Жанр: Драма
А где же третий? (полицейский)
...ную физиономию. Затем расстегнул верхние
пуговицы своей форменной рубашки, словно для того, чтобы выпустить прятавшийся
под ней воздух неприятностей. Потом он предался научно-скрупулезному
исследованию подошв и носков своих полицейских ботинок - это было верным знаком
того, что он напряженно ищет решение какой-то мучающей его проблемы.
- Что вас так беспокоит? - спросил я, теперь уже страстно желая, чтобы
обсуждение того происшествия, о котором упоминал инспектор, было продолжено.
- Велосипед.
- Велосипед?
- Вот именно. Как я могу выставить его из камеры? - воскликнул сержант. - Я
постоянно держу его в одиночном заключении - само собой разумеется, когда я не
езжу на нем. Тем самым я обеспечиваю себе уверенность в том, что он не ведет
недостойную личную жизнь, которая бы бросала тень на мое собственное
достоинство. Если имеешь дело с моим велосипедом, нужно проявлять высокую
бдительность, а без велосипеда мне никак не обойтись - ведь приходится ездить по
своим полицейским делам и делать длинные концы, то туда, то сюда.
- Так вы собираетесь запереть меня в камере? И держать меня там в полной
изоляции от всего мира?
- Вы же сами слышали, что сказал инспектор! Он даже дал совершенно ясные
указания на этот счет.
Спроси, не шутка ли это все? подсказала Джоан.
- Это что, шутка, предпринимаемая с целью развлечения?
- Если вы воспримете это как шутку, я вам буду премного благодарен, - сказал
сержант вполне, как мне показалось, искренне. - Я буду вспоминать все с теплым
чувством. Это с вашей стороны было бы благородным жестом и несказанно достойным
деянием. Покойники обычно так не поступают.
- Что? Как вы сказали? Я не...
- Вспомните-ка о правилах истинной житейской мудрости, о которых я вам в частном
порядке рассказывал. Одно из этих правил гласит: все следует приспосабливать
себе на пользу, и вот сейчас, поскольку я следовал этому правилу, вы
превратились в убийцу... Инспектор требовал поимки преступника и заключения его
под стражу? Так? Так. А раз так, то что могло бы в мало-минимальной степени
благоприятно подействовать на его mal d'esprit, то есть, по-нашему, на его
дурное расположение духа и унылое состояние души? Поимка этого самого
преступника. И, к вашему личному несчастью, вам довелось оказаться в
непосредственной близости и рядомости в то самое время, когда я получал
инструкции, и то, что оказалось вашим несчастьем, для меня оказалось большой
удачей и счастливым случаем. И теперь ничего другого не остается, как вздернуть
вас за тяжкое преступление.
- Как это вздернуть? - вскричал я.
- А вот так - очень просто - подвесить за горлянку-горляночку на веревочке, и
пораньше, чтобы поспеть к завтраку.
- Это... это... это нечестно, - бормотал я, заикаясь, - это неправильно... это
несправедливо... это гадко... это просто жестокое злодейство!
Последние слова я, объятый ужасом, уже выкрикивал дрожащим, тоненьким голоском.
- Ну, что поделать - таковы требования жизни в нашем округе, - спокойно объяснил
сержант.
- Я буду сопротивляться, - закричал я, - я буду сражаться за жизнь до смерти, я
буду бороться и биться за свое существование, даже если при попытке сохранить
свою жизнь я ее потеряю!
Сержант сделал успокаивающий жест рукой, словно отмел все, что я сказал. Потом
достал откуда-то курительную огромных размеров трубку и воткнул ее во что-то у
себя на лице. Трубка торчала как топорик, повернутый лезвием вверх.
- Так вот, касательно до велосипеда, - произнес сержант, приведя трубку в
дымящее состояние
- Какой еще велосипед?
- Как какой? Мой велосипед, чей же еще? Если я не выполню указаний и не помещу
вас в заключение в камеру, создаст ли это для вас большие неудобства? Мною
руководит не сугубо эгоистическое желание потакать своим прихотям, а
беспокойство о своем велосипеде. Стена этой комнаты - совсем не подходящее место
для моего велосипеда, ему будет крайне неприятно прислоняться к такой стене.
- Я не буду возражать, если меня не поместят в камеру, - заверил я сержанта
очень спокойным голосом.
- Вы можете пребывать где-то поблизости на условиях временного освобождения изпод
стражи до тех пор, пока мы не выстроим на заднем дворе эшафот. Для
свободного перемещения вы получите особое разрешение, подтвержденное
соответствующей бумагой.
- В таком случае, почем вы знаете, что я не воспользуюсь первой же возможностью
и не совершу побег? - задал я свой вопрос, полагая, что мне совсем не помешало
бы для обретения уверенности в успехе побега знать мысли и намерения сержанта.
Сержант улыбнулся мне, насколько позволял ему улыбаться вес огромной трубки.
- А вот этого вы и не совершите, - проговорил он сквозь зубы, сжимающие
трубку. - Во-первых, это было бы бесчестно, а во-вторых, даже если бы это было
вполне честным актом, то вас легко было бы выследить по следу, оставляемому
вашим задним колесом, и к тому же, в дополнение ко всему, полицейский Лисс без
сомнения и безо всякой посторонней помощи перехватил бы вас еще до того, как вы
достигли бы границ нашего округа. И для этого совсем не нужен ордер на арест.
Некоторое время мы сидели молча, погруженные в свои мысли: сержант наверняка
размышлял о своем велосипеде, а я - о своей надвигающейся смерти.
Кстати, подала Джоан свой голос, насколько мне помнится, наш друг сержант
заявлял, что по закону нас нельзя и пальцем тронуть по причине твоей врожденной
анонимности.
Совершенно верно! вскричал я молча, про себя. У меня это совершенно вылетело из
головы!
Но учитывая нынешнее состояние дел, боюсь, это будет не более чем академический
вопрос.
И тем не менее об этом стоит упомянуть, сказал я.
О Господи, ну конечно!
- Кстати, - обратился я уже к сержанту, - вы нашли украденные у меня
американские часы?
- Дело о часах рассматривается, и ему уделяется должное внимание, - сказал
сержант официальным тоном.
- А вот вы припоминаете, что некоторое время назад заявили мне, что я вроде бы
здесь вовсе и не присутствую, потому что я безымянен и бесфамилен, а раз так, то
моя личность невидима для закона и правоохранительных органов?
- Да, я говорил такое.
- В таком случае, как же тогда меня можно повесить за убийство, которое,
предположим, я бы даже и совершил? Повесить без суда, без предварительного
расследования, без слушания дела в присутствии должностного лица, отвечающего за
общественный порядок, без соответствующего предупреждения?
Говоря все это, я внимательно следил за выражением лица сержанта - я видел, как
он вынимает свою топорообразную трубку изо рта, как хмурит лоб, как пролегают на
его челе беспокойные складки, как заламываются брови в хитрых конфигурациях. Я
видел, что сержант очень серьезно обеспокоен моими словами. Он бросил на меня
темный взгляд, потом послал еще один, мрачнее предыдущего, потом еще один, - он
давил на меня своими сгущенными взглядами, посылая их один за другим вслед
первому.
- Однако это ж надо, - пробормотал сержант.
Несколько минут Отвагсон молчал, очевидно, полностью посвятив себя обдумыванию
моих протестов и доводов. Он хмурился, все лицо его сморщилось, отчего кровь
отхлынула от его лица, и стало оно вида черного и ужасного.
Наконец он заговорил:
- Вы, не испытывая никаких сомнений, утверждаете, что вы безымянны?
- Во мне никаких сомнений нет, я совершенно в этом уверен.
- А может быть, вас зовут Мик Барри?
- Нет.
- Шарлемань О'Киффи?
- Нет.
- Сэр Джастин Спенз?
- Нет, нет.
- Кимберли?
- Нет.
- Джозеф Поу?
- Нет.
Сержант еще долго продолжал перечислять имена и фамилии, на каждую из которых я
отвечал "нет". В конце концов он заявил:
- Неслыханное отречение и денонсация! - Сержант провел своим красным платком по
лицу, собирая скопившуюся на нем влагу. - Поразительное дело - настоящий параддемонстрация
всяческого отрицания!
Сержант испробовал на мне еще пару десятков имен и на каждое получал мое
неизменное "нет".
- Да, странно, - медленно проговорил он. - Вы отказались от всех известных мне
имен белых людей, и теперь остаются лишь имена чернокожих и прочих кожих. А
впрочем... вас случайно не Байроном величают?
- Нет, нет и еще раз нет.
- Какой блин у нас получается, совсем комом, - мрачно и печально сказал сержант.
Он низко наклонил голову, сложился почти вдвое, наверное для того, чтобы дать
возможность тем доподлинным мозгам, которые имелись у него в задней части
головы, тоже принять участие в размышлении.
- О святые страдальцы господа сенаторы! - пробормотал Отвагсон.
Похоже, победа за нами!
Подожди, мы еще не дома, в тепле и уюте, ответил я.
И тем не менее думаю, мы можем немного расслабиться. Судя по всему, он никогда
ничего не слышал о синьоре Бари, златогласом попугайчике-певуне из Милана.
Время для таких игривых замечаний выбрано неудачно, довольно резко оборвал я
Джоан.
Ничего он никогда не слышал и о Лейфе Рыжебородом, хотя тот совершил множество
достойных дел - открыл, например, Гренландию. Ну да пусть его.
- Какая, однако, загвоздка! - вскричал вдруг сержант, вскочил на ноги и нервно
зашагал по комнате из угла в угол.
Прошагав так некоторое время, он объявил:
- Я полагаю, что данное дело может быть успешно приведено к завершению и
оформлено должным образом.
Мне не понравилась появившаяся у него на лице улыбочка.
- Да, это верно, - начал свои пояснения сержант, - что, будучи безымянным, вы не
можете совершить преступления и что правая рука закона, невзирая на степень
вашей криминальности, не может вас и пальцем тронуть. Все, что вы делаете, - это
ложь, и обман, и иллюзия, и все, что с вами происходит, - это на самом деле
неправда, потому что с вами ничего происходить не может.
Я кивал головой в знак полного с ним согласия.
- По этой причине, - продолжал вести свои разъяснения дальше сержант, - мы можем
взять и повесить вас, и оставить вас висеть до полного исчезновения в вас
признаков жизни, а поскольку с вами так или иначе ничего происходить не может,
то вы вроде как и не будете и повешены, а раз так, то не нужно делать никаких
записей в книге регистрации смертных казней и смертей. Та смерть, которой вам
придется умереть, вовсе даже и не смерть - сама по себе смерть, так или иначе,
феномен, в лучшем случае, ничтожный, - а просто антисанитарное состояние,
временно имеющее место на заднем дворе, некое несуществующее ничто,
нейтрализованное, отмененное и признанное недействительным через асфиксию,
лишение воздуха и перелом спинного хребта в шее. Вот если я скажу, что вас, так
сказать, пристукнули на заднем дворе, и это не будет являться ложью, то точно
также будет правдой сказать, что ничего вообще с вами и не произошло.
- Иначе говоря, если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что раз у меня
нет имени, то я не могу умереть, а раз так, вас нельзя привлечь к
ответственности за причинение мне смерти, даже если вы и в самом деле меня
убьете?
- Да, в целом вы представили дело правильно, - сказал сержант.
Я почувствовал такую глубокую печаль и потерянность, что на глаза навернулись
слезы, а в горле стал комок непередаваемой, мучительной и трагической жалости к
самому себе. И одновременно я ощутил со всей остротой каждую живую частицу
своего существа, жаждущую жить. Жизнь, во всей ее реальности, билась, почти с
болезненной напряженностью, в кончиках моих пальцев, я, как никогда ранее, остро
воспринимал прекрасную реальность своего теплого лица и живую подвижность своих
конечностей, преисполненных собственной жизни, и энергично бегущую по моим венам
здоровую, красную кровь. Мысль о том, что придется со всем этим расстаться безо
всякой на то веской причины, что эта маленькая вселенная должна рассыпаться и
стать прахом, была столь тосклива и горька, вызывала столь траурную жалость к
самому себе, что и думать о том, что о ней надо думать, было непереносимо
тяжело.
Следующим важным событием, произошедшим тогда в комнате, было вхождение в нее
полицейского МакПатрульскина. Грузно войдя, он почти строевым шагом направился к
стулу, уселся на него, вытащил свой черный блокнот и принялся просматривать
записи, сделанные им собственноручно, губы его при этом вытянулись вперед и
стали похожи на затянутую веревкой горловину мешка.
- Ну что, снял показания? - спросил сержант.
- Снял, - скорее промычал, чем ответил МакПатрульскин.
- Хорошо, читай их вслух так, чтобы я слышал, читай до тех пор, пока я все не
услышу и не сделаю умственные сравнения во сокровенной части моей, сокрытой от
взоров внутренней головы.
МакПатрульскин зорко всмотрелся в свои записи[37 - Благодаря тому, что мне
случайно, но очень быстро удалось просмотреть записи полицейского
МакПатрульскина, я имею возможность привести цифры показаний, снятых за неделю;
по, надеюсь, вполне очевидным и понятным причинам цифры произвольны, но реально
отражают изменения:первичные показания: 10,2; 10,2; 9,5; 10,5; 12,6; 12,5;
9,5показания по лучу: 4,9; 4,6; 6,2; 4,25; 7,0; 6,5; 5,0показания по рычагу:
1,25; 1,25; 1,7; 1,9; 3,73; 2,5; 6,0причины понижения (если таковые имеются) по
времени:свет 4,15; свет 18,6; свет 7,15 (со сгустками); ноль; тяжелый 21,6;
чернота 9,0; чернота 14,45 (со сгустками)].
- Десять целых, пять десятых, - объявил он
- Так, значит десять целых, пять десятых, - повторил сержант. - А каково было
показание по лучу?
- Пять целых, три десятых.
- А по рычагу?
- Две целых, три десятых.
- Две целых, три десятых? Это высоко, - задумчиво проговорил сержант. Он вставил
костяшки кулака к себе в рот между желтыми зубами, похожими на зубья пилы, и
погрузился в тяжкий труд проведения сравнений в уме. Через несколько минут лик
его прояснился, и он обратился к МакПатрульскину:
- Зарегистрировано ли падение?
- Легкое падение в пять тридцать.
- Пять тридцать? Это довольно поздно, если падение было небольшим... А ты
засыпал уголь в отверстие?
- Засыпал, - сообщил МакПатрульскин.
- Сколько?
- Три с половиной килограмма.
- Правильно засыпал?
- Правильно, как положено.
- А почему только три с половиной, а не четыре?
- Три с половиной было вполне достаточно. Ведь, помнишь, показания по лучу на
протяжении последних четырех дней постоянно падали. Я попробовал затвор, но он
был закрыт плотно и совершенно не болтался.
- Я бы все-таки положил восемь, но если затвор прочно закрыт, тогда можно
считать, что нет места для боязливого беспокойства.
- Абсолютно никакого, - подтвердил МакПатрульскин.
Сержант вычистил лицо от каких бы то ни было следов раздумий, поднялся со стула
и похлопал своими пухлыми руками по нагрудным карманам.
- Ну что ж, - пробормотал он, наклоняясь, чтобы прицепить защепки на брюки у
щиколоток. - Я отправляюсь туда, куда я отправляюсь, - сообщил сержант,
обращаясь вроде бы и ко мне, и к МакПатрульскину, - а ты выйди со мной на пару
минут наружу в экстерьер, - добавил он, на этот раз обращаясь непосредственно к
МакПатрульскину, - и я тебе сообщу нечто, касающееся недавно имевших место
событий в официальном порядке.
Они вышли из комнаты, оставив меня в грустном и безрадостном одиночестве.
МакПатрульскин скоро вернулся, но в его отсутствие, хотя длилось оно весьма
малое и совсем непродолжительное время, я чувствовал себя очень сиротливо. Войдя
в комнату, МакПатрульскин тут же дал мне помятую сигарету, которая, когда я взял
ее, еще сохраняла тепло его нагрудного кармана.
- Надо полагать, что вас все-таки того, вздернут, - учтиво сказал он.
Не будучи в состоянии промолвить и слово, я лишь закивал головой.
- Неподходящая пора года для этого, будет стоить бешеные деньги, - сочувственно
сообщил мне МакПатрульскин. - Вы даже себе представить не можете, сколько сейчас
дерут за доски.
- А что... просто дерево... с большими ветками, не подошло бы? -
полюбопытствовал я, поддавшись пустой и ненужной прихоти проявить чувство юмора.
Удивительно, что меня послушался мой язык.
- Нет, это было бы неприлично, но я доложу сержанту Отвагсону в приватной беседе
о вашем любезном предложении.
- Спасибо.
- Могу вам сообщить, что последнее по времени повешение в нашем округе имело
место тридцать лет назад. Тогда повесили исключительно известную личность по
фамилии МакДэдд. Ему принадлежал рекорд - более ста миль на одной шине без
единого прокола. Но из-за этого он и попал в неприятное положение. Нам пришлось
повесить велосипед.
- Повесить велосипед? - воскликнул я, пораженный.
- Дело было так. МакДэдд точил зуб на человека по фамилии Фиггерсон, острый зуб,
и было за что, но к этому Фиггерсону и близко не подходил. Он понимал, чем это
может закончиться, но однажды, при удобном случае, измочалил велосипед
Фиггерсона ломом. Тут уж, конечно, без драки обойтись никак не могло, и МакДэдд
с Фиггерсоном схлестнулись и крепко подрались, ну и этот Фиггерсон - такая
темная, в общем, личность, все в очках ходил, и на лицо темен, и волос смоль, -
в общем, этот Фиггерсон не дожил до того момента, чтоб узнать, кто же в этой
драке победил. Похороны и поминки были первоклассные, и похоронили его вместе с
его велосипедом. Вам когда-нибудь доводилось видеть гроб велосипедных очертаний?
- Нет, не доводилось.
- Могу вам сказать, что сделать такой гроб - ох как непросто. Тонкая работа
нужна. Только первоклассному столяру справиться, и ведь надо было все сделать не
на тяп-ляп, а солидно - тут тебе и руль, и педали, и все прочее. А убийца был,
можно сказать, закоренелый преступник, и мы долго не могли его поймать, никак не
могли узнать, где он себя прячет, по крайней мере свою основную часть. Нам
пришлось арестовать его велосипед в придачу к нему самому, а перед тем мы целую
неделю держали их под скрытным наблюдением, хотели точно выяснить, где именно
находится главная часть МакДэдда. Нам нужно было удостовериться, не пребывает ли
большая часть велосипеда в брюках МакДэдда pari passu - вы ухватываете смысл
моих высказываний?
- Рассказывайте, рассказывайте, что же дальше произошло?
- Сержант вынес свое решение после целой недели наблюдений, а его положение,
надо вам сказать, было болезненно до крайности, потому что он близко
приятельствовал с МакДэддом, не в рабочее время, конечно. Сержант признал во
всем виновным велосипед, ну и велосипед повесили. В регистрационной книге мы
сделали запись nolle prosequi в отношении другого обвиняемого. Сам я на
экзекуции не присутствовал, потому что я весьма чувствительный человек и желудок
мой исключительно реакционный[38 - МакПатрульскин имеет в виду, что его желудок
реагирует на всякие неприятные вещи, иначе говоря, производит слово
"реакционный" от слова "реакция" в значении "реагирование". (Прим. пер.)].
МакПатрульскин поднялся со своего места, направился к буфету и вытащил свою
музыкальную шкатулку, производящую звуки столь эзотерически утонченные, что
внимать им мог лишь он сам. Усевшись снова на стуле, он просунул руку в
приделанные к инструменту ремешки и начал развлекать себя своей музыкой. То,
какую именно музыку он играл, можно было приблизительно определить по выражению
его лица. А выражение то было простецкого, отнюдь не утонченного довольства, что
наверняка являлось свидетельством того, что слушал-играл он громкие, шумливые
деревенские, буйные матросские и задорные, крепкие походные песни. Тишина в
комнате была столь необычно полной, что начало этой тишины казалось звенящим по
сравнению с тем абсолютным отсутствием звуков, которое установилось в ее конце.
Неизвестно, сколь долго продолжалось это жуткое вслушивание в тишину. Глаза мои,
уставшие от бездеятельности, закрылись, как двери пивной в десять вечера. Когда
они снова раскрылись, я узрел, что МакПатрульскин прекратил свою музыкальную
деятельность и явно готовил отстиранное белье и свои воскресные рубашки для
прокатывания. Для этой цели он выкатил огромный проржавелый отжимной каток,
прятавшийся в темном углу, снял укутывавшее его старое одеяло и теперь
подкручивал прижимную пружину, крутил маховик и вообще приводил машину в рабочее
состояние. Движения его рук были очень уверенными и ладными.
Закончив подготовку отжимной машины, МакПатрульскин направился к шкафу и
принялся вынимать из ящиков разные небольшие предметы: батарейки, инструмент,
похожий на миниатюрные вилы, какие-то стеклянные цилиндры с проводами внутри,
лампы допотопной конструкции и другие уже совсем непонятные штуки. Все вынутое
он приспособил к отжимному катку, и, после того как он завершил их установку,
каток этот походил скорее на грубо сработанный научный прибор непомерных
размеров и непонятного назначения, а не на простое устройство для отжимания воды
из выстиранного белья.
День к этому времени уже превратился в вечер, а солнце вот-вот должно было
спрятаться за горизонт на охваченном закатным пожаром западе и готовилось
окончательно забрать с собой свой солнечный свет. МакПатрульскин продолжал
цеплять все новые аккуратно сделанные предметы на каток, а к металлическим
ножкам и другим местам он подсоединял неописуемо хрупкие на вид и изящные
стеклянные приборы. Когда он наконец закончил работу, комната почти полностью
погрузилась в темноту, а из руки МакПатрульскина, в которой он держал какой-то
инструмент, время от времени тыкая им в машину, вылетали голубые искры.
Под катком я приметил черный ящичек, к которому были подсоединены цветные
проводки, а привлек он мое внимание производимыми звуками, похожими на тиканье
часового механизма. Ящик этот располагался в центре какого-то затейливого
устройства, явно изготовленного из чугуна. Надо признать, что весь каток являл
собою самое затейливое устройство из всех, виденных мною, и ничуть не уступал по
сложности конструкции паровой молотилке, если заглянуть внутрь нее.
Проходя мимо стула, на котором я сидел, и наверняка направляясь за какой-то еще
одной нужной ему деталью, МакПатрульскин глянул на меня и обнаружил, что я не
сплю и смотрю на него.
- Если вы обеспокоены тем, что темно, сообщаю вам, - учтиво сказал
МакПатрульскин, - что я хорошо вижу в темноте, но тем не менее я сейчас засвечу
свет, затем прокатаю его в катке с целью развлечения и отыскания научной истины.
- Мне показалось, вы сказали, что прокатите свет в катке. Я не ослышался?
- Нет, не ослышались. Подождите - и сейчас все увидите.
Что именно сделал он в следующее мгновение, я установить не мог по причине
мрака, но где-то внутри катка засветился жутковатый огонек. То был точечный
огонек, который просто светил и ничего не освещал, и свечение его не было похоже
на электрическое; он не был ни круглым, ни вытянутым. Он не подрагивал, как
огонек свечи, но и не был совершенно неподвижен. Такой огонек у нас в стране не
увидишь, возможно, его произвели где-то за границей, используя особое сырье. То
был какой-то весьма мрачный и темный огонек, и скорее можно было сказать, что то
был и не огонек вовсе, а просто пятнышко на катке, лишенное темноты.
Дальше произошло нечто удивительное. Я видел силуэт МакПатрульскина, копающегося
у отжимочной машины. Его ловкие руки что-то подкручивали и закручивали.
МакПатрульскин время от времени нагибался и возился с чем-то в нижней части
своей странной железной машины. Затем он выпрямился во весь рост, обрел свои
собственные размеры - пока он склонялся, то казался совсем маленьким - и стал
крутить какое-то колесо. Крутилось оно очень медленно и неохотно, издавая
громкий скрип, наполняющий собою все вокруг. Как только МакПатрульскин начал его
крутить, тот необычный огонек стал менять свой вид и местоположение, но описать
эти изменения исключительно сложно. С каждым скрипом колеса огонек становился
все ярче и плотнее по наполненности светом и подрагивал при этом исключительно
мелкими, едва заметными подрагиваниями, которые становились все быстрее, так что
в конце концов установилось нечто вроде невероятно быстрого биения,
происходившего внутри некоего очень малого пространства, ограниченного наиболее
далеко друг от друга разошедшимися подрагиваниями. Свечение становилось по тону
все холоднее и все сильнее, и его мощный фиолетово-синеватый блеск настолько
засветил внутренний экран моих глаз, что когда я отвел взгляд в сторону, чтобы
сохранить неповрежденным зрение, мне продолжало казаться, что это гадкое
свечение по-прежнему и с такой же интенсивностью проникает ко мне в глаза.
МакПатрульскин продолжал крутить ручку колеса и вдруг, к моему дикому ужасу, от
которого у меня внутри сделалось невыносимо тошно, свечение словно бы взорвалось
и исчезло, и одновременно раздался страшный перепонколомаюший крик - крик,
который никак не мог бы вырваться из человеческой груди.
Я едва не упал со стула и удержался лишь на самом его краешке. Так я и сидел,
застыв без движения, и с непреходящим испугом смотрел на темный силуэт
МакПатрульскина; тот снова присел, уменьшившись в размерах, и что-то делал с
маленькими, научно-приборными добавлениями к отжимочной машине - что-то опять
подкручивал, приводил в порядок, производил текущий ремонт - и все это почти в
кромешной тьме.
- Ччччччччч-то э-тттттттто был за крик? - выдавил я из себя заикательно.
- А это я вам скажу сразу после того, как вы проинформируете меня касательно до
того, какие слова были выкрикнуты. Что, по вашему мнению, прозвучало в крике?
Еще до того, как МакПатрульскин задал мне вопрос, я уже ломал себе голову над
тем, что же такое послышалось в этом крике. Голос, который не мог принадлежать
никакому земному существу, действительно что-то выкрикнул, но так быстро, что
трех или четырех слов, слившихся в едином вопле, разобрать не удалось. Разные
фразы выплывали у меня в голове, и каждая из них вполне походила по звучанию на
набор звуков, вырвавшихся в страшном вопле. Все эти фразы были самыми обычными,
мне часто доводилось слышать подобные, когда их выкрикивали по разным поводам:
Пересадка на Шилела! Гол! Два один! Смотрите под ноги! Кончай его! Но я был
уверен, что в услышанном мною крике прозвучали совсем другие слова, не такие
глупые и тривиальные, потому что крик этот меня взбудоражил и напугал чем-то
скрытым, но исключительно важным и жутко сатанинским.
МакПатрульскин смот
...Закладка в соц.сетях
