Жанр: Драма
Рассказы и повести
Антон Никитин.
Рассказы и повести
Библиотекарь
Эпоха Великих Географических Открытий
1.Секта Стелларитов
2.Обстоятельства места-времени
3.Смерть времени
4.Дуэль
Сын
Предательство
БИБЛИОТЕКАРЬ
В тот день я встал раньше обычного: в библиотеку должны были прийти
новые контейнеры с книгами, и среди них несколько арабских рукописей, и
один трактат четырнадцатого века, которые меня весьма интересовали. Некий
загадочный магнат пожелал передать свою библиотеку в дар нашей национальной,
и, как гласит предание, это были последние слова, которые он
произнес перед тем, как скончался в своем кипрском имении.
Я слишком дорожу отпущенным мне остатком времени, и, хоть глаза мои
уже почти ничего не различают в темноте обступающего меня мира, я стараюсь
ощупать каждый новый лист перед тем, как отправить его в хранилище.
Кто-то говорил мне, что наш кипрский благодетель был весьма странен,
меня предупреждали о том, что возможен подлог, но я рассудил, что выяснить
подлинность текстов никогда не поздно, и не отказался от дара. Так,
не выдавая главной причины - моей бессонной страсти к старинным рукописям
- я сумел укрепить свою репутацию учтивого и непреклонного перед
сплетниками (коли речь заходит о последней, священной воле) человека .
Я сидел в своем кабинете и ожидал телефонного звонка из порта, чтобы
дать финальные, не столь уж и необходимые указания, когда мне позвонили
по внутреннему телефону.
Я с неохотой поднял трубку, и по слабому фоновому шуму (с потерей
зрения слух мой обострился) понял, что звонят из вестибюля.
Взволнованный, но уверенный в себе мужчина извинился за нарушение моего
покоя ( мне подумалось, что он обращается со мной, как с больным) и
попросил у меня немедленной аудиенции.
Я отказывался, как мог, придумывая самые невообразимые предлоги - так
не хотелось мне смазывать сладость ожидания надоевшими за сорок лет работы
ходатайствами, но напор мужчины был необычаен, и я уступил.
Он появился у меня в кабинете через три минуты, так быстро добраться
от вестибюля не мог ни один из моих предыдущих просителей. Я пытался
рассмотреть циферблат моих часов, всерьез уже волнуясь за судьбу груза
(корабль должен был войти в порт уже полтора часа назад).
- Вы ждете звонка, - сказал мужчина, выдвинулся из мрака, сел, не дожидаясь
приглашения и положил на стол визитную карточку.
Наглость его не имела границ, но что-то мешало мне выгнать его из
комнаты.
- Я понимаю Вас. Каждый директор, наверное, хочет, чтобы его библиотека
была самой полной.
Тут я понял, к чему он клонит. Он не будет ничего просить, он будет
предлагать. Он станет всовывать мне какой-нибудь невообразимый хлам,
купленный у старьевщика, и утверждать, что этот китайский манускрипт написан
на первой созданной на Земле бумаге. Естественно, библиотека этого
не купит, но скандала, скорее всего, не миновать.
Я уже потянулся к звонку, чтобы вызвать секретаршу, но посетитель,
выступавший из темноты неразборчивым тепло-синим пятном, остановил мой
порыв.Рука его была мягкой, дружественной, но неколебимой.
- Не нужно, я не хочу вам продавать список "Тысячи и одной ночи",
продиктованный самой Шахерезадой. Я вообще ничего не хочу продавать. Я
хочу убедить вас, что всякая библиотека должна быть полной до некоторого
предела.
- Книги из собрания национальной библиотеки не продаются.
- И не нужно. Просто мне хочется знать, понимаете ли вы, что нет на
Земле библиотеки, которая имела бы все книги?
Я потерял всякое терпение. Он обращался со мной, как с мальчишкой.
Мне хотелось его одернуть, но мешало одно - я не знал, как к нему обратиться.
Туманное белое пятно визитной карточки маячило на столе, но мне
почему-то было стыдно показывать ему свою слепоту.
- Говорите, пожалуйста, поскорее, у меня нет времени.
- К сожалению, это правда, но если вы согласитесь, то времени у нас
будет целая вечность.
Я задумался, пытаясь предугадать, что он скажет мне в следующий момент.
Мысль моя была словно парализована, плутая в тумане я старался
найти просвет, но мир моего воображения впервые оказался таким же смутным,
как и мир реальный.
- Вы, конечно, знаете про Зогар?
Конечно, я знал про Зогар. Каббалистическая книга волновала мое воображение
в молодости. Казалось, весь мир был создан так, чтобы его можно
было описать понятиями Зогара.
- Тогда вы должны знать, что Зогар - это не только сам Зогар, это
сотни , может быть - тысячи книг, ими можно навьючить верблюда. Зогар
постоянно пишется, и я знаю, что он дописан.
Что-то смутно-знакомое послышалось мне в этих словах.
Какая-то тайна, к которой некогда был причастен, но забыл, или старался
забыть, восстала во мне и настойчиво била тревогу.
- Мне нужно напоминать Вам, что случится, если все эти книги собрать
вместе?
- Пожалуйста...
- Весь древний Восток связывал с этим событием конец мира.
Наверное, старость источила меня, как жуки проедают старую книгу.
Иначе не объяснить, почему в этот момент я потерял сознание. Когда я очнулся,
расплывчатое лицо посетителя плавало надо мной.
- Вы хотите этого? - спросил он. Несмотря на весь ужас положения, позавтракать
он не забыл, и в его завтраке было много чеснока, - Ваш меценат
уже совершил половину преступления.
- Что мне нужно сделать?
- Подпишите доверенность на получение контейнера в порту. По дороге я
изыму из него то, что не должно доехать до библиотеки и сожгу этот документ.
- Что это за книга? - мне показалось, что он не ответит, и я хитрил,
задавая этот вопрос, потому что уже решил вычислить книгу по описи.
- К сожалению, я не уполномочен говорить ни о чем, что имеет хотя бы
случайное отношение к Тайне.
Я до сих пор не могу понять, почему я подписал, но сразу после этого
ко мне вернулось нормальное расположение духа и я вспомнил, что вечером
собирался пойти на органный концерт.
Посетитель был вежлив, попрощался и растаял в темноте. Через два часа
ко мне пришел шофер грузовика и протянул мне документы на подпись.
- Ничего не произошло? - поинтересовался я.
- Я задержался, потому что проколол колесо.
- Вам ничего не передавали?
- Нет.
Сомнение мое быстро исчезло: шофер, даже через туман, не казался лжецом,
контур его почти что не был размыт. Вероятность того, что, пока водитель
возился с колесом, в запертом кузове кто-то орудовал, была крайне
невелика. Я второй раз за день расписался и велел оставить контейнеры во
внутреннем дворе, под навесом.
Я не сомневался: мой утренний посетитель или был убит, или попал в
автокатастрофу. Вся тяжесть решения ложилась на меня.
Но я не знал ни названия книги, ни способа, которым она вызовет разрушение
вселенной. По крайней мере, она была безвредна, находясь в одном
здании с остальными составными частями этой мистической бомбы.
Единственная ее жертва - мой посетитель - уже не мог сообщить мне ни
одной подробности. Мне оставалось догадываться самому, как нужно собрать
Зогар: нужно ли, чтобы все книги прошли через одни руки, или стояли на
одной полке, или их нужно прочесть вслух в определенном порядке, или же
они сами выберут время, чтобы раскрошить все окружающее. Вариантов было
столько, что даже мое, тренированное слепотой, воображение, отказывалось
все их осознать.
Я вызвал к себе в кабинет плотника и, по старой дружбе, попросил его
оставить мне топор. Он не очень удивился, за долгие годы совместной работы
он привык уже к моим чудачествам.
Я просидел на работе до самого позднего вечера, и когда в коридоре
стихли шаги последнего сотрудника, я взял топор и вышел во внутренний
двор. Для слепого ночь не слишком отличается от дня, я, например, могу
видеть только молочно-белое пятно солнца, если буду смотреть прямо на
него. Но эта ночь показалась мне особенно темной. Я ждал, что сейчас, в
ослепительной ( даже для меня!) вспышке из этой темноты выплывет Некто,
прекрасный и карающий и поймет все мои намерения. Я наощупь взламывал
контейнер за контейнером, пока что-то не подсказало мне, что я найду то,
что ищу, в этом ящике. Я сунул дрожащую руку в ворох какого-то мусора,
возможно, опилок, и слабое тепло пергамента подсказало мне, что поиск
окончен.
И тут на плечо мне легла рука.
- Прекрасно, Вы выполнили работу, возложенную на Вас.
Это был утренний незнакомец.
- Отдайте книгу, - и он вырвал свиток у меня из рук, -
только Вы, с Вашим чутьем могли отыскать ее среди тысяч других.
Я пытался нашарить в темноте влажные руки похитителя, но был жалок и
беспомощен.
- Зачем она Вам, я и сам могу ее уничтожить.
- А никто не собирался ее уничтожать, - незнакомец хмыкнул и исчез.
С тех пор прошло уже полгода, но ничего необычного не произошло.
Иногда я думаю, что он не дал мне уничтожить книгу, потому что именно
уничтожение Зогара пускает в ход взрывной механизм, а иногда мне кажется,
что конец света уже наступил, но тогда я подхожу к окну и вижу слабый
мерцающий свет Солнца.
ЭПОХА ВЕЛИКИХ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ОТКРЫТИЙ
1.СЕКТА СТЕЛЛАРИТОВ
Почти всю прошедшую неделю я читал книгу, попавшую ко мне чудом. Мой
друг, работающий униформистом в театре, нашел ее, пропыленную и истрепанную,
где-то между стопками задников, относящихся к "Гамлету", и к
"Звездочету". Книга, видимо, была принесена в театр кем-то из художников,
да так и забыта( Виктор (так имя моего друга) рассказывал мне, что
художники читают только при крайней нужде).
Книга была наполнена множеством неожиданных (возможно, тщательно
скрывавшихся ранее) данных.
В ней было собрано практически все о поверьях, связанных со звездами,
не нашел я только времени и места издания самой книги, что было явным
упущением со стороны издателей этого небесного свода. Позже я стал догадываться,
почему они захотели остаться неизвестными.
Введение было посвящено традиционной астрологии, большая же часть
текста отводилась под ее опровержение. Секта стелларитов, к которой принадлежали
и авторы издания начала существовать в девятом или десятом веке
нашей эры.
"Видимо, какой-нибудь бедуин, потрясенный размерами завоеванных испанских
городов и их непрерывным ростом, вернулся к себе домой" - пишут
тайные жрецы, -" и сообщил, что каждый человек не может иметь собственной
звезды, потому что иначе через полсотни лет ночное небо будет сиять
, как солнце. С еретиком поступили согласно доброй арабской традиции
убивать за неверие, но, видимо, в Европе успело прорасти семя невнятной
азиатской проповеди.
По крайней мере, именно в это время мы сталкиваемся с первым упоминанием
о том, что не всякий достоин иметь собственную звезду."
Секта долгое время не могла найти собственное лицо, поскольку никто
не мог остановить свой выбор на какой-либо модели мироздания. Было очевидно,
что далеко не всякий человек имеет свое светило, и что двое не
могут быть рождены под одной эвеэдой - такой вывод затуманивал бы ясность
мироздания и опрокидывал бы фундамент простоты, на котором все и
базировалось.
Прошло по крайней мере триста лет, описываемых авторами книги весьма
подробно, прежде чем появилось учение о Настоящих - о людях,обладающих
звездами.
Согласно этой гипотезе, существуют только несколько тысяч вечноживущих
людей, чьи звезды сияли над нами вечно. Большинство же людей не имело
никогда своих звезд, и не играло никакой роли в мире.
Сразу же возникла группа энтузиастов, секта в секте, направившая свои
усилия на поиск Настоящих. Первый же шарлатан, объявивший себя Настоящим
был проверен - в скрытом под землей храме секты его торжественно убили.
Звездное небо от этого не изменилось, и оказалось, что лжец понес заслуженное
наказание. Так началась самая кровавая эпоха в истории секты.
Некоторые сектанты начали предполагать, что Настоящие - это монархи,
продолжая свой род, они передают свою звезду наследникам, предположение
это не выдерживало никакой критики, поскольку монархии образовались совсем
недавно, да и несколько дворцовых переворотов с отравлениями августейших
владык полностью развенчали заблуждавшихся.
Никто больше не брал на себя ответственность называться Настоящим,
так как исход был очевиден - проверить его слова можно было только одним
способом. Поэтому многие стали верить, что Настоящие сами не знают о
том, что они избраны. Благодаря тайному перерождению (так же, как зашедшая
звезда должна взойти ) они не помнят своего прошлого, начиная новый
виток. Как происходит перерождение, меняют ли Настоящие вместе со своей
памятью еще и внешность - никто не знал этого.
В то время в священном языке обрядов секты, основанном на латыни,
глаголы "придумать" и "запомнить" слились в один.
Через два века стеллариты поняли, что весь мир перерождается каждые
36000 лет, и основным вопросом теологии стал вопрос о положении звезд в
переродившемся мире.
Но пока что секту томил вопрос обнаружения Настоящих.
Варфоломеевская ночь была самым известным экспериментом по открытию
тайны. Кровожадность кортесовских завоевателей объяснялась двумя заблуждениями:
открывший Америку Колумб полагал, что обнаружил рай земной (а
где же, как не в раю жить Настоящим), стеллариты же полагали, что Настоящие
не похожи на европейцев. На мой взгляд, Ку-клукс-клан зря не признает
своей очевидной принадлежности к стелларитам - это могло бы хоть
как-то облагородить движение.
Бойня в Америке кончилась так же неожиданно, как и началась. Кто-то
из жрецов понял, что солнцепоклонство индейцев рождено той же причиной,
только под жертвенный нож кладутся те, на кого пало подозрение в том,
что их звезда - Солнце.
Несколько, особо упорных еретиков еще некоторое время плавали по Карибскому
морю, топили корабли и сжигали прибрежные селенья, по ночам с
надеждой всматриваясь в небо, но и они вскоре поняли бесплодность своих
попыток.
Открытие Америки внесло смятение в души стелларитов, появилась идея,
что Настоящие сами обратили внимание людей на новый континент, чтобы
отвлечь от себя внимание. Язык обрядов еще более упростился, глаголы
"открыть" и "создать" слились, а затем срослись и оба двухзначных глагола,
и полученное слово стало обозначать "существовать".
С той поры секта все больше и больше склонялась к философскому созерцанию:
все равно, ничего изменить простой человек не в силах, все в руках
Настоящих. Последний варварский всплеск экспериментирования произошел
во время второй мировой войны, когда озлобленные собственным бессилием
фашисты истребляли по всей Европе евреев.
"Ныне (когда "ныне"?) секта стелларитов видит перед собой одну задачу
- оберегать Настоящих. Мы (здесь авторы признались, наконец) избежали
печальной участи баптистов, не всякий Настоящий - стелларит, и уж тем
более, не всякий стелларит - Настоящий. Поэтому мы оберегаем всякого,
кто вызывает у нас сомнение. Вспышка сверхновой, описанная в китайских
летописях четвертого века, должна стать последей горькой звездой этого
перерождения Вселенной. Мы надеемся, что и нас кто-то оберегает."
Я читал эту книгу ночами на кухне, к полному неудовольствию жены, озлобленной
и моим увлечением, и моими ночными дежурствами в обсерватории.
Теперь я почти не ночую дома - ночи напролет я сижу у телескопа, боясь
увидеть яркий и невосполнимый знак смерти.
2.ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МЕСТА-ВРЕМЕНИ
Лишенный жены, которая не в силах была больше выносить мое постоянное
отсутствие, и друга, вынужденного отправиться в другой город на поиски
работы, я нашел себе собеседника в книге. Виктор, отдавший мне ее перед
отъездом, в спешке, сказал только, что прочитать до конца он ее не успел,
но, похоже, в ней причина всех его сегодняшних неурядиц. Это меня
несколько удивило, потому что я знал, что Виктора уволили за недосмотр:
часть декораций оказалась не на месте и в сценическое пространство четырнадцатого
века вклинился паровоз.
Тоскливый и отрешенный тон Кирматта, автора монографии, очаровал меня
своей близостью.
Отвергнутый всеми (причина этого остается неясна, но недомолвки позволяют
догадываться, что гонения были повсеместны, а вина, их вызвавшаядовольно
серьезна), он вынужден искать убежища, отдыха, и горы показались
ему самым подходящим местом для забвения.
Со сладострастным унижением, ставшим для него, похоже, привычкой,
описывает он тяжесть пути и неизмеримую грубость проводника. Возможно,
только мое состояние помогло мне преодолеть первые главы, перегруженные,
как рюкзаки и корявые, как горы. Через две недели, в туманное утро Кирматт
увидел, как близкий снежный склон плавно превращался в туман и
мглистое небо. Между черными горами зияла дыра, в которой ничего нельзя
было различить.
" - Что там? - спросил я у проводника.
- Ничего, - резко ответил он, продолжая пить чай и не оглядываясь."
Кирматт встал и пошел в ту сторону.
"Там действительно не было Ничего. Я стоял в одном шаге от отсутсвия
чего бы то ни было. Вокруг меня еще можно было ощутить снег, воздух, То
же, что было на шаг впереди, было лишено и света, и воздуха, и существования.
Около минуты я размышлял о целесообразности следующего шага, но
страх победил мое сомнение и я вернулся к костру. Через час туман расступился
и на месте провала оказалась каменная осыпь."
Как всякий представитель германской культуры, Кирматт слишком доверял
своим чувствам и потому он немедленно вернулся из гор обратно в долину и
начал изучать физику. Скоро он, однако, понял, что ищет не там, и , проучившись
всего два года, вновь занялся своей старой работой (бухгалтер
на пивном заводе). Учеба, правда, не прошла даром, так как гипотеза о
том, что белое пятно - это место, лишенное измерений, подкреплялась в
книге примитивной математикой.
Кирматт решил, что вселенский недосмотр позволил ему прикоснуться к
тайне белых пятен. Мир - это только декорация для испытания человека
добром и злом, может случиться так, что какая-то деталь в декорации будет
утеряна, и тогда белые пятна покрывают карты древних. В этом месте
из книги выпала закладка Виктора. Кирматт не стал развивать свою идею
дальше, хотя чего, казалось бы, заманчивей:
Колумб, открывая до той поры неведомые острова, думал, что открывает
Индию, мы сегодня думаем, что он открыл Америку, а на самом же деле Америки
до того момента просто не существовало. Возможно, что не существовало
ее и после этого, а острова, открытые великим мореплавателем в момент
открытия действительно были индийскими островами. Только потом Провидение
рассмотрело все выгоды, связанные с наличием в этом месте нового
континента. Земной шар разошелся, выдвигая из своих недр фон для развития
будущих драм. Можно поразмыслить о том, какие географические открытия,
или завершения каких пьес послужили поводом для исчезновения Атлантиды.
После столь небрежно упущенной, пускай даже и очевидной, возможности,
я заподозревал Кирматта в ограниченности взглядов, но довольно скоро понял,
что ошибся.
Прошел год после того, как был оставлен университет, и Кирматт женился.
Женитьба была, видимо, очень удачной, потому что Кирматт прекратил
все свои изыскания и некоторое время писал только в дневник. Радость
возвращения к спокойной жизни после всеобщего презрения и последующего
холодного отношения в университете была черезвычайно велика - почти все
книги, проходившие через Кирматта служили ему прежде всего мерилом его
собственного счастья. В это время он увлекается собиранием легенд о земном
рае, особенно его поражает история, связанная с именем Александра
Македонского.
Великий завоеватель прошел всю Азию и остановился перед стеной. Войско
пыталось сокрушить стену, или громкими криками привлечь внимание хозяина
неведомо зачем огражденной территории, но все было понапрасну.
Случайно встреченный путник объяснил, что за стеной находится Рай.
Кирматт записал в дневнике:
"Неужели всякий, у кого достанет сил сокрушить стену, окажется в раю?
"
Семейное счастье длилось недолго, в результате каких-то интриг (снова
неясно, чьих и с какой целью), связанных, кажется с темным прошлым Кирматта,
жена уходит от него, заставив пройти через унизительный бракоразводный
процесс.
Кирматт опять собрался уйти в горы, но вдруг образ, посетивший его,
стал причиной переворота во всей его жизни.
"Я вновь и вновь вспоминал ту минуту, которую я простоял на краю Ничто,
проклиная себя за нерешительность. И однажды, читая Данте, я понял,
что удержало меня от того шага: я не сумел бы оттуда вернуться."
Так Кирматт создал космогонию, в которой белые пятна играли роль входов
в ад. То, что количество белых пятен уменьшалось всю историю человечества,
по мнению Кирматта говорило о том, что Спаситель пролил свою
кровь не напрасно, но на мой взгляд, этот вывод - из тех, что придуманы
до того, как доказаны, а само доказательство играет роль тени, чтобы
итог был ярче и блистательней. Узилищ белых пятен не может покинуть никто,
всякий предмет, попавший в этот беспространственный мир теряет все
свои измерения, он исчезает, а от человека там, вероятно, остается лишь
бесконечная по протяженности мысль - мысль ужаса от исчезновения.
Описания ужасов такого ада у Кирматта, как и у любого другого провидца,
занимают немало места, и когда, истомленный муками бесконечной мысли,
читатель готов уже погрузиться в холодные воды рая, он встречает
длинную наукообразную главу о мире без времени.
Если не отвлекаться на поверхностные или ошибочные математические
выкладки недоучившегося физика, то выводы его таковы:
В мире без времени нет движения, поскольку движение - это процесс,
растянутый во времени. Там нет ничего, что могло бы трансформироваться,
нет логики, поскольку логика - цепь причин и следствий, а там не может
быть следствия. Этот мир не может измениться, то есть он включает в себя
единственное - свою первопричину. А так как первопричина всего - Создатель,
то это именно Он заточен в своем создании.
На вопрос о том, что побудило Бога создать это добровольное узилище
ответить очень просто: в этот рай попасть практически невозможно, так
как любое появление изменит его, что немыслимо. Свои функции Рай выполняет
посредством допущения душ праведников до созерцания рая. Естественно,
что это не физическое видение (так как свет, необходимый нам для того,
чтобы видеть - тоже дви-жение), это духовное, мистическое, иррациональное
созерцание.
Именно поэтому никто не был в силах описать рай.
Перенесение в язык этого видения просто невозможно, потому что язык -
логическая структура, выражающая набор мыслей, а разум, "помещенный" в
Рай теряет способность к мысли, переполняясь бесконечной по протяженности
эмоцией восторга. Немногие попытки подобных описаний проваливались.
Иоанн в своем откровении растерял столько эмоциональных связей, а местами
заменил их насущными моралями, обращенными к церквям, что вся картина
теперь воспринимается в зловещем тоне и трактуется, как конец Света. У
Иоанна же конец Света - не конец всего физически существующего, но предел
физическому существованию света, начало блистательно темного бытия
Вселенной. Так, в узкую щель игры слов ускользнул смысл всего повествования.
Каждый из нас может понять ощущение такой потери, возобновив в себе
невозможность восстановления сна после пробуждения.
Некоторые провидцы, описывая потусторонний мир, достигли своей цели,
но, видимо, не тем путем, которым они желали это сделать. Собственно их
описания беспомощны, но названия описываемых сфер выбраны так, что звучание
их не напоминает ни один человеческий язык. Пожалуй, несколько
страниц подобных слов показали бы нам райское бытие лучше, нежели тома,
тщащиеся осознать величие Бога.
Часть праведников после смерти, возможно, получает свой "персональный"
рай, но происходит это только с теми, кто достиг каких-то невообразимых
вершин миропонимания, и черезвычайно великое знание не позволяет
их душе двигаться во времени. Так, довольно давно было замечено,
что наиболее совершенный механизм должен быть неподвижен.
Здесь вновь возникает вопрос, далеко не новый, но вечно остающийся
ключевым: насколько Бог, заключенный в своем Раю, существует и чьей воле
подчинен Мир?
Кирматт смущается, дойдя до этого вопроса и не хочет давать на него
ответ, мучительно выкручивая читателю руки давно устаревшими приемами.
Книга, как я уже говорил, далеко не безупречна, но я не сумел отыскать
больше ни одной книги Кирматта, даже ни одного упоминания про этого
философа в других работах.
Я нашел в книге множество мелких ошибок. Концовка труда, вновь автобиографическая,
переполнена намеками на то, что именно проповедь идей
книги послужила причиной изгнания Кирматта, с которого начинается вся
монография, а самому автору не удалось скрыть своего желания быть гением
и создать новое Протоевангелие.
Все это заставляет меня до сих пор сомневаться в талантливости автора
или в его существовании.
3.СМЕРТЬ ВРЕМЕНИ
Понемногу я прихожу к убеждению, что скитание среди книг - это
единственное, что мне осталось.Последнее письмо от друга,в котором
чувствуется уже ожидание непредвиденной смерти, и недавний телефонный
звонок жены, зачеркивающий всякую надежду на примирение подтверждают мои
наблюдения.
Меня раздражает невозможность присутствовать сразу в нескольких местах,
отягощенная желанием это совершить: мне хочется сидеть на могиле
друга в Саратове, просить прощения у жены в Москве и заниматься наблюдением
звезд. Поэтому избранный мною путь прост: я или отказываюсь от времени,
в котором мне пришлось жить, или же осуществляю все свои желания
мыслью.
Мое последнее странствие написано в 1567 году неизвестным (следующие
поколения сделали все, чтобы его забыть) монахом Раниусом. Неизвестным
он был не всегда, около десяти лет эта фигура властвовала над умами, но
после появления трактат
...Закладка в соц.сетях
