалуйста, - повторяет она. - Или я закричу.
Тут я бросаю её руку и отступаю.
- Не кричи, - прошу. - Только не кричи.
Гвен вздыхает, потом тянется и толкает меня в грудь.
- Придурок! - орёт она. - Я не говорила "пудель".
Прямо сексуальный эквивалент "Я в домике".
Она снова впутывается в мою хватку. Потом тянет нас к полотенцу и командует:
- Стой, - идёт к комоду и возвращается с розовым пластмассовым вибратором.
- Эй, - говорю. - Не смей пользоваться этим на мне.
Гвен передёргивается и отвечает:
- Конечно нет. Это моё.
А я спрашиваю:
- Ну, а что же я?
А она заявляет:
- Уж прости, в следующий раз приноси свой вибратор.
- Нет, - возражаю. - Что же мой член?
И она говорит:
- А что твой член?
А я спрашиваю:
- Как он вообще сюда впишется?
Усаживаясь на полотенце, Гвен мотает головой и объявляет:
- Ну почему я такое делаю? Почему я вечно цепляю парня, который старается быть
милым и обычным? А дальше тебе захочется ещё и жениться на мне, - говорит. -
Хоть бы один раз у меня были унизительные отношения. Хоть разок!
Заявляет:
- Можешь мастурбировать, пока будешь меня насиловать. Но только на полотенце и
только если меня не забрызгаешь.
Она расправляет полотенце у своей задницы и хлопает рукой по участочку плюшевой
ткани рядом.
- Когда придёт время, - объявляет. - Можешь оставить свой оргазм здесь.
Её рука продолжает - шлёп-шлёп-шлёп.
"Уф", - говорю, - "И что теперь?"
Гвен вздыхает и тычет мне в рожу вибратором.
- Используй меня, - требует она. - Опусти меня, идиот тупой! Унизь меня, ты,
дрочила! Растопчи меня!
Вообще говоря, не совсем понятно, где выключатель, поэтому ей приходится
показать мне, как оно включается. Потом оно начинает жужжать так сильно, что я
его роняю. Потом оно скачет по полу, а мне приходится ловить чёртову фиговину.
Гвен поднимает колени, и они распахиваются в стороны, как раскрывается при
падении книжка, а я становлюсь на корточки с краю полотенца, и направляю
жужжащий кончик точно в середину её гладких пластиковых краёв. Другой рукой
занимаюсь своим поршнем. Ляжки у неё бритые, постепенно сужаются до ступней с
крашенными синим лаком ногтями. Она откинулась назад, закрыв глаза и раздвинув
ноги. Вытянула руки и сложила их за головой, так что её груди выпячиваются
аккуратными маленькими буферами, и произносит:
- Нет, Дэннис, нет. Я не хочу, Дэннис. Не надо. Нет. Тебе меня нельзя.
А я говорю:
- Меня зовут Виктор.
А она требует заткнуться и дать ей сосредоточиться.
И я пытаюсь развлечь нас обоих, но это сексуальный эквивалент того, чтобы
гладить себя по животу и хлопать по голове. Либо я занят ею, либо занят собой. С
другой стороны, получается так же, как плохо втроём. Один из нас всё время
остаётся в стороне. Плюс вибратор скользкий, и его трудно удержать. Он
разогревается и резко воняет дымом, будто внутри что-то горит.
Гвен приоткрывает один глаз только до щёлочки, щурится на то, как я гоняю кулак
и требует:
- Я первая!
Душу свой поршень. И дёргаю Гвен. Дёргаю Гвен. Чувствую себя уже не столько
насильником, сколько паяльщиком. Края "Фемидома" всё время соскальзывают внутрь,
а мне приходится тормозить и вытаскивать их двумя пальцами.
Гвен произносит:
- Дэннис, нет, Дэннис, стой, Дэннис, - голос её поднимается из глубины глотки.
Сама же тянет себя за волосы и шипит. "Фемидом" снова проскальзывает внутрь, и я
уже оставляю его в покое. Вибратор утаптывает эту штуку глубже и глубже. Она
требует играть с её сосками другой рукой.
Отвечаю - другая рука нужна мне самому. Мои орехи туго напрягаются и готовы
кончить, и я говорю:
- О, да. Да. О, да.
А Гвен отзывается:
- Не смей, - и облизывает два пальца. Буравит меня взглядом и работает влажными
пальцами между своих ног, со мной наперегонки.
А мне достаточно только представить себе Пэйж Маршалл, моё секретное оружие, - и
гонка окончена.
За секунду до того, как кончить, когда возникает чувство, будто сжимается
дупло, - именно тогда я поворачиваюсь к маленькой полянке на полотенце, куда
сказала Гвен. Чувствуя себя глупо и выдрессированными по бумажке, мои белые
солдатики начинают вылетать, и как-то нечаянно отклоняются от траектории и летят
на её розовое покрывало. На весь её большой мягкий взбитый розовый ландшафт.
Дуга за дугой выстреливается горячими судорожными плевками всех размеров, по
всему покрывалу и наволочкам, по розовым шёлковым оборкам кровати.
Как бы НЕ поступил Иисус?
Граффити из кончины.
"Вандализм" - неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.
Гвен развалилась на полотенце, пыхтя с закрытыми глазами, вибратор гудит внутри
неё. Глаза её закачены под веками, она брызжет между пальцами и шепчет:
- Я тебя сделала...
Шепчет:
- Сукин сын, я тебя сделала...
Напяливаю обратно штаны, хватаю куртку. Плевки из белых солдатиков висят по всей
крова
...Закладка в соц.сетях
