Жанр: Драма
Через кладбище
...а могильных дел, затрясло.
Оскар Уайлд лежал в гробу совершенно целый, нисколько не тронутый тлением. Черный
сюртук расползся, уголки воротничка почернели, но широкий лоб мертвеца был чистым и
белым, а на полных, несколько обвисших щеках даже розовел румянец.
Паша-то был к этому готов и довольно хихикнул - в кои-то веки нервы у него оказались
крепче, чем у помощника:
Прекрасен рыцарь, что, сраженный.
Упал меж тростников,
И рой рыбешек возбужденный
Уж к пиршеству готов.
- Это про нас с тобой. Мы ведь готовы к пиршеству, а, Кротик?
- Чего это он? Чисто Ленин в мавзолее, - произнес специалист небывало длинную для
него реплику.
- Необъяснимый феномен, зарегистрированный еще в 1909 году, когда останки
переносили сюда с кладбища Баньо. Думали, остался один скелет, а классик всех удивил.
Оказался нетленным, будто святой угодник. При этом умирал-то некрасиво. Когда испустил
последний вздох, изо всех дырок полилось, даже из ушей. Очень неэстетично умер, для эстета.
Может, потому и не прогнил, что вся дрянь сама собой вытекла? Ну, а что белый-румяный, это
любовничек постарался, Бобби Росс. Подгримировал. Перезахоронением он командовал.
Кстати, Бобби должен быть где-то рядом, его похоронили здесь же.
Паша посветил вокруг - и точно: в луче вспыхнул крутой бок амфоры, стоявшей у
изголовья гроба.
- Золотая? - потянулся к ней Крот.
И паж, прелестный и нарядный,
Поблизости лежит.
Чернее ночи ворон жадный
Над ним кружит, кружит, -
пробормотал Паша, размышляя, не прихватить ли и урну с прахом Росса. Да ну ее. Кому
теперь интересен какой-то Бобби Росс? Только лишняя тяжесть.
- Туфта, - разочарованно протянул Крот, взвешивая амфору. - Латунь.
А про Оскара Уайлда сказал:
- Артист Золотухин.
В самом деле похож, удивился Леньков, с любопытством разглядывая "спонсора". Одно
лицо.
- Освободи руку. Левую, - велел Некрофорус, волнуясь всё сильней - но теперь уже
не от впечатлительности, а по серьезному поводу. Операция приблизилась к критической точке,
подошла вплотную к моменту истины.
Полгода назад, работая в лондонском архиве, Паша наткнулся на письмо одного из тех
пятнадцати человек, кто 3 декабря 1900 года провожал в последний путь тело опозоренного
изгоя. Фигура Оскара Уайлда давно интересовала Пашу - он уже не первый месяц описывал
над бедным гомиком круги, как тот черный ворон из баллады.
Персонаж культовый, последователей масса, любая оставшаяся от классика реликвия
продается за большие деньги, счет идет на десятки тысяч фунтов. И это обычные безделушки, а
между тем, как явствовало из мемуаров, любитель зеленых гвоздик носил на мизинцах два
уникальных кольца с крупными изумрудами. Он верил, что одно из них (с правой руки)
приносит ему удачу, а второе (с левой) - несчастья. Поскольку без горя не бывает радости,
Уайлд никогда не расставался с обоими перстнями. Разумеется, пока сидел в каторжной
тюрьме, пришлось обходиться без талисманов, но, едва вышел на свободу, нацепил их опять.
Многие мемуаристы с удивлением отмечают, что изгнанник не продал и не заложил свои
изумруды, даже когда остался без гроша. Сидел в уличных кафе, потягивал абсент и ждал, пока
мимо пройдет кто-нибудь из многочисленных парижских знакомых, чтоб заплатить за него по
счету. Иногда ожидание затягивалось. Фредерик Бутэ вспоминает, как видел Уайлда в кафе на
бульваре Сен-Жермен под проливным дождем. Писатель сидел в полном одиночестве,
вымокший насквозь, в обвисшей шляпе, но всё равно царственный: массивным подбородком он
опирался на набалдашник трости, на пухлых мизинцах посверкивали изумрудные скарабеи, а
жест, которым Уайлд подозвал знакомца, был исполнен изящества и величия.
Куда подевались перстни потом - вот что занимало Некрофоруса. В музеях их не было,
на аукционах ни разу не всплывали. Уж не лежат ли они в гробу на кладбище Пер-Лашез?
Письмо некоего Сибилла Хэмптона, пришедшего на похороны скандально знаменитого
писателя из любопытства, блестяще подтвердило эту гипотезу - во всяком случае,
наполовину.
Из опубликованных записок других участников траурной церемонии известно, что подле
вырытой могилы произошел неприятный инцидент - неприятный до такой степени, что эти
благовоспитанные господа, будто сговорившись, предпочли его не описывать. По их туманным
свидетельствам можно лишь понять, что ненавидимый всеми лорд Альфред Дуглас,
hommefatal погубивший бедного Оскара, устроил какую-то безобразную сцену.
Один лишь мистер Хэмптон, не связанный с покойником никакими узами, с упоением
сплетничает о случившемся в письме своей лондонской приятельнице. Потирая рукой
пылающий лоб, Паша читал: "...О том, что случилось далее, я могу поведать только Вам, ибо
знаю, мой милый друг, что Вы с Вашим тактом сумеете сохранить этот неаппетитный
эпизод в тайне - таков уговор, заключенный дамами и джентльменами, присутствовавшими
на похоронах, что вполне разумно, ест учесть нездоровый интерес, проявляемый определенной
частью прессы ко всему, что связано с именем злополучного мистера Vailida. Итак, как я уже
писал, "богоподобный Бози" (говорят, именно так покойник называл своего эфеба) появился на
кладбище с опозданием. Это не помешаю ему разразиться громогласными рыданиями. Меня
чуть не стошнило, когда сей вульгарный господин (и это сын маркиза Квинсберри!) спрыгнул в
яму и стал орать, чтобы его закопали вместе с "обожаемой Саломеей". В конце концов,
разумеется, вылез, но не ранее, чем облобызал мертвеца в губы - как выражается мой лакей
Тоби, "взасос". К этому времени все присутствующие исполнились столь глубокого
отвращения к молодому фигляру, что никто даже не возразил, когда он сдернул с правой руки
покойного изумрудный перстень и торжественно водрузив его себе на палец, воскликнув:
"Теперь мы с тобой навек обручены!.".."
С правой - это, стало быть, Кольцо Счастья, лихорадочно соображал Леньков. У лорда
Альфреда губа была не дура. Только удачи ему перстень все равно не принес. Бози быстро
спустил наследство, доставшееся от папеньки, и умер в бедности.
В описи скудного имущества, оставшегося от этого Дориана Грея, никакого изумрудного
перстня Некрофорус не обнаружил. Наверняка попало в какой-нибудь ломбард, а оттуда кануло
в безвестность.
Выводы получались прямо-таки головокружительные.
Во-первых, второе кольцо почти наверняка до сих пор находится в могиле на Пер-Лашез.
Трудно предположить, чтобы добропорядочный Бобби Росс, руководивший перезахоронением,
взял его на память, последовав примеру ненавистного Бози.
А во-вторых, налицо была уникальнейшая ситуация, о которой коллекционеры незаконно
добытых реликвий могут только мечтать. Обычно они вынуждены хранить свои сокровища в
тайне от всех. Такую вещь нельзя перепродать, нельзя официально завещать, да и
показывать-то можно разве что какому-нибудь близкому человечку. А тут всё по-другому.
Клиент покупает у Паши перстень из гроба, а всем объявляет, что разыскал изумруд,
доставшийся Дугласу. Гениально! Двойной, нет, тройной прайс гарантирован!
Несколько месяцев Леньков потратил на поиск правильного клиента и в конце концов
вышел на мистера Ринальди из Лос-Анджелеса, владельца сети гей-отелей и
трансвестит-клубов. Тот аж затрясся, когда узнал, какой товар ему предлагают. Теперь Паша
раскаивался, что запросил всего лимон. Вполне вероятно, что старый педрила дал бы и больше.
Как миленький, примчался в Париж. Сидит в своем "Крийоне", ждет, роняет слюни. Вот что
надо сделать, пришла Паше в голову светлая мысль. Прикинуться, будто разговор шел не про
баксы, а про евро. А что такого? Франция - территория евровалюты, всё нормально. Или
скакнуть на фунты стерлингов? "Спонсор" ведь англичанин.
- Дай. Я сам, - отрывисто прошептал Некрофорус, отпихивая Крота.
Есть! Ей-богу есть!
Пухлые руки мертвеца были сложены не на груди, а почему-то внизу живота, словно у
футболиста во время штрафного удара, и на левой ярко вспыхнула зеленая искра. Как огонек
такси, подумал Паша, которого что-то повело на метафоры.
- Живем, Кротик, живем! - взвизгнул он. - Кусачки давай! - А к Уайлду обратился
по-английски. - Nor shall I take aught from thee but that little ring that thou wearest on the finger of
thy hand .
Но резать сустав не пришлось. Перстень с поразительной легкостью соскочил с
мумифицировавшегося пальца.
И вот Леньков уже светил фонариком на изумрудного скарабея, в спинке которого были
вырезаны какие-то знаки - кажется, каббалистические.
Надел кольцо себе на безымянный. Оно было малость великовато, и он сжал кисть.
- Нюхал? - засмеялся Паша и сунул под нос напарнику свой чахлый кулак. - Лимон
зеленый, семейство цитрусовых.
Про то, что лимон теперь будет не зеленый, а британский, Кроту знать необязательно. В
"Крийон" на встречу с мистером Ринальди он не пойдет. Ни имени клиента, ни названия
гостиницы могильному специалисту Паша не сообщил, да тот и не интересовался.
В порыве эйфорической легкомысленности Некрофорус любовно похлопал покойника по
накрашенной щеке.
И шарахнулся - так, что приложился затылком о каменную плиту.
- Ты чё?
- Нет, ничего... - пролепетал Леньков. - Уходим. Ему показалось, что щека теплая. И
упругая.
К себе в "Гранд-отель" он вернулся в половине четвертого. Позвонить мистеру Ринальди
обещался в восемь, так что была возможность немного поспать после удачной, но нервной
ночи.
Лежа в кровати, Некрофорус рассматривал зеленого скарабея и понемногу успокаивался.
Должно быть, гример положил на лицо мертвеца толстенный слой косметики. За столетие она
спрессовалась, обрела смолообразность, вот и пружинит. А нагрелась от электрического луча.
Никакой мистики.
И на душе у триумфатора сделалось хорошо. Сладостно зевнув, он оглядел лепной
потолок. Вообще-то каморка каморкой, из разряда "бедненько, но чистенько". А стоит, зараза,
тысячу баксов. Ничего не поделаешь - если хочешь иметь приличный гонорар, надо уметь
себя подать. Мистер Ринальди вчера на Пашино небрежное: "Встретимся у меня в
"Гранд-отеле", в фойе" ответил уважительным "wow!". В мягчайших креслах, под ар-маньяк и
сигарку, договорились по финансовым условиям изящно, без торговли.
Паша поставил будильник на полвосьмого, раскрыл томик с уайлдовскими пьесами - на
первой попавшейся странице. Прочел:
"Паж Иродиады: Поглядите на луну. У луны очень странный вид. Можно
подумать, что это женщина, которая поднимается из могилы. Она похожа на мертвую
женщину. Можно подумать, что она ищет мертвых.
Молодой сириец: Очень странный у нее вид. Она похожа на маленькую
принцессу! под желтым покрывалом, с серебряными ножками. Она похожа на
принцессу, у которой ножки словно два белых голубя... Можно подумать, что она
танцует.
Паж Иродиады: Она словно женщина, которая умерла. Она движется очень
медленно. Как медленны ее движения".
Взглянул в окно. Там светила луна, но саму ее было не видно.
Некрофорус отложил книгу. Уснул.
Ему приснилась полная, грациозная женщина в прозрачных шелках, исполняющая
странный танец. Она то воздевала к небу голые руки, то склонялась к земле, то вдруг начинала
бешено и страстно трясти бедрами.
Играла музыка - какая-то двусмысленная. Вроде бы наполненная любовным томлением,
а в то же время страшноватая. И очень-очень знакомая, только Паша всё не мог узнать
мелодию.
ПотомтанцовщицаповернуласькЛеньковуспи-ной, опустилась на колени и подняла что-то
с пола. Изогнувшись всем телом, показала ему серебряное блюдо, на котором лежала
отрубленная косматая голова. Паша постарался ее особо не рассматривать.
Нормальная декадентщина, сказал он себе бодрясь. Образ навеян знаменитой
фотографией, где пидер Оскар изображает танцующую Саломею. Вместо головы муляж.
Тут пошел крупный план, как в кино, и гипотеза подтвердилась. Некрофорус увидел перед
собой румяное лицо классика с капризно отвисшей губой. Распозналась и мелодия. Оскар
Уайлд пропел голосом артиста Золотухина: "У меня жена-а, й-эх, красавица. Ждет меня-а
домо-о-о-ой, ждет, печа-алится". И, опустив длинные накрашенные ресницы, зашептал -
какую-то цитатную мешанину из Кольриджа, "Саломеи" и еще черт знает откуда:
- She had dreams all yesternight of her own betrothed knight... Принял ты любви залог,
нас венчал Двурогий Бог... Это в твои уста я влюблена. Твои уста словно алая лента. Они
словно гранат, рассеченный ножом из слоновой кости. Позволь мне поцеловать твои уста. Они
словно киноварь, что моабиты добывают в копях Моава. Они словно лук персидского царя,
украшенный киноварью, а на концах у него - кораллы. Дай!
- Еще чего, - буркнул Паша, отстраняясь.
Он не то чтобы сильно испугался, но сделалось неприятно.
- А как же перстень, нас венчавший? - снова перешло на стихи видение. - И то
касание щеки? Обет, безмолвно прозвучавший у снятой гробовой доски? Мы не расстанемся с
тобой. Дай мне поцеловать твои уста!
Сон был такой несуразный, что Леньков его дальше и смотреть не стал. Перевернулся на
другой бок, обхватил покрепче подушку и до самого будильника спал уже безо всяких
сновидений.
Сидя у телефонного аппарата, Некрофорус разглядывал Артефакт, вертел рукой то так, то
этак, но в пасмурном свете раннего утра изумруд сверкать не желал. Оставалось еще
полминуты. Паша собирался позвонить ровно в восемь, потому что пунктуальность - признак
профессионализма.
Но вот длинная стрелка "брегета" коснулась верхней точки циферблата.
Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи, - быстро натыкал Леньков десять цифр, поглядывая на
карточку (там было написано: "Joe Rinaldi, Crillon" и телефон гостиницы с номером комнаты).
Рассеянно потянул с пальца перстень - и вздрогнул.
Ночью скарабей свободно вертелся вокруг сустава, а теперь засел намертво. Рука что ли
опухла?
- That's you? - раздался в трубке жирный голос клиента. - Did it... did it go well?
- Perfect. Just perfect , - ответил Паша, лихорадочно дергая кольцо.
Проклятье! Оно и не думало слезать. При этом никакого отека на безымянном пальце не
наблюдалось.
- Have you got it? I mean, the... thing. You've got it?
Клиент не мог скрыть возбуждения, и это было замечательно. Переход с зеленого лимона
на англосаксонский был гарантирован, но как снять этого чертова жука? Вот идиотизм.
- Мыло! - воскликнул Паша.
- Pardon?
- Sure, I've got it. It's right here, on my finger. Oh, you wouldn't believe how very, very special
it feels , ворковал Леньков, двигаясь в направлении санузла. Включил воду, намазал палец
мылом - и шепотом выругался. - Shit!
Перстень не сдвинулся ни на миллиметр. У Паши на лбу выступила холодная испарина.
Shit! Shit! Shit!
Мистер Ринальди что-то спрашивал, не мог уразуметь, в чем дело, а запаниковавший
Некрофорус пытался оценить масштабы проблемы.
- Sorry. Cannot speak now. I'll get back to you , оборвал он кудахтанье американца и
отсоединился.
Быстро набрал номер мотеля, где ночевал напарник.
- Тут заморочка, - объяснил Паша на понятном Кроту языке. - Маленькая, но
реальная. Нужны твои золотые руки. Мигом сюда!
Но и золотые руки напарника не помогли. Протерзав Пашин палец минут десять, Крот
объявил:
- Тухляк. Резать надо.
Некрофорус в ужасе спрятал руку за спину.
- Ты чего?!
Зазвонил телефон - наверное, уже раз в пятый. Это нервничал в своем "Крийоне"
клиент. Трубку Леньков не снимал.
- Это ты чего. Лимон баксов!
- Да как я в больницу пойду? Что буду объяснять? Такое кольцо приметное! Весь
персонал соберется, звону будет!
- На хрена в больницу? - удивился Крот. - Чикну ножиком, и готово. Сунешь в пакет
со льдом.
Паша вспомнил тарантиновский фильм "Четыре комнаты", всегда казавшийся ему ужасно
смешным, и затрясся от страха.
- Разве тут в пальце дело? Это знаешь, какое кольцо? Залог любви, понял? - заорал
Некрофорус, которому вдруг вспомнился сон. - Не отпустит он меня!
- Кто?
- Румяный!
- Не гони. - Крот уже доставал из кармана складной нож. - Одеколон есть? Прижечь.
После пришьешь обратно. Фигня, Паш. У нас один мужик тоже топором себе...
Леньков аж завизжал:
- "После пришьешь!" Это ты меня пришьешь, козел!
Сдохну, точно сдохну, стучало у него в голове. От болевого шока, или кровь не свернется,
или еще от чего-нибудь. Сто процентов. Пальцем тут не отделаешься. Румяный сказал: "Мы не
расстанемся с тобой".
- Кротик, - жалобно сказал Леньков. - Давай объясним всё клиенту, а? Попрошу
отсрочки. Чтоб не гноился, дам скидку. Процентов десять, а?
Прокаливая лезвие огнем зажигалки, Крот спокойно сказал:
- Сто штук баксов? Будешь дурить, чикну в сердце. А потом сниму перстак без
одеколона. За сто штук - легко.
- Хорошо, - слабым голосом произнес Паша. - Я только в баре льду возьму. И вина
глотну для храбрости, ладно?
Он вынул из холодильника коллекционный "Дом Периньон" 1983 года. Заранее
приготовил - добычу обмывать.
Хлопнул пробкой, отпил прямо из горлышка. Поперхнулся.
- Давай, режь.
Когда же Крот склонился над пальцем, со всей силы стукнул его увесистой бутылкой по
макушке. Партнер без звука рухнул лицом на ковер, а Паша подхватил пиджак и кинулся вон из
номера.
Часа два просто метался по Парижу, плохо соображая, куда и зачем идет таким быстрым
шагом. Город Паша знал плоховато и довольно скоро утратил всякое представление о том, где
находится. Да это было и неважно.
В голове прыгал и бился панический вопрос: "Что делать? Что делать?" - и ответа на
него не существовало.
С Кротом, конечно, вышла труба, но это-то еще полбеды. Башка у могильщика крепкая,
бутылкой такую не проломишь. Полежит, очухается, встанет. Деловому партнерству, само
собой, конец. Но мести кладбищенского головореза можно не опасаться. Достаточно поменять
билет на обратный рейс, и Крот Некрофоруса никогда больше не увидит. У него даже нет
Пашиного телефона. Так что пугал Ленькова не Крот.
В тоскливый ужас вгоняла полоска желтого металла, от которой ледяными волнами по
всему телу шли пульсирующие сигналы. Было такое ощущение, что за утро кольцо сжалось еще
плотней. Паша со страхом посмотрел на плененный палец и увидел, что тот распух, сделался
багровым.
Леньков и не пытался найти этому явлению какое-нибудь научное объяснение.
Во-первых, всякий человек, профессионально занимающийся литературой, знает, что в мире
полно чертовщины. А во-вторых, слишком уж недвусмысленен был ночной сон.
Когда, в очередной раз свернув за угол, Некрофорус увидел перед собой ограду кладбища
Пер-Лашез, он нисколько не удивился, скорее испытал облегчение. Судя по всему, шефство над
отчаявшимся кандидатом наук взяла какая-то неведомая сила, приведшая его именно туда, куда
следовало.
Нервной трусцой, задыхаясь, Паша пересек некрополь и оказался у 89-го участка.
Могилу Оскара Уайлда было видно издалека - около нее толпились туристы. Одни
щелкали фотокамерами, другие стояли, уткнувшись носом в путеводители, а двое гомосеков в
одинаковых гавайских рубашечках, опустились на колени и самозабвенно целовали памятник.
Время от времени они подмазывали губы ярко-алой помадой и вновь принимались чмокать
грязно-белый камень.
Паша сосредоточенно смотрел на красные колечки, которыми был испещрен постамент, и
всё дергал себя за кольцо. Почему-то он был уверен, что ответ придет сам собой.
Он сделал шаг вперед, поближе к Сфинксу, и вдруг почувствовал, что перстень чуть-чуть
прокручивается. Снять его все равно было невозможно, но давление явно ослабло.
- Scusi, - протиснулся мимо Некрофоруса один из целовальщиков - ему нужно было
чмокнуть сфинкса в ступню.
Пришлось отступить назад - и в ту же секунду кольцо опять сжалось, определенно
сжалось!
Тут-то Леньков наконец и понял, что нужно делать.
Какие понадобятся инструменты, Паша знал - слава Богу, не один год проработал бок о
бок со специалистом. В слесарном магазине купил портативную циркулярку "Лазарро",
которой можно резать даже камень, еще взял два специальных домкрата, титановую лопатку,
электроотвертку. Тента, конечно, не нашел, но вместо него взял суперлегкую палатку фирмы
"Рейнфорест" - такая прикроет не хуже, опять же оснащена колышками, которые удобно
вбивать в землю.
Получилась довольно объемная и тяжелая сумка. Некрофорус даже боялся, что его могут
не пропустить с ней на территорию кладбища, но, на его счастье, у ворот никто не дежурил, а
дальше Леньков продвигался глухими, обходными аллеями.
С пяти часов засел в кустах на 19-м участке, куда почти не забредали посетители. Потом
обнаружил неподалеку незапертый склеп какого-то нотариуса, современника генерала Буланже.
Переместился туда.
Разложил на пыльном каменном полу палатку, прилег. Миллиона было не жалко.
Хотелось только одного - чтобы этот кошмар поскорее закончился. Паша дал себе слово: если
избавится от проклятого перстня, по могилам больше лазить не будет. Никогда.
В половине одиннадцатого решил, что пора. Взвалил на плечо сумку. Пошел.
Ночное кладбище было похоже на заколдованный лес. Над черными крестами и
угрюмыми шпилями разливался мертвый свет фонарей, где-то наверху поухивала ночная птица,
а внизу, в траве, шебуршилась какая-то своя жизнь - пару раз Паша видел мерцающие зеленые
огоньки. То ли кошки, то ли, наоборот, крысы. Но страху за последние сутки Леньков
натерпелся такого, что пустяками его было уже не напугать.
Вот и распятье на могиле семейства Папёй. Рядом - белый куб Уайлдовой гробницы.
Стараясь ни о чем не думать и поменьше смотреть по сторонам, Паша взялся за работу.
Получалось у него, конечно, хуже и медленней, чем у Крота, но все же часа за полтора он
дорылся до основания и кое-как установил домкраты. Рыть было легче, чем он ожидал -
видимо, помогло то, что Крот вчера уже разрыхлил почву.
Протиснулся внутрь саркофага - еле-еле. Поразительно, как это они вчера разместились
в этом узком пространстве вдвоем.
Каждую минуту Паша останавливался и пробовал снять кольцо. Оно не слезало, но давить
перестало и довольно свободно елозило по суставу. Леньков был явно на правильном пути.
Зззик, зззик, - зажужжала отвертка, выкручивая бронзовые болты. Смазанные накануне,
они легко вышли из пазов.
Некрофорус с кряхтением снял тяжелую крышку и крепко зажмурился, прежде чем
посмотреть на мертвеца.
А что если вообще на него не смотреть?
Не открывая глаз, Леньков дернул перстень - и тот слез, причем легко, без малейшего
сопротивления. Невозможно было поверить, что Паша столько с ним промучился!
Бросить в гроб - и дело с концом, подумал он. Можно даже крышку не закрывать, кто
тут увидит?
Нет, лучше надеть туда, откуда снял, подсказал внутренний голос. Спокойней спать
будешь.
И Паша чуть-чуть приоткрыл веки.
Уайлд лежал в гробу совершенно такой же, как прошлой ночью. Только показалось, что в
уголках полных красных губ таится мягкая усмешка.
Дрожащей рукой Некрофорус протянул кольцо покойнику, словно ждал, что тот ответит
встречным жестом.
Нет, покойник не шевельнулся. Но за спиной у Ленькова прозвучал тихий смешок.
- Два часа продрючился, руки-крюки. Однако влез-таки. Дай перстак-то.
Тяжелая рука взяла Пашу за плечо, рывком развернула.
В щели лаза темнела коренастая фигура Крота. Лица его было не видно, только влажно
блеснули оскаленные зубы.
Оцепеневший Паша безропотно протянул кольцо.
- Ты ляжь тут. Поспи, - сказал бывший напарник и толкнул Некрофоруса в грудь -
вроде несильно, но тот с размаху сел в гроб, прямо на колени мертвецу, и взвизгнул.
- Не сядь, а ляжь.
Крот схватил Пашу за шиворот, приподнял и плюхнул прямо на Уайлда.
- Лежать!
- Кротик... Ну всё... попутал уже... Ты прости, что я тебя бутылкой... - залепетал
Некрофорус, умоляюще хватая Крота за руки. - Я тебе за это долю подниму... Всё равно без
меня не получится. Ты и клиента-то не знаешь.
Напарник легко поднял крышку, подержал на весу.
- Почему не знаю? Мистер Ринальди. На карточке написано. Я ему уж звякнул.
Нормальный мужик, договорились.
- Да как ты мог с ним договориться, без английского?
- Don't worry, be happy, - сказал Крот с жутким акцентом, и крышка с грохотом
захлопнулась.
Паша забился, уперся в нее руками, но не сумел сдвинуть ни на сантиметр - должно
быть, Крот уселся сверху.
Зззик, зззик, - донеслось снизу, справа. Потом слева. И еще два раза сверху.
- Кро-о-о-тик! - завыл Паша и чуть не оглох от эха.
Откуда-то издалека раздался скрип металла о камень. Снимает домкраты, догадался
Леньков и перестал кричать, потому что перехватило горло.
- Ты не захотел позволить мне поцеловать твои уста, - послышался тихий шепот -
совсем близко, в самое ухо. - Ну хорошо. Я поцелую их теперь. Я укушу их своими губами,
как кусают твердый плод. Да, я поцелую твои уста.
ИНОСТРАННОЕ КЛАДБИЩЕ
(ИОКОГАМА)
РОСЁ-ФУДЗЁ, или ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ
Я давно знал, что кладбище это непростое. Когда-то, еще студентом, случайно забрел
сюда и сразу почувствовал: если к этому месту как следует приглядеться, увидишь нечто
особенное. Четверть века спустя приехал специально - чтобы разобраться. Не спеша, с толком,
походил по выщербленным лестницам и мшистым дорожкам, прислушался к тишине, к себе -
ив самом деле кое-что увидел, но совсем не то, чего ожидал.
Тогда, много лет назад, кладбище показалось мне загадочным, романтичным. Оно никак
не было связано с окружающим пейзажем; оно существовало само по себе, в собственном
времени, собственном измерении: не-город посреди мегаполиса, девятнадцатый век на исходе
двадцатого, кусочек Европы в центре Японии.
Согласно моему предварительному плану, кладбище должно было стать иллюстрацией к
главе "Смерть на чужбине".
Представьте себе небольшой холм на дальнем краю света; дальше к востоку лишь
Великий Океан, до противоположного берега девять тысяч километров. То есть, для
японцев-то, конечно, здесь никакой не конец земли, а, напротив, самая ее середина, но среди
мертвецов, что лежат в этих могилах, местных уроженцев почти нет. На Гайдзин-боти (что
означает "Иностранное кладбище") похоронены чужаки. Они думали, что отправляются в
далекую, полумифическую страну за деньгами, или славой, или новыми впечатлениями, а на
самом деле приехали в Иокогаму, чтобы умереть. Некоторые Японии и вовсе не увидели -
прибыли в порт уже по
...Закладка в соц.сетях
