Жанр: Драма
Рассказы и повести
...а "Время смерти" он был изгнан из монастыря, и
через год погиб в дорожной драке, спровоцированной, скорее всего, святой
инквизицией. За время недолгого триумфа Раниус стал легендой, про него
рассказывали самые невероятные истории. В частности, ему приписывалась
слава получения философского камня. Раниус будто бы получил некую жидкость,
способную обращать в золото любой материал, но дальнейшие исследования
показали, что это химическое соединение является в то же время
извлеченной сущностью зла, поэтому Раниус прибег к разложению жидкости и
постарался, чтобы рецепт ее получения не достался никому. Про эту жидкость
известно только, что она была немного тяжелее воды, прозрачна и
слегка голубовата, пахла довольно приятно и была получена при воздействии
на кровь собаки ряда неустановленных реагентов. Было предпринято
множество попыток разгадать формулу богатства и молодости, но самые
серьезные работы увязали в детективных подробностях установления породы
зарезанного пса.
Известно, что Раниус выделил и сущность добра, но результаты анализа
оказались черечур разрушительны, открылось несколько побочных эффектов,
которые невозможно было предсказать, добро попросту не пожелало умещаться
в предложенное время и Раниус уничтожил и его.
Неудачи поразили монаха, поэтому он обратился к классическому богословию
и философии и забросил алхимию, но любители наживы еще долго преследовали
его в надежде найти тайную лабораторию гения.
Вообще очень трудно что-либо рассказать о времени известности Раниуса,
потому что практически все рукописи, содержавшие похвалу в его адрес
были уничтожены, и о его авторитете приходится догадываться по редким и
путанным арабским комментариям. Арабы почему-то спокойнее отнеслись к
крамольной работе Раниуса, видимо, сочтя ее внутренней болезнью христианства
и чувствуя приближение гибели религиозного противника. Впрочем,
это никак не следует из текста, более того, Раниус утверждает всеобщность
своих доводов.
"Поставленный перед лицом неумолимого времени человек," - пишет задумчивый
монах,- "вправе отчаяться и просить для себя свободы не только
земной, но и свободы во времени. Страшный Суд сможет найти подсудимого в
любых временах, даже до его рождения."
По скудной фактографии трудно решить, что заставило Раниуса отважиться
на этот бунт. Ничто не говорило о его потенциальном вероотступничестве.
По легенде, записанной арабским переписчиком Али Кумхани, Раниус
был скорее ортодоксом, строго соблюдал обрядовую сторону своей религии и
в народе почитался почти что за святого. Требовать же чего-то от Богачерезмерная
ересь, доступная немногим, а уж требовать свободы отваживались
крайне редко, чаще всего - на костре.
Для того, чтобы написать что-то подобное "Времени Смерти" нужно было
знать Нечто или верить во что-то, что спасло бы Раниуса не только от
возмездия инквизиции, но и от Страшного Суда.
Надежда, которая скрывала Раниуса, становится, кажется, понятной
только в конце произведения, полного мольбы, тоски о прошедшем навсегда
и стремления к возвращению в детство.
"Времени не существует,"- написал Раниус, не поясняя почти ничего в
своей мысли. Вряд ли бы его поняли даже и с объяснениями. Крестьянин,
видящий каждое утро восход и чувствующий загодя заморозки, или горожанин,
помнящий о голодном времени зимы, не могут понять того, что мир лишен
любого подобия перемен. Сожженные труды Раниуса должны были погибнуть,
а те немногие экземпляры, что уцелели, должны были остаться непрочитанными.
Для человека средневековья во всей рукописи Раниуса нет ничего,
кроме чудовищной, всеохватной ереси, и мы только сейчас можем догадаться,что
он имел в виду,отказывая времени в существовании.
Если мир запакован в едином моменте времени, как в кубе (мне не совсем
понятно, почему философы всегда предпочитали шар), то объяснить, изменения
окружающего пространства можно только одним способом: течет не
время, это мы меняем миры, как одежду, секунда за секундой. Это может
показаться моим личным домыслом, если бы Раниус не отметил эту мысль,
едва-едва: "Человек ненасытен, он считает, что вправе решать, что зло, а
что-нет."
По скрытой мысли Раниуса, в кубе тесного "теперь" упаковано множество
миров, мы перемещаемся между ними шаг за шагом. Если бы Раниус жил в наше
время, он отметил бы не только ненасытность людей, но и испорченность
их вкусов: каждый последующий мир более разрушен, чем предыдущий, это
следует из второго закона термодинамики.
Остается непонятным, почему последующие миры так мало друг от друга
отличаются, но это можно отнести на счет узкого кругозора человечества.
Ньютон сам, по сути дела, выбрал цепочку миров, в которой яблоко было
все ближе и ближе к земле, а меня от открытия Америки отделяет промежуток
не больший, чем от написания следующей буквы.
В доказательство своей мысли Раниус мог бы воспользоваться громадным
опытом обнаружения ведьм, известной их способностью неожиданно перемещаться
в пространстве и оказывать влияние на весьма отдаленные предметы,
но его испугала возможность апатии, которая захлестнула бы плененное человечество.
Поэтому он не мог выразить свою мысль слишком ясно.
Раниус написал только: "Господу проще наблюдать за заключенными во
времени, чем дать им свободу. Время смерти всего сущего уже близко, оно
- сейчас, и когда последний из нас будет призван, время уйдет вместе с
ним"
Возникшая в фантастике XX века полемика вокруг возможности путешествий
во времени была снята еще до возникновения: нет причины или
следствия, нет причинно-следственной связи, нарушить которую черезвычайно
опасно ( или невозможно), мы сами все это придумываем и выбираем.
Всю свою историю человечество ищет наиболее удобный мир, чтобы "спокойствие
и вера пришли к нему", или чтобы, найдя его, этого не заметить.
Отягощенный знаниями человек понимает, что мир стремится к устойчивости,
на самом же деле, это сам человек ищет абсолютной неизменности и
комфорта ,чтобы окружающая его Вселенная пришла в соответствие с сутью
его Несвободы. Поиски до сих пор не окончены и каждый ищущий умирает.
Возможно, что искомое именно Там, но мне хочется верить, что я найду в
себе силы, чтобы перешагнуть непрозрачную преграду и оказаться рядом с
моим другом и женой.
Видимо, Раниус надеялся на то, что сумеет уйти от возмездия, улизнув
в мир, в котором нет ничего - ни времени, ни церкви, ни даже Бога. Возможно,
он осуществил свой замысел, воспользовавшись древним знанием алхимии,
и нам только кажется, что его жизнь оборвалась где-то в шестнадцатом
веке несуществующего времени.
Теперь, после этой книги, у меня уже нет сил вглядываться в ночное
небо,чувствуя за этим движением покой несравненно лучшей, но абсолютно
невозможной жизни.
СЫН
Недавно мне посчастливилось прочесть рукопись, которой не суждено
быть напечатанной из-за жесткого протеста Патриархии Поводом для протеста
послужило "обилие порнографических деталей в описаниях земной жизни
Господа". Я перечел книгу трижды, но не обнаружил в ней ни одного
сколь-нибудь грубого намека или чего-либо, что можно было бы принять за
такой намек. Скандал вокруг книги, скорее всего, послужил ее популярности
больше, нежели пресловутая повсеместная испорченность нравов.
Автор, по вполне понятной причине пожелал остаться неизвестным, подписавшись
литерой "R.", но, кто бы он ни был , остается только позавидовать
той смелости, с которой он взялся за разбор вопросов, рассматриваемых
уже две тысячи лет.
Несопоставимость величины первородного греха и суточных мук на кресте,
искупивших этот грех, послужило отправной точкой его размышлений.
Автор не нов в своих суждениях, и прямо ссылается на Нильса Рунеберга ,
книга которого "Den hemlige Fralsahren" вышла в Лунде в 1909 году. Но
версия Рунеберга о том, что Спаситель нашел свое воплощение в Иуде, чтобы
пройти в обличьи человека через все муки и грехи, не нашла отклика в
R.
"Было бы нелепым бахвальством думать, что можно искупить, пусть даже
вечными, страданиями одного человека грех всего человечества. Сомнительно,
чтобы Бог не понимал этого, как и того, что многовековая привычка
к греху, скорее всего, помешает человечеству воспринять его учение.
Хотя бы из уважения к Творцу мы должны признать, что он не мог не видеть
несовершенства своего творения."
Одним из самых красивых и, несомненно, самым спорным из всех образов
книги является образ Бога, мучимого угрызениями совести за несовершенство
мира.
"Он пришел не для того, чтобы исправить род людской, но чтобы дать
ему шанс. В старом мироустройстве это невыполнимо, поэтому Ему нужно было
изменить этот миропорядок."
Тут в рукописи ощущается некий провал, который, вероятно, возник
из-за мучительного поиска перехода к изложению сути нового взгляда на
Христа. R. не нашел ничего лучшего, чем просто начать длинные перемежающиеся
ряды цитат из Евангелий.
"И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело
Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание" (Евангелие
от Луки, 22, 19).
Автора несколько удивляет, что разговор о теле Господнем возникает
только в самом конце повествования. Это понятно, если рассматривать
Евангелия, как книги, написанные с целью проповеди, но совершенно абсурдно,
если считать их описаниями жизни Христа. Бог остается в них не
человеко-богом, но прежде всего духом.
"Зачем тогда нужно было это воплощение, если материальная субстанция
божества осталась зависимой от лености крестьян, мельников и пекарей?
Сугубый символизм этого акта тем более очевиден, что после тайной вечери
сразу следует моление о чаше, просьба об облегчении мук телесных,
присущих человеку."
Рассуждая и далее в том же ключе, R. заставляет споткнуться читателя
о следующие цитаты: "Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь?
[...] не прикасайся ко Мне"(Евангелие от Иоанна, 20,15; 20,17).
"Что заставляет Иисуса оттолкнуть Марию Магдалину столь властным приказом?
Это не удержание от сомнения, потому что дальнейшие деяния Марии
дают нам убедиться в ее глубочайшей вере, и потому что Фоме Он дозволяет
вложить персты в ладони свои. Скорее всего, это отстранение от порыва
женщины броситься Ему на шею. Он окончил свой плотский путь, и теперь не
хочет быть запятнан в своем духовном обличии своею плотью: "посему оставит
человек отца и мать и прилепится к жене своей и будут два одною
плотью, так что они уже не двое, но одна плоть"(Евангелие от Матфея, 19,
5-6)."
Именно эта крамола послужила поводом для запрета, но, как не удивительно,
выводы, произведенные R. из этого небесспорного постулата, совпадают
с религиозными призывами искать бога в себе.
"Так как ни одно из канонических Евангелий не обращает наше внимание
на связь между Иисусом и Магдалиной, указывая только на апостольскую
роль Марии, не следует доверять Евангелиям как жизнеописаниям. Связь
между Иисусом и Марией несомненна, так как именно Магдалина первой видит
воскресшего Спасителя, а в литературе средневековья момент отстранения
Иисуса от соприкосновения с Марией занимал довольно видное место."
Исходя из этого, R. обращается к апокрифическим сказаниям, иногда,
правда, вспоминая и о каноне.
"И спутница [ Сына - это Мария ] Магдалина. [ Господь любил Марию ]
более [ всех ] учеников, и он [часто] лобзал ее [уста]." (Евангелие от
Филиппа, 55).
Далее R. несколько раз ссылается на упоминания гностиков о том, что
совершенные могут зачать от поцелуя, но, похоже, сам не придает этому
символу излишнего значения, увлекаясь следующей цитатой.
" Петр ответил и сказал по поводу этих самых вещей. Он спросил их о
Спасителе: "Разве говорил он с женщиной втайне от нас, неоткрыто? Должны
мы обратиться и все слушать ее ? Предпочел он ее более нас?" Тогда Мария
расплакалась и сказала Петру: "Брат мой Петр, что же ты думаешь? Ты думаешь,
что я сама это выдумала в моем уме или я лгу о Спасителе?""(Евангелие
от Марии 17,15 - 18,5).
"Хотя речь в предыдущем отрывке шла только о действиях души при ее
восхождении на небо,но утраченный фрагмент достаточно велик, и сомнительно,
чтобы учеников так сильно смутило то, что учитель проповедовал
Марии то, чего не проповедовал им. Их скорее всего изумляет, что он был
близок с ней более, нежели с ними."
Чуть позже R. вспоминает странное высказывание в Евангелии от Фомы:"Блажен
тот лев, кто съест человек, и лев станет человеком. И проклят
тот человек, которого съест лев, и лев станет человеком"( 7).
"Исключительно плотские манипуляции служат основанием для перерождения
льва в человека. Можно подумать, что душа съеденного не играет во
всем этом никакой роли. Не в этом ли разгадка, возможно, что это прямое
указание на высшее происхождение нашей плоти."
По словам R., гностики, придававшие словам и именам черезвычайное
значение, допустили в своем Евангелии от Филиппа непонятную оплошность.
Заявляя, что имя Сына скрыто, они употребляли его и в полной форме, и
каждую часть по отдельности.
"Вполне возможно, что речь здесь идет о сыне Христовом, в котором
Отец оставил свою телесную сущность. Именно его имя было скрыто ото
всех. Иначе на Человеческого сына пала бы ноша святости, которая сводила
бы на нет все усилия Творца.
Канонические евангелисты, возможно, по незнанию, но скорее всего, из
ханжества умалчивают об этом, все евангелия со ссылками на суть Спасения
зачислены в апокрифы, а наиболее откровенные места попросту уничтожены.
Вероятно, это было замыслом Божиим, чтобы плоть его получила распространение.
Вполне вероятно, что детей этих было несколько, но на это нет никаких
ссылок даже в апокрифах. По крайней мере, даже если существовал
только один ребенок, то восточные традиции многодетности помогли осуществлению
замысла.
Бесконечные миграции, гонения на евреев, растворение этой многострадальной
нации в других нациях, помогли расселению колен Христовых.
Шестидесяти поколений, прошедших по планете с тех пор, было вполне
достаточно, чтобы каждый из нас стал немного сыном Господним, не только
духовным (это проистекает из процесса творения), но и телесным.
Поистине, велик Господь, сознающий всю боль людскую сквозь боль свою,
не желающий уничтожить свое творение из сострадания к созданному разуму,
и не могущий оставить все как создано, из-за несовершенства творения, а
потому растворившийся в своем создании и пребывающий в нем навеки."
Несмотря на некоторую натянутость доказательств, напыщенность и неуклюжесть
языка (взять, хотя бы, последний абзац), книга мне показалась.
Гнев церкви, тем не менее, не напрасен.
Воспринимая книгу как величайший грех, патриархи, несомненно, болят
сердцем за плутающего впотьмах еретика. Своими плотскими страданиями они
будят боль в теле Господнем, и эта бесконечная вселюдская мука очищает
нас снова и снова.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Предательство приходило ко мне не раз.
Впервые я встретился с его искушением много лет назад, еще когда служил
телохранителем. Хозяин, достопочтенный Маруф, действительно нуждался
в охране, Сейчас многие позволяют себе заводить телохранителей, считая,
видно, что это приближает их к богачам и властителям, и делает их самих
богаче. В то время эти глупые домыслы еще не успели распространиться по
свету и добрые мусульмане не тешили себя бесполезными мечтами: все были
тверды в вере, и знали, что Аллах отпускает каждому столько, сколько тот
заслуживает. Хозяин мой был вполне благочестив, и, хотя злые языки поговаривали,
что он нажил свои несметные богатства нечестным путем, но никто
этому не верил. Слышал я также, и не раз, что несколько лет назад хозяин
мой был башмачником, и сумел разбогатеть за один день, и происхождение
его сокровищ никому не известно, но мало ли что болтают на базарах?
С тех пор я побывал во многих краях, но и за морем, где неверные
живут в тесных каменных глыбах, и в далекой стране, где мудрецы поклоняются
шестируким идолам, и откуда привозят к нам шелк, я не видел ни одного
честного торговца.
Хозяин наш был и мудр и добр, только одно сомнение снедало мою душу:
жаркие дни и холодные ночи расшатали мою память, и она треснула, как камень,
лежащий в пустыне: я не помнил уже, как я попал к своему хозяину,
из какой страны я пришел к нему, как звались отец мой и мать, а мое имя
мне было уже не нужно.
Сперва я думал, что болезнь моя так мучительна из-за моих грехов, но
со временем я понял, что здесь не обошлось без колдовства, и стал присматриваться
к окружавшим меня людям, чтобы по едва видимым приметам, по
преступной искре, мелькнувшей у кого-нибудь во взоре, по тревожной печали,
грызущей сердце, узнать собрата по несчастью, или разоблачить злоумышленника.
Мне стало казаться, что я - законный сын султана, украденный в
детстве, что злодей, бросивший меня на произвол судьбы, только ждет моей
смерти, чтобы захватить трон, и ходит где-то поблизости, я чувствовал
его взгляд все время, даже во сне.
Мне снилось, что я живу во дворце, более богатом, чем дворец моего
господина, что моя старшая жена более красива, чем его, и что власть моя
безгранична.
День за днем я не мог открыть тайны своего падения.
Только один человек казался мне подозрительным: он тоже искал кого-то
и тоже служил в охране. Однажды ночью мне удалось застать его врасплох,
и, приставив меч к его горлу, я потребовал от него правды. Я ошибся: и
его томил тот же недуг. С той ночи мы стали друзьями и долго не расставались.
Дружба наша была крепка, а редкие размолвки были вызваны его высокомерием:
я не мог смириться с тем, что он тоже не раз примерял к себе
дворец султана.
Мы стали вместе искать сведущего человека, и однажды некий книжник,
заросший пылью и изъеденный червями, выслушав нас, сказал, что подобные
нам всегда назывались порождением демонов, и его проклятие ложилось и на
нас, и на род наш.
На следущее утро книжника нашли мертвым в его лавке. Кто-то расправился
с ним, и жестокость убийцы была необыкновенной. Впрочем, поговаривали,
что книжник не соблюдал заповедей, и был близок с дьяволами. Мы с
другом ни о чем не жалели.
Все только и говорили, что об этом убийстве, достопочтенный Маруф,
как нам показалось, был очень напуган, и нанял еще двадцать охранников.
Ночью мой друг сумел меня убедить в том, что именно Маруф опоил нас
зельем, чтобы потом сделать нас охранниками. Какое наслаждение должен
был испытывать этот нечестивец, повелевая высокопоставленными и обращаясь
с ними, как с рабами!
Мы не откладывали своей мести. Маруф ничего не сказал нам даже под
страхом смерти. Не думая, уже почти машинально, мы убили его, и срезали
ему лицо.
После этого мы с другом отправились на поиски Родины.
Мы пересекли море и попали в страшную северную страну неверных, где
никто не понимал нашего языка. После долгих скитаний мы пришли в край,
где нас считали врагами, и мы поспешили вернуться к морю. Мы нищенствовали,
пытались добыть себе пропитание мечом , но Аллах покинул нас. Однажды
ночью мой друг бежал от меня, захватив с собой все наши припасы, и
этим же утром меня схватили и я снова потерял свободу.
В тюрьме мне удалось завоевать расположение начальства, потому что я
выдал человека, готовившегося к побегу (он считал, что я не понимаю языка,
а я уже понимал его). Добившись снисходительности, я усыпил их бдительность,
сделав вид, что отрекся от Великого и Всеблагого Аллаха и поверил
в их идола. Радость их была недолгой, они стали выпускать меня в
город, и один раз я так и не вернулся.
Я плавал на разных кораблях, я жил в трюмах, я питался крысами и видел
сотни стран, но ни одна из них не возбудила во мне воспоминаний. Я
спал на деревьях в северных лесах, несколько раз я видел падающий с неба
лед, и стоял на берегу моря, за которым оставался только край земли. Я
кланялся шестируким, сохраняя в сердце Аллаха, я пел дикарские песни,
прославляющие несуществующих богов, я убивал ради денег и просто так.
Наступила старость, я не знаю, где я нахожусь, сколько мне лет, куда мне
идти дальше и нахожу утешение в книгах.
Недавно , среди повестей, занявших тысячу и одну ночь, я нашел ответ
на вопрос, мучавший меня всю жизнь. Там говорилось, что мой первый хозяин
чудесным образом стал властелином джинна, и первое, что он потребовал
от всемогущего духа - сорок невольников и невольниц. Джинн исчез на
мгновение, и принес это.
Я вспомнил умоляющего о пощаде книжника, о своих снах, в которых я
был всесилен, всеведущ и всегда прав,и понял, что мне, сыну духа, нечего
вспоминать.
Я не совершил еще только одного, последнего предательства.
Перед тем, как я отвернусь от Аллаха и своей жизни, я написал это
письмо (язык, на котором оно написано, скорее всего был неизвестен мне
до сих пор), чтобы мои братья, рассеянные в поисках по всему миру, могли
бы найти его и понять свое предназначение.
Дуэль
вместо предисловия
Неизвестно, когда человечество прибегло к услугам магии впервые. Известно
лишь, что это было очень давно. Призывы к Дождю, поклонение Солнцу,
разведение облаков руками - все это только примитивные, неотточенные
проявления тонкой жизни.
Настоящая магия начинается только там, где встречаются два опытных,
обладающихвысшим знанием мастера. Внешние проявления этих встреч зачастую
незаметны. Но только в них сила магии может проявиться в полной мере.
Такие встречи зачастую заканчиваются достаточно крупными катастрофами,
истинная причина которых так и остается тайной, ибо сохранение тайны
- свидетельство истинного мастерства.
Падающие самолеты, просыпающиеся вулканы, нежданные землетрясения -
мы замечаем эти события только благодаря большим жертвам, которые часто
сопровождают схватки мастеров. Однако, несмотря на увеличение числа этих
скорбных событий, все меньшая их доля приходится на магически спровоцированные.
Проблема всякой серьезной дуэли заключается в том, что выживает
сильнейший, и сегодня настоящих мастеров не так уж и много.
Все чаще и чаще катастрофические последствия вызваны стремлением
обыкновенного человека уничтожить самого себя в огне прогресса и технического
развития.
Великие мастера магии спиваются, пробуют свои силы в поднятии политических
рейтингов (потом, правда, тоже спиваются), исчезают бесследно.
Путь однажды победившего магистра тернист - потеря основного противника
самая пагубная болезнь мага. Самым простым средством от этого недуга
является опыт создания своего клона - полностью идентичной матрицы,
способной к бою, что, однако, не дает наслаждения битвой, и не может
быть полноценной заменой.
Тысячи двойников, встречающихся на планете, что это - шутка природы,
или след грандиозного пути дуэлей, ведущего в пустоту?
Так или иначе, но именно дуэль, именно смертельная схватка - способ
существования напряженной ткани магии.
Маг без оппонента - это уже не маг, это лишь тень, эхо. Эхо, которое
лишено звука, его породившего.
Именно эти маги, прошедшие свою главную дуэль - наиболее загадочны и
наиболее опасны. Их гибель не является следствием естественных причин,
они - это сгустки энергии, взбалтывающие течение нашей спокойной жизни.
И оглянувшись, многие из нас могут обнаружить, что кто-то из них уже рядом,
что Дуэль уже близка.
И когда битва утихнет, кто-то чужой, совершенно непричастный, сможет
оценить, к чему же на самом деле она привела.
ПОВЕСТЬ О НЕКОЕЙ БРАНИ
"Сочинена эта повесть о некоей войне,
случившейся за наши грехи в благочестивой России, и о явлении
некоего знамения в нынешнем последнем поколении нашем."
Евстратий(?).
Повесть о некоей брани.
"Вышли два больших змея, готовые драться друг с другом;
и велик был вой их, и по вою их все народы приготовились к войне."
Есфирь.
"...ажно царевич лежит во Спасе зарезан и царица сказала:
зарезали-де царевича Микита Качалов да Михайлов
сын Битяговского Данило да Осип Волохов."
свидетельство игумена Савватия.
С самого утра началось. Прохожий у метро остановился, пытался закурить,
был неосторожен. Ветер все время срывал огонек со спички, а - то
ли с перепою, то ли от нервов - прикрыть не догадывался долго. Потом
весь сжался, догадался наконец-то, и все так быстро произошло. Сгорел
он, только одежда осталась коробом стоять, а потом с грохотом рухнула.
"Был бы в сапогах - так бы и остался стоя, а тут ботинки - у брючин
сцепления никакого, вот и упал, как дерево," - подумал Петр, а из брючин
- пепел ручейками рассосался по снегу, по снегу и исчез; только и
пользы, что ходить по скользоте легче стало - зола все-таки. Стали прохожие
собираться, смотрят - сгорел весь, даже пепла уже толком не собрать,
кто-то в милицию побежал звонить. Слева в толпе - про скрытую
энергетику, справа - про запой и водку, а Петя потрогал затвердевший матерчатый
кожух, сказал, что, мол, орехи, они завсегда так - скорлупа если
твердая, то внутри - почти точно - пусто, и думать начал, почему
одежда задубела. "Наверное, у них сначала кровь вся вытекает, засыхает
тут же, а что высохнуть не успело - морозом прихватило - и ага."
В ботинках, верно, осталось, что родственникам снести, их сразу накрыли
газеткой, кирпичом от ветра придавили, но Петр видел, что зола сочится
еще, через шнурочные дырочки, что ли, а говорить - лень. Потом милиция
приехала, взяли одежду, заломали рукава, чтобы влезло в воронок,
ботинки тоже взяли и уехали. Бабка охнула сбоку, заковыляла дальше; Петр
подумал, подумал, не понял, чего расстраиваться-то - так все хорошо и
чисто произошло; оглянулся вокруг - смотрит - пачка сигарет лежит в стороне,
синяя, раскрытая, как с желтыми зубами. "Точно, - подумал Петя, -
он ее как-то в руках ухитрялся держать, вот она и выпала, сам он, как
труха, ра
...Закладка в соц.сетях
