Жанр: Драма
Эмма
...о было вкусить от
просвещения; с живым участием вникала в их невзгоды и оказывала им помощь столь же
охотно, сколь и умело. У тех, которых она пришла навестить нынче, нищета отягощалась
болезнями, и, пробыв у них сколько требуется, чтобы утешить и дать добрый совет, она
покинула хижину под таким впечатлением от виденного, что, выйдя наружу, сказала:
- Вот зрелище, Гарриет, которое полезно запомнить. Каким пустячным выглядит в
сравнении с ним все иное!.. Теперь у меня такое чувство, будто я весь день ни о чем не
смогу думать, кроме этих несчастных, а между тем, как знать, не вылетит ли все это очень
скоро у меня из головы?
- Вы правы, - отвечала Гарриет. - Несчастные! Невозможно думать ни о чем другом.
- Я полагаю все-таки, впечатление такого рода сотрется не скоро, - говорила Эмма,
выходя за низенькую живую изгородь и спускаясь опять на дорогу по расшатанному
приступку, к которому вела через сад узкая, скользкая дорожка. - Да, полагаю, не скоро, -
повторила она, озираясь на запущенное жилье и вызывая в памяти картину еще большего
запустения внутри него.
- Да, конечно! - отозвалась ее спутница.
Они пошли назад. В одном месте дорога плавно поворачивала в сторону, и сразу же за
поворотом взорам их предстал мистер Элтон, да так близко, что Эмме едва хватило
времени произнести:
- А вот нам, Гарриет, судьба нежданно-негаданно посылает испытание постоянства в
благих помыслах. Ну что ж, - с улыбкой, - надеюсь, если наше сочувствие прибавило
страдальцам сил и принесло облегчение, то можно считать, что главное сделано. Важно,
чтобы сострадание побуждало нас всеми силами помогать несчастным, а прочее - пустая
жалостливость, без всякой пользы растравляющая душу.
Гарриет не успела пролепетать в ответ: "О да, конечно!" - как они поравнялись с
молодым викарием. Разговор, впрочем, первым делом зашел о страданиях и нуждах
бедствующей семьи. Мистер Элтон как раз направлялся проведать их. Он сказал, что
немного отложит свой визит, и они обменялись покамест ценными соображениями о том,
что можно и должно предпринять. После чего он пошел назад проводить их.
"Так сойтись в добрых побуждениях, - размышляла Эмма, - такая встреча на
благотворительной стезе! От этого любовь с обеих сторон должна разгореться еще пуще.
Не удивлюсь, если она послужит толчком к объяснению - и непременно послужила бы, не
будь здесь меня. Как жаль, что я тут оказалась".
Стремясь отделиться от них, она вскоре оставила их вдвоем на дороге, а сама перешла
на тропинку, которая тянулась чуть повыше по обочине. Однако буквально через две
минуты обнаружилось, что Гарриет, из привычки подчиняться и подражать, сворачивает
туда же и что, короче говоря, скоро они будут шагать за нею по пятам. Это никуда не
годилось - Эмма тотчас остановилась, нагнулась, загораживая собою тропинку, и сделала
вид, будто хочет туже зашнуровать свой полусапожок, а их просила не останавливаться -
она через полминуты пойдет следом. Они так и сделали; когда же время, нужное, по ее
подсчетам, на шнуровку, истекло, ей представился удобный повод задержаться еще
немного: к ней подошла, с кувшином в руке, девочка из семьи тех самых бедняков - ей
было приказано сходить и принести из Хартфилда крепкого бульона. Пойти рядом с
ребенком, расспрашивая его и болтая с ним, было более чем естественно - вернее, было
бы естественно, когда бы Эмма не имела при этом задней мысли. Таким образом, другие
двое могли по-прежнему спокойно идти на отдалении, не видя надобности дожидаться
своей спутницы. И все-таки она невольно догоняла их, потому что девочка шла быстро, а
они - довольно медленно, и это было совсем некстати, тем более что оба явно увлечены
были разговором. Мистер Элтон с воодушевлением что-то рассказывал, Гарриет с
довольным видом внимательно слушала, и Эмма, велев девочке идти вперед, уже
подумывала о том, как бы ей снова отстать немного, - но тут оба они разом оглянулись, и
ей пришлось догнать их.
Мистер Элтон еще не договорил, еще описывал что-то интересное, и Эмма с чувством
легкого разочарования поняла, что он всего лишь посвящает свою прекрасную спутницу в
подробности вчерашнего обеда у своего друга Коула, и она как раз подоспела к сырам -
стилтону и уилтширу, к маслу, сельдерею, свекле и сладкому.
"За этим скоро последовало бы, конечно, нечто более серьезное, - мысленно утешала
она себя, - для любящих всякая малость полна значения и всякая малость способна
послужить предисловием к тому, что хранится в сердце. Как жаль, что мне удалось лишь
ненадолго оставить их вдвоем!"
Они мирно шли втроем, покуда впереди не показалась ограда дома, в котором жил
викарий; тогда, повинуясь внезапной решимости хотя бы предоставить Гарриет случай
побывать внутри, Эмма вновь обнаружила непорядок с сапожком и опять замешкалась,
затягивая шнурок. Она проворно оборвала его, выкинула в канаву и, окликнув спутников,
призналась, что у нее ничего не получается, а идти так дальше невозможно.
- Шнурок оборвался, - сказала она, - не знаю, как теперь дойти до дому. Я оказалась
плохой попутчицей, но скажу себе в оправдание, что не всегда со мною столько хлопот.
Мистер Элтон, я вынуждена просить позволения зайти к вам в дом и раздобыть у вашей
экономки веревочку, тесемку или что-нибудь еще, чтобы ботинок не спадал с ноги.
Мистеру Элтону, казалось, ничто не могло доставить большей радости - никто другой
не мог бы с такою заботливостью и предупредительностью ввести их в дом и постараться
представить им все в наилучшем виде. Комната, куда он привел их, находилась в передней
части дома, в ней он проводил большую часть времени; с нею сообщалась другая, задняя, -
дверь между ними была открыта, и Эмма прошла туда вместе с экономкой, чтобы там, без
помех, воспользоваться ее помощью. Дверь пришлось оставить в том же положении, то
есть незакрытой, но она не сомневалась, что мистер Элтон закроет ее. Однако дверь как
была приоткрытой, так и осталась, и тогда Эмма принялась занимать экономку
несмолкаемым разговором в надежде, что он под шумок изберет для беседы в соседней
комнате милый его сердцу предмет. Целых десять минут слышала она лишь звуки
собственного голоса. Затягивать далее свое отсутствие было невозможно. Ей оставалось
только закончить разговоры и появиться в комнате.
Влюбленные стояли рядышком у окна. Зрелище было самое обнадеживающее, и Эмма
на мгновение вкусила сладость торжества, полагая, что ее планы увенчались успехом. Но
она обманулась; оказывается, он так и не заговорил о главном. Вел себя как нельзя более
приветливо и мило, признался Гарриет, что видел, как они идут мимо и умышленно
последовал за ними; отпускал любезности и галантные намеки, но не сказал ничего
серьезного.
"Осторожен, очень осторожен, - думала Эмма, - подвигается вперед шажок за шажком
и ничего не предпримет без полной уверенности в успехе".
И хотя ее ухищрения пока ни к чему не привели, ей все же лестно было сознавать, что
это маленькое происшествие доставило двум другим немало приятных минут и не могло
не приблизить их к решающему событию.
Глава 11
Теперь мистера Элтона следовало предоставить самому себе. Руководить и дальше
устройством его счастья и торопить ход событий было уже не в ее силах. Вот-вот должна
была приехать сестра с семейством, и отныне первою заботой Эммы сделались сначала
приготовления, а затем прием дорогих гостей; в течение тех десяти дней, которые им
предстояло провести в Хартфилде, ей невозможно, да и не нужно было бы оказывать
влюбленным помощь, разве что при случае, невзначай. Впрочем, будь на то их желание,
дело могло бы разрешиться очень быстро; а разрешиться так или иначе оно должно было
независимо от их желания. Эмма не слишком сожалела, что не сможет уделять им много
времени. Бывают люди, которым вредно помогать: чем больше для них делают, тем менее
они склонны делать для себя сами.
Приезд мистера Джона Найтли и его супруги в Суррей вызывал на сей раз необычный
интерес по той понятной причине, что их не было в здешних местах необычно долго. До
этого года они, с тех пор как поженились, неизменно проводили большие праздники
частью в Хартфилде, частью в Донуэллском аббатстве - нынешнею же осенью вывозили
детей на морские купанья, и их родственники в Суррее уже много месяцев виделись с
ними лишь урывками, а мистер Вудхаус, которого даже ради бедняжки Изабеллы
невозможно было выманить в Лондон, не виделся вовсе, вследствие чего пребывал теперь
в счастливом и тревожном возбуждении, предвкушая это чрезмерно краткое свидание.
Его очень волновала мысль о том, как перенесет его дочь дорожные тяготы, а также,
хотя и меньше, - не устанут ли его лошади и кучер, которым предстояло везти всю
компанию по крайней мере половину пути; но опасения его оказались напрасны: мистер
Джон Найтли, его жена и пятеро детей, с соответствующим числом нянюшек и мамушек,
благополучно проехали все шестнадцать миль пути и прибыли в Хартфилд целехоньки и
невредимы. Радостная суета по их приезде - когда стольких сразу надобно было встретить
и приветить, обласкать, препроводить и разместить одних туда, других сюда - произвела
такой шум и неразбериху, что при любых других обстоятельствах нервы мистера Вудхауса
не выдержали бы, да и при настоящих могли бы выдержать недолго; однако миссис
Найтли так считалась с порядками, заведенными в Хартфилде, и с чувствами своего
батюшки, что - сколь бы ни было велико ее материнское нетерпение ублажить своих
малюток, тотчас предоставив им наилучший уход и полную свободу есть, пить, спать и
играть сколько им заблагорассудится и без малейших промедлений - детям никогда не
дозволялось причинять ему длительное беспокойство и взрослым - слишком рьяно их
унимать.
Миссис Найтли была прехорошенькое, изящное создание с приятною, мягкой манерой
держаться, приветливая и ласковая по природе, целиком поглощенная своим семейством,
преданная жена и страстная мать - и столь нежно привязанная к отцу и сестре, что, когда
бы не эти высшие узы, горячее любить, казалось бы, невозможно. Она не видела ни в ком
из них ни единого порока. Глубиною и живостью ума она не отличалась, походя в этом на
отца, и унаследовала от него также, в значительной мере, хрупкость здоровья;
болезненная сама, она вечно дрожала за детей, всего боялась, от всего приходила в
нервическое расстройство и была столь же привержена к своему лондонскому мистеру
Уингфилду, как ее батюшка - к мистеру Перри. Помимо прочего, они были схожи по
благодушию нрава и незыблемой привычке ценить старых знакомых.
Мистер Джон Найтли был высокий господин благородной наружности и недюжинного
ума, восходящее светило в своей профессии, домоседливый и семейственный в частной
жизни, но внешне суховатый, что мешало ему нравиться всем подряд, - и склонный подчас
бывать не в духе. Он был не вздорный человек, не столь часто без причины выходил из
себя, чтобы заслужить подобный упрек, и все же характер его был далек от совершенства -
да и неудивительно: трудно быть ангелом при обожающей жене. Ее чудесный характер
дурно сказывался на его характере. Он в полной мере обладал ясностью и остротою ума,
которых недоставало ей, и способен был иной раз на бесцеремонный поступок или
суровое слово. У своей прелестной свояченицы он не пользовался большим фавором. Она
подмечала малейшую его слабость. В ней больно отзывалась всякая мелочь, обидная для
Изабеллы, хотя самое Изабеллу она нисколько не задевала. Возможно, Эмма относилась
бы к нему снисходительнее, ежели б он обнаруживал охоту к ней подольститься, но он
держался с нею спокойно и просто, как добрый друг и брат, не более того, не расточая ей
в ослеплении похвал - впрочем, даже если бы он на каждом шагу рассыпался перед ней в
комплиментах, это никоим образом не заслонило бы от нее величайшее, по ее меркам,
прегрешение, в которое он изредка впадал: недостаток почтительной терпимости к ее
отцу. Здесь умение сдерживаться порою изменяло ему. В ответ на маленькие странности
и страхи мистера Вудхауса у него могло вырваться возражение, столь же разумное, сколь
и резкое, и в равной мере бесполезное. Это случалось не так уж часто - ибо, вообще
говоря, мистер Джон Найтли чтил тестя и вполне готов был воздать ему должное - и всетаки
непозволительно часто, на взгляд Эммы, тем более что, даже когда все обходилось
благополучно, она сплошь да рядом должна была проводить томительные минуты в
предчувствии взрыва. Всякий раз, впрочем, по их приезде радость встречи первое время
оттесняла другие чувства, и так как нынешний визит был, по необходимости, столь
краток, он обещал пройти в обстановке ничем не омраченной сердечности. Едва только
все расселись по местам и успокоились, как мистер Вудхаус, покачав с грустным вздохом
головою, обратил внимание своей дочери на печальную перемену, которая совершилась в
Хартфилде с тех пор, как она была здесь последний раз.
- Ах, душенька, - молвил он, - это прискорбная история... Бедная мисс Тейлор!
- О да, сэр, - воскликнула та с живым сочувствием, - как должны вы скучать по ней!.. И
милая Эмма тоже!.. Что за ужасная потеря для вас обоих! Я так за вас огорчилась!
Представить себе не могла, как вы будете обходиться без нее... Поистине печальная
перемена... Но у нее, надеюсь, все обстоит благополучно?
- Благополучно, душа моя, - все благополучно, будем надеяться. Сколько я знаю, она
чувствует себя сносно на новом месте.
Мистер Джон Найтли при этих словах вполголоса осведомился у Эммы, внушает ли им
сомнения рэндалский климат.
- О нет, - никаких! Я никогда еще не видела миссис Уэстон в лучшем состоянии - такой
цветущей. В папе всего лишь говорит сожаление.
- К великой чести для них обоих, - последовал галантный ответ.
- Но вы хотя бы достаточно часто видитесь, сэр? - спросила Изабелла жалостным
голоском, попадая прямо в тон отцу.
Мистер Вудхаус замялся.
- Гораздо реже, чем хотелось бы, душенька.
- Позвольте, папа, был лишь один день с тех пор, как они поженились, когда мы их не
видели. За этим единственным исключением мы виделись ежедневно, если не утром, то
вечером, либо с мистером, либо с миссис Уэстон, а большею частью с ними обоими, и
если не здесь, то в Рэндалсе - но чаще, как ты догадываешься, Изабелла, здесь. Они очень,
очень щедры на визиты. И мистер Уэстон не менее щедр, чем она. Папа, у Изабеллы
составится превратное впечатление, если вы будете говорить столь удрученно. Каждому
ясно, что нам недостает мисс Тейлор, - однако должно быть ясно также, что, благодаря
доброте мистера и миссис Уэстон, недостает далеко не в той степени, как мы опасались,
и это истинная правда.
- Как тому и следует быть, - сказал мистер Джон Найтли, - как и следовало надеяться,
судя по вашим письмам. Она, несомненно, стремится оказать вам внимание, а он человек
общительный, ничем не занят, и это не составляет для них труда. Я вам все время говорил,
Изабелла, друг мой, что перемена в Хартфилде, по-моему, не столь чувствительна, как вы
думаете, и теперь, когда Эмма подтвердила это, вы, надеюсь, будете покойны.
- Что ж, не спорю, - сказал мистер Вудхаус, - да, конечно, не стану отрицать, что
миссис Уэстон - бедняжка миссис Уэстон - в самом деле приходит к нам довольно часто -
но, однако ж, всякий раз принуждена бывает снова уходить.
- Было бы очень жестоко по отношению к мистеру Уэстону, папа, если б она не
уходила. Вы совсем забыли про бедного мистера Уэстона.
- Правда, - благодушно сказал Джон Найтли, - я тоже полагаю, что мистер Уэстон
имеет кой-какие права. Мы с вами, Эмма, отважимся взять сторону бедного мужа. Я,
будучи и сам мужем, а вы, не будучи женою, по-видимому, одинаково склонны
признавать за ним определенные права. Что же до Изабеллы, она достаточно давно
замужем, чтобы понимать, сколь удобно считаться со всеми мистерами Уэстонами как
можно меньше.
- Я, мой ангел? - вскричала его жена, уловив эти слова и смысл их лишь отчасти. - Вы
обо мне говорите? Поверьте, нет и быть не может более ревностной сторонницы брака,
чем я, - и когда б не злосчастная необходимость покинуть Хартфилд, я почитала бы мисс
Тейлор первою счастливицей на земле, а что до мистера Уэстона, превосходнейшего
мистера Уэстона, то можно ли говорить о моем пренебрежении к нему, коль я думаю, что
он заслуживает всего самого лучшего. Редкий мужчина обладает столь прекрасным
характером. Не знаю, кто может с ним поспорить в этом, кроме вас и вашего брата. Мне
ли забыть, как он в тот ветреный день на Пасху запустил для Генри бумажного змея. А с
тех пор как в сентябре прошлого года он в полночь сел писать мне записку лишь затем,
чтобы успокоить меня, что в Кобэме нет скарлатины, я знаю, что такого славного
человека и доброй души не сыскать и целом свете... Ежели кто и заслуживает такого
мужа, то, уж конечно, мисс Тейлор.
- Ну, а сынок? - спросил Джон Найтли. - Был он здесь ради такого случая или нет?
- Еще не был, - отвечала Эмма. - Его очень ждали вскоре после свадьбы, но он так и не
приехал, а в последнее время о нем вообще не слышно.
- Ты расскажи про письмо, душенька, - сказал ее отец. - Он, как и подобало, прислал
бедной миссис Уэстон письмо с поздравлением, и такое учтивое, милое письмо. Она
показывала его. По-моему, это весьма похвально. Его ли была это мысль, трудно сказать.
Он, знаете ли, еще молод, и, вероятно, это его дядюшка...
- Помилуйте, папа, ему двадцать три года. Вы забываете, как быстротечно время.
- Двадцать три! В самом деле?.. Хм, никогда бы не подумал - а ведь ему было всего два
года, когда не стало его бедной матушки!.. Да, время и впрямь летит быстро - а память у
меня никуда не годится. Однако письмо было отличнейшее и доставило мистеру и миссис
Уэстон истинное удовольствие. Писано из Уэймута и помечено
двадцать восьмым сентября - а начиналось так: "Сударыня!" - дальше я забыл, - и
подпись: "Ф. Ч. Уэстон Черчилл"... Это я прекрасно помню.
- Как это благородно и достойно с его стороны! - воскликнула добросердечная миссис
Найтли. - Не сомневаюсь, что он прекраснейший молодой человек. Но как печально, что
живет не дома, не с отцом! Нельзя не содрогнуться, когда дитя забирают у родителей, из
родного дома! Мне никогда не понять, как мистер Уэстон мог расстаться с ним.
Отказаться от родного ребенка! Я не могла бы хорошо относиться ни к кому, кто
предложил другому сделать это.
- Никто, я думаю, и не относится хорошо к Черчиллам, - холодно заметил мистер Джон
Найтли. - Только не нужно думать, будто мистер Уэстон испытывал при этом те же
чувства, какие испытали бы вы, отказываясь от Джона или Генри. Мистер Уэстон не
берет все к сердцу, он человек легкий, веселого склада. Понимает вещи такими, каковы
они есть, и умеет находить в них хорошее, скорее видя, как я подозреваю, источник утехи
в том, что принято именовать "обществом" - то есть возможности пять раз в неделю есть,
пить и играть в вист с соседями, - нежели в привязанности домашних и прочем, что
можно обрести в кругу семьи.
Эмме не нравилось, что этот отзыв о мистере Уэстоне граничит с осуждением; ее так и
подмывало дать ему отпор, однако она совладала с собою и промолчала. Важнее было
сохранить мир и покой - и притом нечто возвышенное, благородное было в
приверженности ее зятя семейным устоям, в самодовлеющей ценности для него
домашнего очага - отсюда и проистекала его склонность с пренебрежением смотреть на
более поверхностные, упрощенные отношения между людьми и на тех, кто их
предпочитает... За это можно было простить ему многое.
К обеду ждали мистера Найтли - что не внушало большого восторга мистеру Вудхаусу,
который ни с кем не желал бы делить в первый же день общество Изабеллы. Однако
Эмма, движимая чувством справедливости, одержала верх; к сознанию, что каждый из
братьев вправе рассчитывать на эту. встречу, примешивалось у нее особое удовольствие,
что ей представился случай пригласить мистера Найтли в Хартфилд после их недавней
размолвки.
Она надеялась, что теперь они могут вновь стать друзьями. Ей казалось, что им пора
помириться. "Помириться", впрочем, было не то слово. Она, конечно, была права, а он,
хоть и был не прав, никогда бы в том не признался. Об уступке другому, таким образом,
речь не шла, но наступило время сделать вид, что оба позабыли о ссоре. Возобновлению
дружбы, втайне надеялась Эмма, должно было благоприятствовать то обстоятельство, что,
когда он вошел в комнату, при ней находилась одна из племянниц - младшая,
симпатичнейшая девица восьми месяцев от роду, которая впервые пожаловала в
Хартфилд и блаженствовала теперь, кружась по комнате на руках у тетки. Ее надежда
сбылась, ибо, начавши с серьезных взглядов и сухих, отрывистых вопросов, он незаметно
разговорился и отобрал у нее девочку с бесцеремонностью, свидетельствовавшей о
полном дружелюбии. Эмма поняла, что они снова друзья; эта уверенность в первые
минуты придала ей духу, а затем и бойкости, и, пока он любовался девочкой, она не
удержалась от шпильки:
- Как утешительно, что мы с вами сходимся в суждениях о наших общих племянниках и
племянницах! Когда речь идет о взрослых, наши взгляды порою совершенно различны, но
в отношении этих детей, я замечаю, между нами всегда царит согласие.
- Ежели бы в оценке взрослых вы более руководствовались природою и были столь же
свободны в отношениях с ними от власти прихоти и каприза, как в поведении с детьми, то
наши мнения сходились бы постоянно.
- Ну, разумеется, все разногласия происходят от того, что я не права.
- Да, - отвечал он с улыбкой, - и по вполне понятной причине. Когда вы появились на
свет, мне уже шел семнадцатый год.
- Существенная разница для того времени, - возразила она, - в ту пору нашей жизни вы,
бесспорно, могли судить обо всем гораздо лучше меня - но разве за двадцать один год,
прошедший с тех пор, мы не изрядно приблизились друг к другу в способности судить и
понимать?
- Да, изрядно.
- Но все же не настолько, чтобы я вдруг оказалась правой, ежели мы думаем розно?
- Я все-таки старше на шестнадцать лет и, значит, опытней, а еще имею то
преимущество, что я не хорошенькая девица и не балованное дитя. Полноте, милая Эмма,
оставимте это и будемте друзьями. А ты, маленькая Эмма, скажи своей тетушке, чтобы не
подавала тебе дурной пример, вороша старые обиды, и пусть знает, что, если даже она не
совершила ошибку прежде, то совершает ее теперь.
- Вот это верно сказано, - воскликнула Эмма, - очень верно! Будь лучше тетки, когда
вырастешь, маленькая Эмма. Постарайся стать в тысячу раз умнее ее и мнить о себе в
тысячу раз меньше. А теперь, мистер Найтли, еще два слова, и кончено. В части добрых
намерений мы были оба правы, и, нужно сказать, живых доказательств того, что я не
права, как не было, так и нет. Я только хочу услышать, что мистер Мартин не очень... не
слишком сильно горюет.
- Сильнее невозможно, - был краткий и прямой ответ.
- Вот как?.. Право, очень жаль... Ну что ж, теперь пожмемте друг другу руку.
Едва лишь рукопожатие, и притом самое сердечное, состоялось, как появился Джон
Найтли и последовали скупые, в истинно английском духе: "Здравствуй, Джордж" и
"Джон, как поживаешь", скрывающие под видимой невозмутимостью, едва ли не
равнодушием, глубокую привязанность, которая в случае надобности побудила бы
каждого из них сделать ради другого все на свете.
Вечер прошел за мирною беседой; мистер Вудхаус на сей раз изменил картам, дабы
спокойно и всласть наговориться с душенькой Изабеллой, и маленькое общество само
собою разделилось на две части: с одной стороны отец и дочь, с другой братья Найтли;
каждая со своим предметом разговора, который лишь изредка становился общим, - а
Эмма время от времени вставляла слово то там, то тут.
Братья толковали о своих делах и заботах, причем главным образом тех, которые имели
касательство до старшего, гораздо более общительного по природе и большого любителя
поговорить. Как мировой судья, он пользовался всякой возможностью обсудить с Джоном
ту или иную тонкость закона или хотя бы поделиться с ним любопытным случаем из
своей практики; как хозяин, которому приходилось заправлять фермою при фамильном
имении, пользовался всякой возможностью рассказать о том, что уродит в будущем году
каждое поле, и сообщить все домашние новости, зная, что они не могут не быть
интересны его брату, который большую часть жизни провел, как и он, под Донуэллским
кровом и имел обыкновение хранить верность своим привязанностям. План водосточной
канавы, новый забор, поваленное дерево который акр земли отвести под пшеницу, а
который под брюкву или яровые хлеба - во все это Джон, сколько позволяла ему его более
сдержанная натура, вникал с не меньшим интересом, чем сам рассказчик, а ежели
словоохотливый брат его что-нибудь оставлял недосказанным, то расспрашивал его чуть
ли не с жадностью.
Покуда они заняты были разговором, счастливый мистер Вудхаус изливал душу перед
дочерью в потоках приятных сожалений и нежных опасений.
- Изабелла, бедняжечка моя, - говорил он, любовно беря ее за руку и отрывая на
несколько минут от усердных трудов над одежкой для кого-то из пятерых ее детей. - Как
давно, как ужасающе давно тебя здесь не было! И как ты, должно быть, утомилась в
дороге! Тебе надобно пораньше лечь спать, душа моя, - а перед тем я рекомендовал бы
тебе съесть овсяной кашки... Мы оба с тобой съедим по мисочке. Эмма, душенька, пускай
нам всем принесут овсянки, ты согласна?
Эмма была решительно не согласна, прекрасно зная, что оба мистера Найтли
незыблемы в своем отвращении к пресловутому лакомству, как и она сама, - и,
соответственно, велела подать только две мисочки. Распространясь еще немного в
похвалах овсянке и выразив недоумение по поводу того, что почему-то не все едят ее
каждый вечер, он с важным и глубокомысленным видом произнес:
- Как это нескладно получилось, душа моя, что ты не сюда поехала осенью, а в СаутЭнд
. Я был всегда невысокого мнения о морском воздухе.
- Нам это настоятельно советовал мистер Уингфилд, сэр, - иначе мы бы не поехали. И
воздух, и морские купанья, - он очень
...Закладка в соц.сетях
