Жанр: Драма
Через кладбище
...ия для герра доктора.
Вторая категория лжематериалистов - неразборчивые в средствах хапуги, пошедшие по
стопам перерожденца и предателя рабочего класса Лассаля. Именно такие в двадцатом веке и
погубили великое дело марксизма. Не в силах терпеть лишения и голод, они кидались на
первого же посетителя и очень скоро, согласно законам диалектики, материя начинала
главенствовать над их сознанием. Налакавшись классово чуждой крови, они сами
превращались в добропорядочных буржуа, обрастали идеологическим жирком, начинали
заигрывать с боженькой.
Пройдет пара лет - глядишь, и нет былого материалиста, в могиле осталась одна
тухлятина.
Из долгожителей на Хайгейте кроме Мавра остался только Джек, но они уже больше ста
лет не разговаривают и даже не здороваются. Поздоровайся с таким. Ты ему: "Good evening" -
а в ответ слышишь: "Слава Люциферу!" Вот он, закономерный итог безмозглого прудонизма.
Жалкие торопыги, не понимающие, что революцию не приблизишь мелкими провокациями и
политическим терроризмом. Пока был жив, Джек кромсал несчастных лондонских шлюх,
чтобы вызвать в трущобах погромы и народный бунт, который перерастет в анархистское
восстание. Потом уайтчепельские сутенеры, не надеясь на полицию, сами выследили
Потрошителя, без шума прирезали и кинули в сточную канаву - как жертву обычного
ограбления. Когда новенького привезли сюда, соскучившийся по собеседникам Мавр пытался
втолковать ему, что подобными методами классовое самосознание у пролетариата не
пробудить. Какие приводил аргументы, какие примеры из истории! Только бисер метал. Эта
свинья повадилась жрать свежую мертвечину и на этой почве быстро перековалась в сатанисты.
Ох уж эти метания бунтарей из среднего класса!
Сто двадцать лет без семьи, без единомышленников, без письменного стола. Тяжело,
когда дух - тьфу, не дух, а сознание - привязано к материи. Всякое было: тощие годы,
тучные годы.
Начало было совсем скудное, будто и не умирал. Как всю жизнь провел в погоне за
куском хлеба, так и здесь существовал впроголодь.
Смерть материалиста - явление прозаическое, Мавр ее почти что и не заметил.
Сидел дома, на Мейтленд-парк-роуд, в любимом кресле. Смотрел на огонь в камине,
закашлялся. И что-то лопнуло в груди. Хотел позвать дочь, но звука не получилось. Да и рот не
открылся.
Тусси сама вошла, минуты через две. Подошла, наклонилась и вдруг как закричит: "Мавр!
Мавр! О Господи! Господи!"
Только услышав, как дочь в его присутствии произносит это запрещенное слово, он
понял, что произошло. Никакого страха не испытал, одно любопытство. Нуте-ка, что дальше?
Неужто к боженьке на судебное разбирательство? Черта с два!
Вдруг увидел комнату сверху: плачет женщина, укутанный пледом старик свесил голову
на грудь, по морщинистому подбородку течет слюна (свою знаменитую бороду он обрил еще
полгода назад - надоела, только сфотографировался напоследок). Мавра потянуло еще выше, к
самому потолку, но он строго прикрикнул на себя: "Сознание в отрыве от материи не
существует!" - и в тот же миг снова оказался в собственном теле, совершенно онемевшем и
неподвижном.
Потом были похороны, преотвратные. Сколько раз он воображал, как его будут провожать
в последний путь сотни тысяч пролетариев, как произнесут над катафалком пламенные речи и
торжественные клятвы.
Как же!
Гроб был самый дешевый, за четыре с половиной фунта, венок такой, что лучше бы его
вообще не было. На кладбище соизволили придти всего одиннадцать человек.
Правда, Генерал сказал хорошую речь. Но когда, разойдясь, крикнул, что имя и труд
усопшего переживут столетия, маловер Либкнехт поморщился, а кое-кто даже усмехнулся -
Мавр видел: после смерти зрение у него стало отменное, как в юные годы.
Плакала одна Тусси. Ее, дуреху, было жалко. Внезапно Мавр увидел, как она умрет:
запрокинув голову, выпьет синильную кислоту, а мужчина, который обещал уйти из жизни
вместе с ней, пить яд не станет. Посмотрит на корчащуюся в предсмертных муках любовницу,
брезгливо скривится и выйдет. Ему умирать рано - у него есть другая женщина, помоложе и
покрасивей.
Будто услышав безмолвное предостережение, дочь заревела в голос, так что конца речи
Мавр толком не слышал.
Генерал первым бросил на крышку гроба горсть земли. "Бр-р-р, только не к червям, -
услышал его мысль покойник. - Сначала кремация, потом прах развеять над морем, и adieu".
Старина Фридрих всегда был легкомысленным, ему не хватало настоящей твердости. Как
он гордился своим воинственным прозвищем, не догадываясь, что все над ним подтрунивают.
Хорош "Генерал" - неделю провоевал, а после только на лисью охоту катался, "дабы не
растрачивать кавалерийские навыки". Чтобы дождаться победы пролетариата во всем мире,
нужно иметь крепкие нервы и стальное терпение. Прах над морем для настоящего материалиста
- непозволительная роскошь.
А ведь было время, когда казалось, что ждать осталось недолго. На смену тощим годам
пришли тучные. В самом захудалом уголке буржуазного кладбища всё чаще стали появляться
посетители: сначала поодиночке, потом целыми делегациями. Чахлые букетики сменились
венками с лентами чудесно-сочного, кровавого оттенка, зазвучали разноязыкие речи, а потом
свершилось триумфальное переселение в самый почетный квартал Хайгейта, увенчанное
возведением памятника. В камне Мавр был увековечен таким, каким никогда не был при
жизни: титаническим, грозным, богоподобным. Жаль, что чванный Спенсер не был
материалистом и не досуществовал до этого великого дня, а то изгрыз бы свою могилу от
зависти.
Десятилетие за десятилетием Мавр питался как в лучшем ресторане. Бесшумно
подкравшись к одиночному паломнику или затесавшись в толпу, не спеша принюхивался,
выбирал объект поаппетитней и обстоятельно, без жадности лакомился. Бывало, приложится к
одному, к другому, на десерт оставит какую-нибудь социал-демократку с затуманенным
взглядом. И в каждой ранке оставит немножко своей слюны, чтобы укушенный вынес с
Хайгейта частицу великого Карла. То-то марксизм зашагал по миру!
Но жадные до наживы лассальянцы предали дело пролетариата. Мавр понял это, еще
когда члены коммунистических делегаций обзавелись дорогими габардиновыми пальто и
отрастили мясистые щеки. В их крови всё явственней ощущался привкус жира, так что она
стала трудноотличимой от крови какого-нибудь банкира или брокера.
А потом случилась катастрофа.
Уже больше десяти лет Мавр существовал впроголодь. Делегации появлялись всё реже,
одиночные материалисты и вовсе исчезли - теперь приходили одни туристы с
фотоаппаратами, и каждому хотелось сняться, непременно держась за каменную бороду
пролетарского Мессии. Последний раз по-настоящему подкрепился, когда навещали кубинские
товарищи. С голодухи напился до икоты густого креольского нектара, а потом долго отрыгивал
долларовые закорючки - кровь жителей Острова Свободы оказалась зараженной микробами
желтого дьявола.
С тех пор прошло два месяца. За всё это время ни одного мало-мальски съедобного
материалиста. Активисты местного отделения компартии, ежедневно приносящие на могилу по
красной гвоздичке, не в счет. Они все кусаны-перекусаны, у них в жилах вместо крови одна
Маврова слюна.
Чтобы кожа не покрылась трупной зеленью и не рассохлись суставы, приходилось
подкармливаться суррогатом. Но от этого, во-первых, притуплялось рациональное мышление, а
во-вторых, в сединах начинала проступать мерзкая рыжина. Еще немного - и начнешь по
ночам выть на луну.
И вдруг настоящий русский! Лысый, с бородкой - совсем как тот, другой, что пришел на
могилу сто лет назад с алой розой в руке. Ах, какая у него была кровь! В меру острая, с
пикантной горчинкой, чуть-чуть охлажденная. Мавр сдобрил ее своими ферментами, и она
вскипела, запенилась, помчалась по артериям. "Наденька! - воскликнул русский, обращаясь к
своей пучеглазой спутнице. - Идем назад, на съезд! Я покажу этим импотентам и
политическим п'оституткам, что такое диалектика!"
Возбудившись от сладостного воспоминания, Мавр взлетел на ограду и засеменил по ее
гребню, готовый вспрыгнуть на закорки одинокому пешеходу.
Момент был идеальный: на узкой дороге, зажатой между стенами обеих половин
кладбища, было пусто - ни машин, ни велосипедистов.
Последний, самый глубокий вдох перед прыжком.
Стоп! Что это за гнусный запашок?
Мавр часто-часто задвигал широкими ноздрями.
Не может быть! Строгий выговор с занесением в учетную карточку в 1982 году!
Регулярная неуплата членских взносов! Спал на лекциях в Университете марксизма-ленинизма!
За кого - за кого он голосовал на выборах?
Какая гадость!
Мелкобуржуазное отребье, гнусный либералишка вроде четырежды рогатого осла
Виллиха или ренегата Гервега!
Тьфу! Мавра чуть не вытошнило - он брезгливо отвернулся и зажал нос.
Надо же, чуть не напился отравы.
Беднягу зашатало, близился голодный обморок. Но тут, на счастье, Мавр разглядел под
ракитовым кустом суррогат.
Взмыл в воздух, упал на тощую серо-рыжую спину и впился зубами в мохнатый затылок.
Урча и выплевывая клочки шерсти, стал сосать вязкую звериную кровь. Подумал с мрачной
иронией: жалко, нет Генерала, он обожал лисью охоту.
Ко всему привычная кладбищенская лисица стояла смирно - ждала, пока вампир
насытится, и лишь боязливо прижимала к макушке изъеденные блохами уши.
КЛАДБИЩЕ ПЕР-ЛАШЕЗ
(ПАРИЖ)
VOILA UNE BELLE MORT, или КРАСИВАЯ СМЕРТЬ
Здесь чувствуешь себя Наполеоном на поле Аустерлица. Повсюду пир смерти, много
бронзового оружия, картинно распростертых тел, и периодически возникает искушение
воскликнуть: "Voila une belle mort!"
Voila une belle cimetiere. Дело не в ухоженности и не в скульптурных красотах, а в
абсолютном соответствии земле, в которой вырыты эти 70000 ям. Бродя по аллеям, ни на
минуту не забываешь о том, что это французская земля, даже когда попадаешь в армянский
или еврейский сектора. И если на Старом Донском кладбище в Москве возникает ощущение,
что там похоронена прежняя, ушедшая Россия, то Франция кладбища Пер-Лашез выглядит
вполне живой и полной энергии. Может быть, дело в том, что это главный некрополь страны, а
подобное место сродни фильтру: всё лишнее, примесное, несущественное уходит в землю;
остается сухой остаток, формула национального своеобразия.
Франция - одна из немногих стран, чей образ у каждого складывается с детства. У меня
такой же, как у большинства: д'Артаньян (он же Наполеон и Фанфан-Тюльпан), великий
магистр тамплиеров (он же граф Сен-Жермен и граф Монте-Кристо) и, конечно, Манон Леско
(она же королева Марго и мадам Помпадур). Можно обозначить эту триаду и иначе, причем
прямо по-французски - слова понятны без перевода: aventure, mystere, amour. Клише,
составленное из книг и фильмов, так прочно, что никакие сведения, полученные позднее, и
даже личное знакомство с реальной Францией уже не способны этот образ изменить или хотя
бы существенно дополнить. А главное, не хочется его менять. Настоящая, а не книжная
Франция - такая же скучная, прозаическая страна, как все страны на свете; ее обитатели
больше всего интересуются не любовью, приключениями и мистикой, а налогами,
недвижимостью и ценами на бензин. Поэтому Пер-Лашез - истинная отрада для франкофила,
к числу которых относится 99% человечества за исключением разве что корсиканских и
новокаледонских сепаратистов. На Пер-Лашез ни бензина, ни налогов. Недвижимость, правда,
представлена весьма наглядно, но метафизический смысл этого слова явно перевешивает его
коммерческую составляющую.
Если всё же говорить о коммерции, то первый участок на Шароннском холме площадью в
17 гектаров был приобретен городом Парижем у частных владельцев 23 прериаля двенадцатого
(и последнего) года Первой республики, то есть в 1804 году. Кладбища, располагавшиеся в
городской черте, превратились в рассадники антисанитарии, посему мэрия распорядилась
перевезти миллионы скелетов в Катакомбы, а для новых покойников учредила паркообразные
некрополи в пригородах.
Поначалу кладбище нарекли Восточным, но прижилось другое название, нынешнее. Оно
означает "Отец Лашез" - когда-то здесь доживал свой век знаменитый Франсуа де ла Шез,
духовник Короля-Солнце.
В первые годы, как это обычно и бывает, мало кто хотел хоронить дорогих родственников
в непрестижном захолустье, поэтому власти предприняли грамотный пиаровский ход:
переселили на Пер-Лашез некоторое количество "звезд". Начало было не вполне удачным -
перезахоронение останков Луизы Лотарингской, ничем не выдающейся супруги ничем не
выдающегося Генриха III, не сделало кладбище модным. Однако за что я больше всего люблю
Францию - так это за то, что здесь с давних пор литература значила больше, чем монархия.
Когда в 1817 году на Шароннский холм перенесли останки Абеляра, Лафонтена, Мольера и
Бомарше, упокоение на Пер-Лашез стало почитаться за высокую честь. Тогда-то и было
положено начало пер-лашезовскому туризму.
Двести лет здесь закапывают в землю знаменитых и/или богатых покойников, поэтому
такого количества достопримечательностей нет ни в одном другом некрополе мира.
Начну, пожалуй, с той, про которую детям советской страны рассказывали в школе - со
Стены Федералов. Отлично помню школьный урок истории, посвященный столетию
Парижской Коммуны: "Кровавая майская неделя", версальские палачи, мученики кладбища
Пер-Лашез. Вероятно, именно тогда я впервые услышал это название. Сегодня поражает не сам
факт казни (в конце концов, коммунары, пока были в силе, тоже расстрелами не брезговали), а
соединение несоединимого. Обычно Смерти доступ на погост закрыт. Умирают и убивают
где-то там, за оградой, в большом и опасном мире, а сюда привозят лишь бренные останки, уже
распрощавшиеся с душой. На Пер-Лашез же попахивает живой кровью, потому что здесь
убивали много и шумно. Сначала в 1814 году, когда русские казаки перекололи засевших на
холме кадетов военной школы. А потом в 1871 году, во времена Коммуны: французы несколько
дней палили друг в друга, прячась между гробниц, и убили почти тысячу человек, но этого им
показалось мало, и полторы сотни уцелевших революционеров были расстреляны майским
утром у невысокой стенки. Теперь в этом секторе хоронят коммунистов, и венки на окрестных
могилах почти сплошь красного цвета.
Никогда не видел на старинных кладбищах, у могил, которым сто или даже больше лет,
такого количества живых цветов. Многих из тех, кто лежит на Пер-Лашез, помнят и любят -
должно быть, именно поэтому здесь совсем не страшно и даже не очень грустно.
Вот розы, хризантемы и лилии на респектабельно-буржуазной гранитной плите,
приютившей Эдит Пиаф и ее молодого мужа, греческого парикмахера, которого великая певица
хотела сделать звездой эстрады, но не успела.
Моих скромных ботанических познаний не хватит, чтобы назвать всю флору, которой
усыпана могила Ива Монтана и Симоны Синьоре. В этом изобилии чувствуется некоторая
истеричность - у всех свежа в памяти недавняя история с эксгумацией тела Монтана. Некая
Аврора Дроссар, 22 лет от роду, утверждала, что он - ее отец, и добилась-таки генетической
экспертизы через суд. Покойника достали, отщипнули кусочек, но анализ ДНК факта отцовства
не подтвердил, и певца закопали обратно. Жалко Монтана. Я помню его молодым, красивым и
всесоюзно любимым. "Когда поет далекий друг". А еще я помню фильм "Девочка ищет отца",
и поэтому ненавидимую всем французским народом Аврору Дроссар мне жаль еще больше, чем
Монтана. Ему-то что, а каково теперь живется на свете ей, бедняжке?
Целая толпа людей деловито щелкают фотоаппаратами у памятника, украшенного
красно-белыми букетами, по цветам польского флага. Здесь усыпальница бессердечного
Шопена. Бессердечного в том смысле, что композитор был похоронен без сердца, увезенного за
тысячу километров отсюда, в варшавский костел.
Главное архитектурное сооружение кладбища - мавзолей графини Демидовой, пёе
Строгановой , своими размерами и помпезностью очень похожий на новорусские дачи по-над
Рублевским шоссе. "Старые" русские тоже когда-то были "новыми" русскими и хотели пускать
пыль в глаза. Так что ничего нового под солнцем нет, в том числе и русских; что было, то и
будет. Нуворусские новориши, какими были когда-то и Демидовы со Строгановыми, со
временем уяснят себе, что истинное богатство не в гигантомании, а во вдумчивости, и
подлинная эффектность - та, что адресована не вовне, но внутрь.
Такова, например, усыпальница богача с почти русской фамилией Раймонда Русселя (1877
- 1933). Он писал стихи и прозу для собственного удовольствия, а в последние годы жизни
увлекся шахматами. Похоронен один в 32-местном склепе, по числу шахматных фигур. Если
поломать голову над этим мудреным мессиджем, расшифровка получается примерно такая:
здесь покоится король, растерявший в долгой и трудной партии всех своих пешек и слонов, но
тем не менее одержавший победу.
Много времени у меня ушло на поиски захоронений двух иностранцев, которых мало кто
навещает. Я еле нашел их среди тысяч и тысяч одинаковых табличек в колумбарии. "ISADORA
DUNCAN. 1877-1927. Ecole du Ballet de I'Operade Paris" и "NESTOR MAKHNO. 1889-1934".
Это были особенные люди. На протяжении всей жизни обоих, каждого на свой лад,
сопровождали вспышки молний и раскаты грома. Теперь затаились двумя скромными
квадратиками среди тихих, безвестных современников. Тоже своего рода мессидж, и разгадать
его потрудней, чем русселевский.
Бедная Айседора
Главная звезда нынешнего Пер-Лашез - тоже иностранец, Джим Моррисон.
Большинство посетителей приезжают на кладбище только ради этой невзрачной могилки
(раньше был бюст, но его украли). От главных ворот - сразу сюда, в шестой сектор. Покрутят
музыку тридцатилетней давности, покурят дурманной травы. В прежние времена, говорят,
иногда и оргии устраивали, но мне не повезло - не застал. Впрочем, надолго я там не
задержался, потому что в юности был равнодушен к песням группы "Дорз".
У меня был разработан свой маршрут, собственная иерархия пер-лашезовских
достопримечательностей.
Я двигался с запада на восток и начал с четвертого сектора, где лежит Альфред де Мюссе.
Не то чтобы он относился к числу моих любимых писателей; на его могилу меня влекли
любопытство и еще подобие родственного чувства. Из всех деревьев я безошибочно
идентифицирую только березу и в описаниях природы обычно руководствуюсь не зрительным
образом, а звучанием. К примеру, пишу что-нибудь вроде: "ольхи и вязы закачали ветвями",
хотя понятия не имею, как они выглядят, эти самые ольхи с вязами, и вообще растут ли бок о
бок. Неважно - правильно составленные звуки создают свой собственный эффект. Вот и
Мюссе, кажется, был того же поля ягода. Распорядился, чтоб над его могилой посадили
плакучую иву - на памятнике даже высечена красивая эпитафия о том, как легкая тень
скорбного дерева будет осенять вечный сон поэта. Да только откуда на сухом холме взяться
ивам? Я пришел, удостоверился: ива есть, но чахлая. Сразу видно - не жилица. Сколько же их,
бедных, загубили тут садовники за полтора-то века, и всё из-за нескольких красивых строчек.
Мне как литературоцентристу эта мысль приятна.
С четвертого участка - на соседний пятьдесят шестой (нумерация на Пер-Лашез какая-то
странная, скачущая), взглянуть на могилу Раймонда Радиге (1903-1923), умершего от
скоротечной тифозной лихорадки. Перед тем как заболеть, вундеркинд сказал Жану Кокто
таинственную фразу, которая много лет не дает мне покоя: "Через три дня меня расстреляют
солдаты Господа". Откуда он знал? Кто ему сказал? Давно подозреваю, что писательский дар
заключается не в умении выдумывать то, чего нет, а в особенном внутреннем слухе,
позволяющем слышать тексты, которые уже где-то существуют. И самый гениальный из
писателей - тот, кто точнее всего записывает этот мистический диктант. Я постоял над ничем
не примечательной могилой, прислушался. Ничего особенного не услышал.
Перешел в сектор 49, где покоится другая тайна под именем Жерар де Нерваль,
благородный безумец, повесившийся на уличной решетке январской ночью 1855 года.
Мраморная колонна, увенчанная скучнейшей античной урной, напоминает восклицательный
знак, а должна была бы изображать знак вопросительный.
Он прожил жизнь свою то весел, как скворец, То грустен и влюблен, то странно
беззаботен, То - как никто другой, то как и сотни сотен... И постучалась Смерть у
двери наконец. ...Ах, леностью душа его грешила, Он сохнуть оставлял в
чернильнице чернила, Он мало что узнал, хоть увлекался всем, Но в тихий зимний
день, когда от жизни бренной Он позван был к иной, как говорят, нетленной, Он
уходя шепнул: "Я приходил - зачем?"
(Ж. де Нерваль "Эпитафия". Пер. В.Брюсова)
"Ну и зачем же?" - спросил я у колонны. "Придет время, узнаешь", - ответила она, и я,
вполне удовлетворенный ответом, отправился дальше, на 47-й участок, к Оноре де Бальзаку.
Туда меня влекла не тайна, а давнее сочувствие. Помню, как подростком читал у Стефана
Цвейга про толстого, одышливого писателя, всю жизнь тщетно гнавшегося за богатством,
любовью и счастьем; как негодовал на расчетливую графиню Ганскую, измучившую этого
большого ребенка многолетним ожиданием и давшую согласие на брак, только когда Бальзаку
оставалось жить считанные месяцы. И вот он приготовил для невесты роскошное жилище, и
поехал жениться в Бердичев, и женился, и написал в письме: "У меня не было ни счастливой
юности, ни цветущей весны, но у меня будет самое сверкающее лето и самая теплая осень".
Потом привез надменную супругу в Париж, всё лето мучительно болел, а до осени так и не
дожил. Эвелина Ганская пять месяцев была женой живого классика, потом 30 лет вдовой
мертвого классика, и еще 120 лет лежит с ним под одной плитой.
От бальзаковского бюста, спереди очень похожего на шахматного коня, рукой подать до
86-го и 85-го участков. Там находятся еще два надгробья, входивших в мою обязательную
программу.
Первое меня разочаровало. Бесстрастная черная плита. На самой узкой из граней -
чопорные золотые буквы "Marcel PROUST 1871 - 1922". Взгляду задержаться не на чем. Я-то
представлял себе нечто родственное прустовской прозе: причудливое, избыточное и вязкое,
предназначенное для долгого и вдумчивого созерцания. Увы, вдумываться тут не во что. На
первый взгляд. А постояв минуту-другую, начинаешь понимать, что черный мрамор - это не
про гениального писателя, а про странного, нелюдимого человека, проведшего последний
период жизни в добровольном затворничестве, отгородившегося от внешнего мира плотными
шторами и звуконепроницаемыми панелями. Великий писатель интересен и значителен не как
личность, а как сочинитель текстов, правильно расставляющий на бумаге слова. И всё лучшее,
главное, что нужно про писателя знать, сказано в его книгах. Человека же и тем более его
могилу рассматривать незачем. Ну, человек как человек, могила как могила.
Несколько пристыженным нарушителем чужой приватности я перешел на соседний
участок, и настроение мое переменилось. Все-таки истинные литераторы не прозаики, а поэты,
подумал я, рассматривая затейливые письмена на могиле Вильгельма-Аполлинария
Костро-вицкого, более известного под именем Гийом Аполлинер. Во-первых, поэт обходится
гораздо меньшим количеством слов, а стало быть, удельный вес и смысл каждой буквы во
много раз больше. А во-вторых, для того чтобы оценить гений иноязычного стихотворца,
необходимо сначала в совершенстве овладеть его языком, то есть изучить сложнейший,
многокомпонентный код; иначе придется верить на слово чужеземцам. Гибель человека по
имени Аполлинер затерялась крошечной песчинкой в двойном урагане смертей: поэт умер в
последние дни Первой мировой войны от испанки, которая унесла куда больше жизней, чем все
Вердены и Марны вместе взятые. Но его могила ничего не рассказывает про страдания и
умирание плоти, на камне тесно высечены слова, слова, слова: сначала регулярными шеренгами
четверостиший, потом каллиграммой, в виде сердечка. Я даже не стал вчитываться в это
стихотворное послание, его смысл был мне и так понятен: вначале было Слово, и в конце
останется только Слово, и будет тьма над бездной, и Дух Божий станет носиться над водой.
Покончив с обязательной программой, обходом литераторских могил, я почувствовал себя
свободным и пустился в бессистемное плавание по аллеям и тропинкам, чтобы ощутить вкус,
цвет и запах Пер-Лашез - его букет. Тогда-то и выкристаллизовалась упомянутая выше
триада, обаятельная формула французскости: aventure, mystere, amour.
Воздух aventure - не столько даже "приключения", сколько именно "авантюры" - для
этого кладбища естественен и органичен, ибо слишком многое связывает Пер-Лашез с именем
великого авантюриста, взлетевшего из ничтожества к вершинам славы и могущества, а затем
низвергнутого с пьедестала на маленький пустынный остров. Этот некрополь был создан в год
коронования Наполеона; впервые обагрился кровью в год падения Корсиканца; во второй раз
был расстрелян в год окончательного краха бонапартизма. Здесь похоронены женщины,
которых любил или, во всяком случае, обнимал император: актрисы мадемуазель Жоржи,
мадемуазель Марс, канатная плясунья мадам Саки и "египтянка" Полина Фурес, прекрасная
графиня Валевска. Здесь лежат почти все наполеоновские маршалы. Бонапарту в час его
грустной кончины, в полночь, как свершается год, следовало бы приставать на воздушном
корабле не к высокому берегу, а к Шароннскому холму. Усачи-гренадеры его бы не услышали,
потому что им на респектабельном кладбище не место, они спят в долине, где Эльба шумит,
под снегом холодной России, под знойным песком пирамид. А вот маршалы - и те, что
погибли в бою, и те, что ему изменили и продали шпагу свою - непременно откликнулись бы
на зов, вылезли бы из пышных усыпальниц, блестя золотыми галунами, и выстроились под
простреленным штандартом с буквой N. А мадемуазель Ленорман откинула бы серую крышку
своей гробницы, расположенной неподалеку от главного входа, и предсказала этому
великолепному воинству блестящие победы и красивую смерть.
Но воспоминание о знаменитой сивилле, напророчившей маленькому южан
...Закладка в соц.сетях
