А где же третий? (полицейский)
...без всякой задержки. Веревку
остановили и давай вниз тянуть, на барабан лебедкиный наматывать. Восемь миль
веревки смотали, вниз воздушный шар стянули, на землю опустили - глядь, - вот и
нету никого в корзине, опять она пустая. Все стали в один голос говорить, что
тот человек опять на воздушном шаре в небеса ушел и там и остался, но как по
мне, это неразрешимая загадочка-загадка. Звали его Квингли, и, как ни крути, он
был человек из клана Фермангх.
Слова Отвагсона долетали до меня, если смотреть по компасу, с разных сторон -
Отвагсон занимался чем-то своим и ходил по помосту то туда, то сюда, и голос его
раздавался то слева от меня, то справа, а то и сверху - когда он забрался по
приставной лестнице на верхушку виселицы цеплять там висельную веревку.
Казалось, он своим присутствием, своим движением туда-сюда, шумом, который он
производит, заполняет собой все полмира за моей спиной, мыслимые заспинные
пространства, все скрытые уголки. Вторая половина мира, та, что лежала передо
мной, обладала совершенными формами, заостренными или округленными, великолепно
отвечающими исконным свойствам этого светлого полумира. А вот та, другая
половина мира, которая располагалась за мною, была черною и злою, и в ней ничего
не было, кроме огромного полицейского, полного смертельной для меня угрозы,
который терпеливо и учтиво, стараясь не оскорбить моих чувств, подготавливал то,
что должно было своим механическим воздействием положить конец моей жизни. Он
уже почти закончил все приготовления, и тут глаза стали подводить меня - я,
глядя перед собой, терял ощущение пространства и глубины, открывающегося передо
мной вида, а то, что я видел, перестало доставлять мне какую бы то ни было
радость.
В данной ситуации мне и сказать-то нечего.
Да, наверное, нечего.
Могу только дать совет: держись мужественно, сохраняй дух героического смирения.
Со смирением будет просто. Я так ослаб, что без поддержки и на ногах не устою.
В некотором смысле это даже хорошо. Никому не нравится, когда устраивают сцены.
Крики и все прочее - это так все усложняет. Это просто пошло. Человек, который
не забывает о чувствах других даже в том случае, если обустраивает свою
собственную смерть, выказывает благородство души, которое возбуждает восхищение
всех классов - и нижних, и средних, и высших. Как сказал известный поэт:
"...даже холмы Тоскании видом своим мой дух поникший не возожгли". Кроме того,
внешняя беззаботность перед лицом смерти уже сама по себе является исключительно
впечатляющим вызовом, бросаемым смерти и тем, кто ее несет.
Я же сказал тебе - у меня просто сил не найдется, чтобы устраивать сцены.
Прекрасно, тогда об этом и говорить больше не будем.
За моей спиной раздалось характерное поскрипывание - наверняка сержант, с
красным лицом, ухватившись за веревку и поджав ноги, болтался на ней, чтобы
проверить ее на прочность. Потом, когда он снова опустился на помост, раздался
грохот его подкованных ботинок. Веревка, которая выдерживает огромный вес
Отвагсона, выдержит и мой, значительно меньший, - чуда не произойдет, веревка не
оборвется.
Ты, конечно, догадываешься, что я тебя скоро покину?
Ну, насколько я понимаю, так уж заведено, и ничего с этим не поделаешь.
Мне бы не хотелось покидать тебя, не объявив о том, что мне было приятно
общаться с тобой. Это следует сделать достоянием гласности. Следует также
упомянуть и о том - это совершеннейшая правда, - что с твоей стороны мне всегда
оказывалось величайшее почтение и всемерная забота. Сожалею лишь о том, что даже
если бы я преподнесла тебе что-нибудь в знак своей глубочайшей признательности,
это не имело бы теперь особого смысла.
Спасибо. Мне тоже жаль, что мы расстаемся, особенно после того, как мы столько
времени пробыли вместе. Если бы те мои золотые американские часы нашлись, я бы
тебе их с удовольствием подарил, если бы ты, конечно, изыскала возможность...
эээ... как-то их взять и пользоваться ими.
У тебя никогда не было золотых американских часов.
Ах да, я совсем забыл.
Но все равно спасибо. А ты имеешь представление хотя бы в общих чертах, куда ты
отправишься после того... после того, как все это... завершится?
Нет, не имею.
Я тоже. Я не знаю или, точнее, не помню, что с такими, как я, происходит...
потом, при таких обстоятельствах. Иногда мне кажется, что я стану частичкой
мира, сольюсь с ним... ты понимаешь, что я имею в виду. Мне трудно это выразить.
Да, понимаю.
Я имею в виду, что, может быть, я стану ветром или составной частью, так
сказать, ветра. Или духом какого-нибудь красивого места, ну, например, такого,
как Озерный Килларни, внутренний его смысл и значение, так сказать, если ты
понимаешь, что я имею в виду.
Отчего же не понимать, очень даже понимаю.
А может быть, просто запахом какого-нибудь цветка.
И тут из моего горла вырвался резкий крик, который мгновенно перешел в
пронзительный вопль - сержант подошел ко мне сзади совершенно бесшумно
(наверное, я так увлекся беседой с Джоан, что ничего не слышал) и, просунув свою
большую руку под мой локоть, потащил меня - осторожно, но неумолимо, прочь от
перил к центру помоста, туда, где находился люк, который можно было открывать с
помощью особого механизма.
Держись, держись!
Оба моих глаза, безумно вращающиеся в разные стороны, готовые сорваться со своих
орбит, пытались оглядеть весь мир, который я вот-вот должен был покинуть. Мой
взгляд скакал, как кролик, преследуемый собаками, в диком желании ухватить и
увидеть как можно больше. Но несмотря на то, что испуганный взгляд мой метался
беспорядочно, я успел заметить вдалеке какое-то движение на дороге - движение
это невольно привлекало внимание, потому что все остальное пребывало в полной
неподвижности.
Не разобрав толком, что это, я закричал:
- Одноногие, одноногие!
Я сразу понял, что и сержант, стоявший за моей спиной, тоже увидел нечто такое
вдали на дороге, что заставило его замереть на месте, - свою хватку он не
ослабил, но тянуть в сторону люка перестал. Мне казалось, что я даже чувствую,
как его острый взгляд убегает вдаль рядышком с моим собственным - сначала его
взгляд бежал параллельно моему и на некотором от него расстоянии, а потом стал
слегка сворачивать, и где-то в четверти мили от нас наши взгляды сошлись в одной
точке. Я перестал дышать - Отвагсон тоже. Мне показалось, что у меня даже сердце
остановилось. С величайшим волнением мы всматривались в то, что движется и
приближается, становясь все более отчетливо видимым.
- Так это же МакПатрульскин - точно, МакПатрульскин! - не вскричал, а совсем
тихо произнес сержант.
Сердце у меня оборвалось и заныло. Ну конечно - у каждого палача есть помощник.
Прибытие МакПатрульскина сделало мою неизбежную погибель в два раза более
неизбежной.
Когда МакПатрульскин - а это, без сомнения, был он - стал совсем хорошо
различимым, мы увидели, что он очень спешит, и спешит на велосипеде. Он лежал на
своей двухколесной машине почти ничком, задняя его часть торчала в воздухе
слегка выше уровня головы, - поза, позволявшая ему пронзать воздух, бившийся
вокруг него бурным ветром, с наибольшей легкостью и с наименьшим сопротивлением,
а ноги, крутившие педали с диким бешенством, двигались так быстро, что ни один
глаз, сколь бы быстр он ни был, не смог бы различить фазы этого движения -
велосипед мчался вперед с невероятной скоростью. Когда до казармы оставалось не
более двадцати метров, МакПатрульскин резко поднял голову и, позволив нам
впервые увидеть его лицо, в свою очередь увидел нас, стоящих на помосте и
наблюдающих за его приближением с величайшим вниманием. Затем МакПатрульскин
соскочил с велосипеда исключительно сложным соскоком - велосипед продолжал
движение уже без седока; не падая, но покидая его в акробатическом сальтомортале,
МакПатрульскин успел слегка подвернуть руль, и машина, сделав круг,
приехала назад к нему же, удивительным образом не упавшему и приземлившемуся на
ноги и теперь крепко стоящему на них. Он стоял, широко расставив ноги, - с
высоты помоста, даже несмотря на его огромную массу, он казался совсем
маленьким; задрав голову и приложив руки рупором ко рту, он, еще не отдышавшись,
выкрикнул:
- Рычаг, рычаг - девять целых, шесть девятых!
Только тогда, в тот момент, я набрался достаточно смелости и повернул голову,
чтобы впервые с того момента, как мы забрались на помост, взглянуть на
Отвагсона. И я увидел, что лицо его посерело, в нем не осталось ни одной
кровинки, оно было цвета пепла - отхлынувшая кровь оставила пустые обвисшие
мешки, уродливую дряблость и обвислость. Нижняя челюсть отвисла, словно у нее
сломалась пружина и прицеплена она была не к живому человеку, а к механическому
железному дровосеку из сказки. Я почувствовал, как хватка его руки на моей
слабеет, как из нее уходит понимание того, зачем она что-то держит, уходит
жизнь, как воздух из проколотого воздушного шарика. Отвагсон, запинаясь,
пробормотал:
- Оставайтесь здесь, пребывая в ожидании моего возвратного возвращения.
Я и глазом моргнуть не успел, а он уже оказался у приставной лестницы - для
человека его комплекции он двигался с поразительной, я бы сказал, потрясающей
быстротой. Обхватив каким-то хитрым образом лестницу руками и ногами, он съехал
по ней вниз со скоростью, мало отличавшейся от скорости простого падения. И в
следующее мгновение он уже восседал на багажнике МакПатрульскинового велосипеда,
и без секундной задержки они укатили, а еще через несколько мгновений исчезли за
поворотом дороги, расположенной не менее чем в четверти мили от казармы.
Глядя им вслед, я почувствовал, что мною овладевает невероятная усталость, да
так стремительно, что, не удержавшись на ногах, я мешком повалился на помост.
Полежав немного, я собрал все свои хилые силы, ползком добрался до приставной
лестницы, сполз по ней вниз, доковылял до кухни казармы и рухнул на стул,
стоявший рядом с камином. Удивился тому, что стул не рассыпался под моим весом,
который, как мне показалось, стал совершенно непомерным - я весь состоял из
свинца. Руки и ноги стали такими тяжелыми, что я не мог пошевелить ими, и лежали
они там, где я их бросил, а веки не поднимались более, чем на толщину волосинки,
и в эти щелки слабо проникал свет.
Я сидел на том стуле без движения, но и без сна. Я не пытался определить,
сколько времени я уже так просидел, и не пытался расшевелить в голове хотя бы
одну какую-нибудь мысль. Я не обращал внимания на то, что день старился, огонь в
камине догорал, а силы понемногу возвращались ко мне. Даже если бы передо мной
вдруг устроили танцы бесята или феи, или даже велосипеды начали бы выделывать
коленца на кухонном полу, выложенном каменной плиткой, это меня ничуть бы не
удивило и не вывело бы из того сумеречного состояния, в котором я пребывал, сидя
на стуле. Наверняка я был наполовину мертв.
Но пришел все же момент, когда я снова обрел способность мыслить, и я понял, что
просидел полумертвым на стуле весьма длительное время; огонь в камине почти
полностью угас; в кухню вошел МакПатрульскин, кативший рядом с собой свой
велосипед; он быстро закатил его в спальню, тут же вышел оттуда, но уже без
велосипеда, остановился рядом со мной и уставился на меня.
- Что там у вас произошло? - прошептал я вяло и равнодушно.
- А, мы поспели как раз вовремя к рычагу, - с готовностью ответил
МакПатрульскин, - мы сделали все, что нужно, показания пошли вниз, поспели в
самый последний момент перед часом "Z" - еще чуть-чуть и все, - но для этого
понадобились наши совместные с Отвагсоном усилия, напряжение всех сил и
проведение вычислений - исписали три страницы с обеих сторон, в общем,
понадобилось применение и мозгов, и грубой физической силы. Вы и представить
себе не можете, какие грубые были комки и какой большой был вес от этого
огромного падения.
- А... понятно. А где сержант?
- Он дал мне наказ попросить у вас извинений за задержку - он надеется, что вы,
с вашим добрым сердцем, войдете в его положение и извините его. Дело в том, что
он находится в засаде вместе с восемью помощниками, которых прямо на месте
привели к присяге как констеблей для охраны и защиты закона и порядка в
общественных интересах. Но боюсь, много им не удастся добиться - они в
меньшинстве, и к тому же их обойдут на флангах.
- Так что, Отвагсон ждет подхода одноногих?
- Бесспорно и решительно именно так. Но их ввел в заблуждение и очень подвел
Лисс. За передачу неверного сообщения, я вам доложу, сурового выговора из
центрального управления ему не избежать. Одноногих не семеро, как уверял Лисс, а
четырнадцать. А ошибся он потому, что одноногие поотстегивали свои деревянные
ноги, связались попарно и так отправились в поход, так что получалось, что на
двух ногах шло два человека - так было при отступлении Наполеона из России, с
той разницей, что одноногие у нас тут наступают. Да, надо признать, что эта
придумка - шедевр военной технократической мысли.
Если бы я одним глотком выпил рюмку наикрепчайшего и наиотменнейшего бренди,
обжигающего горло, то и она не приободрила бы и не оживила бы меня в той
степени, в какой это удалось сделать сообщению, принесенному МакПатрульскиным. Я
выпрямил спину, в глазах моих заблистал жизненный огонь, который, как мне
показалось, наполнил кухню дополнительным светом.
- Так вы думаете, что они, одноногие, возьмут верх над сержантом и его людьми? -
спросил я с трепетной надеждой.
МакПатрульскин улыбнулся таинственной улыбкой, достал из кармана связку больших
ключей и вышел из кухни. Немного погодя до меня донеслись звуки, по которым я
догадался, что МакПатрульскин отпирает камеру, в которой Отвагсон держал свой
велосипед. Вскоре МакПатрульскин уже вернулся на кухню, неся большую жестяную
банку с большой затычкой - в подобных жестяных банках обычно держат краску. На
лице МакПатрульскина оставалась все та же улыбка, которую он не потрудился
снять, - улыбка эта, казалось, стала даже еще более таинственной и еще более
широкой. Он отнес жестяную коробку к себе в спальню, потом вернулся в кухню с
большим платком в руке и все с той же улыбкой на лице. Не говоря ни слова, он
подошел сзади к стулу, на котором я сидел, и вдруг быстрым движением завязал мне
глаза этим платком, совершенно не обращая внимания на мои слабые попытки
протеста и сильные вздрагивания от неприятной неожиданности. Из темноты, в
которую я погрузился, пришел ко мне голос полицейского:
- Не думаю, что одноногие скакуны одолеют Отвагсона, потому что если даже они
доберутся до того места, где сержант со своими людьми сидит в засаде еще до
того, как я вернусь к ним, сержант будет задерживать их продвижение военным
маневрированием и ложными тревогами, пока я не прибуду на велосипеде по дороге.
В данный момент сержант и все его люди пребывают с завязанными глазами, точно
как и вы, что, как вы понимаете, следует назвать весьма странным состоянием для
людей, которые залегли в засаде, но для них это единственно возможное состояние,
в котором они могут находиться, пока я не прибуду к ним на велосипеде.
Я пробормотал, что из только что услышанного мною я не понял ровно ничего.
- У меня есть кое-чего такого затейливого в коробке, что стоит в моей комнате, -
добавил МакПатрульскин, не поясняя сказанного ранее, - и еще кое-чего в том же
духе имеется в канистре. Я выкрашу свой велосипед в новый особый цвет и поеду по
дороге, не скрываясь, так, чтобы меня эти одноногие скакуны хорошо разглядели.
Потом глухие, едва слышные звуки, долетевшие до меня в моей приватной темноте,
сообщили мне, что МакПатрульскин ушел из кухни к себе в комнату и закрыл за
собой дверь. Судя по этим звукам, он занялся каким-то нешумным делом.
А я сидел на своем стуле, немощен и слаб, лишенный радости созерцать свет, но
уже начав - впервые за длительное время - подумывать, хотя еще и очень смутно, о
побеге и спасении. Потом, наверное, я постепенно вернулся из своего состояния
полусмерти в состояние здоровой усталости и погрузился в дрему, ибо не
расслышал, как МакПатрульскин вышел из своей комнаты, как он прошел сквозь кухню
со своим, мною незримым, велосипедом, отбирающим рассудок. Очевидно, я
основательно погрузился в сон, сидя на своем стуле, моя личная темнота спокойно
царила под веками, прячущимися во мраке под платком.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Должен сказать, что весьма странные чувства испытываешь, когда просыпаешься
лениво, медленно, покойно, даешь рассудку возможность неторопливо выкарабкаться
из глубокого сна, встряхнуться, приготовиться к встрече с миром, - и вдруг
обнаруживаешь, что, открывая глаза, ты лишен света дня, который должен был бы
извещать о том, что сну давно пора заканчиваться. Когда я проснулся, именно эта
мысль посетила меня первой. За нею пришла вторая, весьма пугающая: не ослеп ли
я? И лишь через мгновение, рука моя, взметнувшаяся к глазам и нащупавшая там
повязку, наложенную МакПатрульскиным, известила меня, наполнив радостью, об
истинной причине непонятной темноты. Я одним движением сорвал платок - почему я
не сделал этого раньше? - и огляделся. Все тот же стул, на котором, скособочась,
сижу я с онемевшими после долгого сидения и сна членами; в доме тихо и, повидимому,
пустынно; огонь в камине совсем потух; в окне близкий вечер. Гнезда
теней уже свились по углам кухни и под столом.
Чувствуя себя освеженным сном, который заодно прибавил мне и сил, я вытянул ноги
и принялся двигать руками, напрягая их мышцы и ощущая, как глубинные силы
изливаются из груди и наполняют меня. Некоторое время я посвятил размышлениям о
том, каким неизмеримо великим благом является сон вообще и мое умение засыпать
при любых обстоятельствах в частности. Уже несколько раз за последнее время я
спасался сном, когда мозг мой уже не в состоянии был выносить то, с чем мне
приходилось сталкиваться, а ему приходилось пытаться это осмысливать. Такого
счастливого умения управлять своим сном был полностью лишен не кто-нибудь, а сам
де Селби. Эта слабость в его величии проявлялась в том, что он мог, безо всякой
видимой причины, заснуть среди дня, занимаясь своими обычными делами, а довольно
часто он засыпал и беседуя с кем-нибудь, даже не закончив предложения[50 - Ле
Фурнье, весьма осторожный в своих суждениях французский комментатор, в своей
работе "De Selby - Dieu ou Homme?" ("Де Селби - человек или Бог?") подробно
останавливается на аспектах личности де Селби, не связанных с научной
деятельностью этого великого ученого, и отмечает несколько слабостей и
недостатков, которые трудно согласуются с достоинством и величием де Селби как
физика, философа, специалиста по баллистике и психолога. Хотя де Селби не
признавал существования такого явления, как сон, предпочитая рассматривать этот
феномен как длительную серию сменяющих друг друга мгновенных "припадков" и
сердечных приступов, его привычка засыпать при общении с другими людьми и в
общественных местах вызвала враждебное к нему отношение нескольких больших
научных умов, хотя и более мелкого, чем он сам, калибра. Эти засыпания могли
происходить во время прогулки по многолюдным улицам, во время еды, по крайней
мере, один раз он заснул в общественном туалете (Дю Гарбиндье из чисто
зловредных побуждений дал этому последнему инциденту публичную огласку, выпустив
в свет псевдонаучный труд, содержащий судебные протоколы и его злобно-ядовитое
предисловие, в котором он подвергает моральный облик ученого нападкам, причем в
выражениях не только резких и невыдержанных, но и совершенно недвусмысленно
оскорбительных.) Надо признать, что в некоторых случаях де Селби неожиданно
засыпал на собраниях ученых обществ, посетить которые его приглашали с тем,
чтобы он выступил с изложением своих взглядов по какой-нибудь особенно трудной
для понимания проблеме, однако нет никаких свидетельств - если не считать
колючих замечаний дю Гарбиндье, - которые бы указывали на то, что "погружения де
Селби в сон были исключительно своевременными".Еще одним слабым местом де Селби
была его неспособность различать мужчин и женщин. После того как графиня Шнаппер
(у ее книги "Glauben ber beralls" все еще довольно широкий круг читателей) была
представлена де Селби - встреча эта стала знаменитой, - он очень лестно
отзывался о ней, как о "том интересном мужчине, прекрасном собеседнике",
"исключительно культурном и образованном пожилом господине", "отличном и
проницательном парне" и т.д. Человек, страдающий плохим зрением и обладающий не
очень ясным слухом, вполне мог бы принять графиню за мужчину, учитывая ее
возраст, круг интеллектуальных интересов и манеру одеваться, и, возможно, такая
неловкая ошибка была бы в какой-то степени простительной, но как это ни
прискорбно, того же нельзя сказать о тех случаях, когда молодых продавщиц,
официанток и других лиц женского пола, занятых в сфере обслуживания, прилюдно
называют "мальчиками". В тех редчайших случаях, когда де Селби упоминает -
каждый раз очень скупо - о своей семье (о которой практически ничего не
известно), он всегда называл свою мать "господином, блистательным во всех
отношениях" (в "Lux Mundi", с. 307), "мужчиной исключительно строгих нравов"
(ibid, с. 308) и "мужественным мужчиной" (см. у Крауса в "Briefe", xvii). Дю
Гарбиндье (в своей в целом исключительно интересной работе "Histoire de Notre
Temps"/"История нашего времени") совершенно недостойным образом воспользовался
этими недостатками де Селби и вышел за пределы, очерченные не только для
научного комментария, но и просто за все мыслимые пределы элементарного
человеческого приличия и благопристойности. Воспользовавшись исключительно
размытыми положениями французских законов, касающихся печатной продукции
откровенно непристойного или сомнительного свойства, он издал замаскированную
под научный труд книжонку по сексуальной идиосинкразии, в которой де Селби
назван - причем по фамилии, без попытки скрыть его хотя бы под инициалами -
"чудовищем распущенности" и "самым невероятным развратником всех времен и
народов".Хендерсон и некоторые другие менее значительные авторы, писавшие о
Люкротте и Бассетте, приняли сообщения этого опуса, о появлении которого можно
лишь сожалеть, на веру и вывели из него возможные причины поспешного отъезда
Люкротта из Германии. Ныне является общепризнанным фактом убежденность Люкротта
в том, что фамилия "дю Гарбиндье" представляет собой псевдоним, взятый с какимито
своими туманными целями столь же туманным Краусом. В этой связи можно
напомнить, что Бассетт придерживался совершенно противоположных взглядов,
полагая, что "Краус" является псевдонимом, который едко-саркастический француз
использовал для распространения своих наветов на де Селби в Германии. Здесь
можно отметить, что ни одна из этих теорий не может быть подкреплена
непосредственно писаниями этих двух комментаторов: дю Гарбиндье постоянно делает
злобные, яростные нападки на де Селби, имеющие целью бесчестить и
дискредитировать этого ученого, в то время как работы Крауса, хотя и не лишенные
массы недостатков, проистекающих из не слишком основательной научной подготовки
последнего и весьма снижающих их научную ценность, не проникнуты духом
враждебности по отношению к де Селби. Люкротт делает, судя по всему, попытку
увязать эти разногласия в прощальном письме к своему другу Гарольду Барджу
(насколько известно, это было последнее письмо, им написанное); Люкротт заявляет
о своей убежденности в том, что Краус зарабатывает целое состояние публикацией
вялых опровержений яростных нападок дю Гарбиндье. В этом предположении, по всей
видимости, имеется некоторая доля истины, ибо, как указывает Люкротт, Краус
наводнял рынок своими объемными книгами, роскошно изданными, да еще впридачу с
отменно выполненными и соответственно дорогими иллюстрациями, через невероятно
короткие промежутки времени после появления очередного ядовитого опуса,
изданного под именем дю Гарбиндье. При таких обстоятельствах нелегко избежать
заключения, что и те и другие книги создавались совместными усилиями, а может
быть, выходили из-под одного и того же пера. В любом случае, очень показательно
то, что результаты схваток Крауса и дю Гарбиндье неизменно оказывались не в
пользу де Селби.Нельзя относиться с излишним доверием к заявлениям Люкротта о
том, что он без промедления отправляется за рубеж и принимает это героическое
решение потому, что стремится "положить конец всему этому разложению, которое
разъедает все, как раковая опухоль и стало невыносимым вызовом всем
добропорядочным чувствам человечества". Бассетт в записке, доставленной в
последней момент перед отходом парохода от пристани, желал Люкротту
наивсевозможнейших успехов в его предприятии, но одновременно и высказывал
глубочайшее сожаление по поводу того, что де Селби "взошел на совсем не тот
корабль", - намек на то, что де Селби следовало бы направить свои стопы в Париж,
а не в Гамбург. Гарольд Бардж, друг Люкротта, оставил любопытную запись
последней своей беседы с Люкроттом, которая велась уже в каюте парохода. "Он
казался чем-то обеспокоенным, явно нервничал, был явно не в духе. Беспрестанно
ходил из угла в угол по крошечному помещению кабины, как животное, посаженное в
клетку, постоянно посматривая на часы. Отвечал на вопросы он невпопад, фразы его
были оборванными, недоговоренными, и говорил он совсем не о том, о чем начинал
говорить я. Его худое лицо, с ввалившимися щеками, неестественно бледное,
озарялось чуть ли не в буквальном смысле сиянием глаз, которые горели в
глазницах с болезненной напряженностью. Одежда его, весьма старомодная, была вся
измята и явно давно не чищена; ясно было также и то, что он не снимал эту одежду
и даже спал в ней в течение уже многих недель. Попытки побриться и помыться,
которые, судя по всему, он предпринял незадолго до отплытия, были небрежны и
поверхностны. Я даже припоминаю, что смотрел на задраенный наглухо иллюминатор
со смешанными чувствами - мне, должен признаться, захотелось его побыстрее
открыть и проветрить каюту. Непотребный внешний вид не мог, о
...Закладка в соц.сетях
