Жанр: Драма
Непрошеная повесть
...м судном, но по дороге разбушевались волны и ветер, повалил снег,
преграждая путь кораблю. "Зачем понапрасну обмирать от страха?" - подумала я
и, узнав, что край Бинго недалеко, решила побывать там. В ближайшей гавани я
сошла с корабля и стала спрашивать селение Вати, куда приглашала меня моя
попутчица, когда я возвращалась из Ицукусимы. Оказалось, отсюда Вати очень
близко, совсем рядом. Я обрадовалась и, долго не раздумывая, остановилась в
доме у этой женщины. Однако впервые увидела, что каждый день к хозяину дома
приводили мужчин и женщин, и он так жестоко их избивал, что, право, глаза бы
не глядели! "Что бы это значило?" - недоумевала я, но это было еще не все.
Он спускал сокола, называя эту забаву "соколиной охотой", - и таким способом
убивал разных птиц, а также охотился сам, приносил много дичи. Иными
словами, этот самурай глубоко погряз в грехе. В это время пришло известие,
что скоро в Вати прибудет из Камакуры по пути на богомолье в Кумано близкий
родич хозяев, принявший постриг самурай °дзо Хиросава. Весь дом пришел в
волнение, во всех близлежащих поселках стали готовиться к прибытию знатного
гостя. Обтянули заново шелком раздвижные перегородки и очень огорчались, что
некому их разрисовать.
- Если были бы под рукой кисти и краски, я могла бы это сделать, -
сказала я без всякого умысла, но не успела вымолвить эти слова, как хозяева
заявили: "Рисовальные принадлежности имеются в селении Томо!" - и приказали
человеку бегом бежать туда за кистями и красками. "Вот незадача!" -
раскаивалась я, но было уже поздно. Краски принесли, я нарисовала картину, и
все домашние пришли в восхищение. Смешно было слышать, как они твердили:
"Оставайтесь здесь жить!" Тем временем прибыл гость - знатный монах, или кто
он там был... Его приняли с почетом, всячески ублажали, а он, увидев
разрисованные перегородки, сказал:
- Вот уж не думал, что в такой глуши найдется человек, так хорошо
владеющий кистью... Кто это рисовал?
- Это странница, живущая в нашем доме! - гласил ответ.
- Она, несомненно, умеет также слагать стихи. Среди богомольцев часто
встречаются такие люди. Уверен, что не ошибся! Хотелось бы ее повидать... -
пожелал гость.
"Ох, как нехорошо получилось!" - подумала я, но, зная, что он
собирается на богомолье в Кумано, сказала, что встречусь с ним на обратном
пути, когда он будет возвращаться, и сразу ушла.
Меж тем неподалеку от Вати, в селении Эда, жил старший брат хозяина.
Оттуда пришли несколько женщин, чтобы помочь принять гостя, и стали говорить
мне: "Приезжайте и к нам в Эду! Там красиво, как на картине!" Жить в доме
жестокого самурая было тягостно; вернуться в столицу, когда все кругом
завалило снегом, тоже было невозможно, и я решила поехать в Эду, остаться
там до конца года. Не придав особого значения своему переезду, я отправилась
в Эду, но оказалось, что мой поступок привел в ярость самурая из Вати, и он
стал кричать что есть мочи:
- Эта женщина - служанка, служившая у меня долгие годы! Она удрала, ее
поймали в Ицукусиме и насилу вернули домой! А теперь ее опять у меня
сманили! Убью!..
"Вот так новость!.." - подумала я, но брат самурая успокоил меня:
- Не обращайте внимания на речи неразумного человека!
У него в доме было много молодых девушек, обладавших, как мне
показалось, душой чувствительной; не скажу, что я так уж сильно к ним
привязалась, но все же здесь мне было не в пример спокойней, чем в прежнем
жилище. Однако, услышав об угрозах самурая из Вати, я все-таки испугалась:
"Да что же это такое?" К счастью, в это время, завершив паломничество в
Кумано, по пути домой снова прибыл тот знатный монах Хиросава. Самурай из
Вати стал жаловаться ему на старшего брата, дескать, тот поступил
неблаговидно, сманил у него служанку... Дело в том, что сей Хиросава, родной
дядя обоих братьев, был наместником всего этого края.
- В толк не возьму! Это что же, тяжба из-за служанки? - воскликнул он.
- Разве ты знаешь, кто она? Испокон веков повелось, что люди ходят на
богомолье... И кто она в столице - никому неизвестно. Стыдно затевать по
такому поводу непристойную ссору!
А вскоре нам сказали, что наместник посетит Эду, и здесь тоже поднялась
суета.
Здешний хозяин объяснил наместнику, отчего разгневался младший брат.
- Из-за богомолки, совсем непричастной к нашему дому, между
братьямивспыхнула ссора... - сказал он.
- Какой позор! - ответил наместник. - Немедленно отправь эту женщину в
край Биттю, и притом - с провожатым.
Я была рада услышать об этом его приказе и, встретившись с наместником,
рассказала, как и почему очутилась в Вати.
- Да, иной раз талант вместо награды сулит беду... - сказал наместник.
- Вы так прекрасно рисуете, что самураю из Вати не хотелось вас отпускать...
Потом мы слагали стихи-цепочки и пятистишья танка на заранее
определенную тему. Присмотревшись хорошенько к наместнику, я узнала в нем
одного из участников поэтических собраний, которые устраивал в Камакуре
старший самурай Иинума. Мы оба подивились этой случайной встрече, и
наместник отбыл в селение Ида.
Наступил Новый год, меня все сильнее тянуло назад, в столицу, но еще
держались сильные холода, все говорили, что в такое время ехать морем
опасно, я и сама боялась морской дороги, но в конце второй луны все-таки
решила: "Пора!" Узнав, что я собираюсь в путь, наместник опять пожаловал в
Эду, снова слагал со мной стихи-цепочки, а на прощание даже преподнес мне
щедрые подарки на память, - наверное, потому, что знал о моем родстве с
госпожой Комати, у которой бывал в Камакуре, - у нее в доме жила дочь
сегуна, принцесса Накацукаса, а наместник состоял ее воспитателем...
Когда я добралась до селения Эбара, в краю Биттю, сакура уже была в
полном цвету. Я отломила ветку, отдала ее моему провожатому и попросила
передать наместнику Хиросаве.
Вместе с веткой я послала стихотворение:
"Горных вишен цветы!
Даже если преградою встанет
между нами туман,
обо мне дуновенье ветра
пусть напомнит благоуханьем..."
Наместник прислал ответ, хотя, чтобы доставить его письмо, нарочному
понадобилось два дня пути...
"Я цветы сохраню,
и так же останутся в сердце
лепестки ваших слов.
Лишь одно сожаленья достойно -
той беседы прискорбная краткость..."
На пути в столицу я посетила храм Кибицу. Это очень причудливое
строение, больше похожее на усадьбу, чем на храм, внутреннее убранство тоже
напоминает скорее жилые покои. Это производит несколько странное
впечатление...
Дни стали длиннее, ветры улеглись, и вскоре я вернулась в столицу.
На сей раз на мою долю выпало поистине странное приключение! Что было
бы, если б не приехал наместник? Сколько бы я ни твердила, что этот самурай
из Вати вовсе не мой хозяин, а я не его служанка, кто бы за меня заступился?
Какая ужасная участь, быть может, меня ожидала!.. Воспоминание об этом
охладило мою страсть к путешествиям, я не решалась отправиться в новое
странствие и надолго поселилась в столице.
Когда я спросила, что нового случилось в столице в мое отсутствие, мне
рассказали, что больна государыня, захворала еще в самом начале года. "Что с
ней?" - встревожилась я в душе, но мне не у кого было расспросить о больной,
и только от совсем посторонних людей я узнала, что она безнадежна и поэтому
ей пришлось покинуть дворец, переехать в загородную усадьбу Фусими. "Все мы
знаем, ничто в мире не долговечно, - подумала я, услыхав эту новость. - Но
все-таки почему она вынуждена была покинуть дворец - свой дом, с которым
сроднилась, где прожила жизнь? Ведь она восседала рядом с украшенным Десятью
добродетелями, днем помогала ему управлять государством, ночи проводила в
его опочивальне, казалось бы, и в час кончины ей должны оказывать такие же
почести, как государю! Почему с ней так обошлись? Это невозможно понять!" -
Но пока в голове моей теснились такие мысли, я услышала голоса:
"Скончалась!"
В ту пору я жила в столице неподалеку от дворца Фусими и пошла туда,
повинуясь безотчетному желанию увидеть, что происходит. Первой покидала
дворец принцесса Югимонъин, двое самураев дворцовой стражи подали для нее
карету. Правый министр Кинхира Сайондзи тоже, как видно, находился здесь,
потому я слышала, как стражники переговаривались: "Министр тоже сейчас
отбудет!" Но прежде всего они торопились отправить принцессу. Я видела, как
подали ей карету, но потом опять последовало приказание повременить, и
карета отъехала - принцесса снова прошла назад, во дворец. Так повторялось
несколько раз. Я понимала горе принцессы, навеки разлучившейся с покойной
матерью, и мне было жаль ее от души. Кругом собралось много народа,
пользуясь этим, я подошла близко к карете и услышала, как люди говорили:
"Нам казалось, принцесса уже совсем уезжает, а она вдруг опять пошла во
дворец..." А когда в конце концов принцесса села в карету, ее облик выражал
столь великое горе, что даже посторонние люди невольно заплакали с нею
вместе, и все, кто слышал рассказ об этом, тоже пролили слезы.
У покойной государыни было много детей, но все они умерли во
младенчестве, осталась только эта принцесса, неудивительно, что мать и дочь
любили друг друга особенно нежно. Теперь я сама воочию убедилась в этом, и
мне казалось, что горе принцессы было сродни тому, что пришлось пережить
мне, ничтожной, когда я в давно минувшие годы схоронила отца. "Если бы я
по-прежнему служила во дворце, какие чувства владели бы мной в эти минуты?"
- думала я, глядя на похоронную процессию - последний выезд государыни в
этом мире.
Удивительна мысль,
что всесильную императрицу
довелось пережить
мне, ничтожнейшей из ничтожных, -
уж не сон ли, не наважденье?!
Похороны совершились в загородной усадьбе Фусими, я слыхала, что
присутствовали и государь, и принцесса, и хорошо представляла себе их
скорбь, но с тех пор, как не стало человека, служившего посредником между
мною и государем, я лишилась всякой возможности поведать ему и принцессе о
том, как искренне соболезную я их горю, и мне оставалось лишь молча скорбеть
душой. Так жила я, в одиночестве встречая утро и вечер, а тем временем -
кажется, это было в шестую луну того же года - разнеслась весть, что
государь Го-Фукакуса болен. Говорили, что у него лихорадка, и пока я вне
себя от тревоги со дня на день . ждала вести, что болезнь миновала, мне
сказали, что больному, напротив, стало гораздо хуже и во дворце уже возносят
моления богу Эмме
13. Я пошла во дворец, но не нашла никого из
знакомых, у которых могла бы узнать, как чувствует себя государь, и ни с чем
вернулась домой.
Что, если не сон,
тебе еще сможет поведать
о скорби моей,
о том, как, тоскою объята,
рукав орошаю слезами?..
Я изнывала от беспокойства, слыша, как люди толкуют: "Приступы
лихорадки следуют один за другим...", "Как бы не случилось несчастья!.."
"Что, если я, быть может, никогда больше его не увижу?" - теснились
в голове
тревожные думы. Я была в таком горе, что начиная
с первого дня седьмой луны
затворилась в храме Хатимана, совершила тысячекратное поклонение богу
Такэноути, молила его отвести беду, послать государю выздоровление, на пятые
сутки молитвы мне приснилось солнечное затмение и я услышала голос,
возгласивший: "Солнце скроется с небосвода..."
Примечание переписчика: "В этом месте опять кусок рукописи отрезан, что
следует дальше - неизвестно. Продолжаю переписку с начала уцелевших строк".
...Поглощенная заботой о том, как узнать о больном государе, я пошла к
Северной горе, Китаяма, в усадьбу вельможи Санэканэ Сайондзи и попросила
передать: "Некогда я служила государю. Хотелось бы ненадолго встретиться с
господином!", однако никто не спешил докладывать обо мне, может быть,
оттого, что облачена я была в убогую черную рясу. Я заранее написала и взяла
с собой письмо на случай, если не удастся самой повидать Акэбоно, и теперь
достала его, попросив передать, но даже письмо сразу взять не хотели. Уже
наступила ночь, когда ко мне вышел самурай по имени Харуо и взял письмо.
Через некоторое время он вернулся и передал слова господина: "Может быть,
оттого, что я стал уже стар, что-то я ее не припомню... Пусть придет опять
послезавтра!" Я обрадовалась, но вечером десятого дня, когда я снова пришла
в усадьбу, слуги сказали, что господин уехал в столицу, потому что государь
при смерти... У меня потемнело в глазах при этом новом известии, и я побрела
домой. Проходя конским ристалищем Укон, кланяясь храму Китано, храму Хирано,
мимо которых лежал мой путь, я молила богов взять мою жизнь взамен его жизни
и с горечью думала, что, если молитва моя будет услышана, я исчезну, как
исчезает роса, а государь даже не узнает, что умерла я ради него...
Если мне суждено
раньше милого с жизнью проститься,
я молю об одном -
пусть во сне меня он увидит
светлой каплей росы рассветной!..
Дни проводила я, погруженная в скорбные думы, ночами горевала, не
смыкая глаз до рассвета, и вечером четырнадцатого дня снова пошла в усадьбу
Сайондзи. На сей раз господин меня принял. Он говорил о былом, вспоминал
разные события прошлого, а потом сказал:
- Похоже, что нет надежды на исцеление...
Не описать словами горе, охватившее меня при этих его словах! Я пришла
в усадьбу с тайным намерением попросить Акэбоно: нельзя ли мне как-нибудь
еще хоть раз встретиться с государем ? - но не знала, как об этом
заговорить. Но Акэбоно, как видно, понял, что творилось в моей душе, и
сказал, что государь вспоминал обо мне. "Приходи во дворец!" - сказал
Акэбоно, и я быстро покинула усадьбу, чтобы не привлекать внимания потоками
слез, лившихся на рукав. На обратном пути, близ Утино, мне повстречалось
много людей, ходивших на кладбище проведать своих родных, ныне уже
бесплотных, и я подумала - придет время и я тоже отойду к числу мертвых...
Те, кто ныне пришел
поклониться росе на могилах,
тоже обречены
в свой черед уйти безвозвратно,
ибо век наш, увы, недолог...
На следующий день поздно вечером я пришла во Дворец Томикодзи, вошла во
двор через ворота позади Дворца, на пересечении Второй дороги и улицы
Кегоку, спросила вельможу Сайондзи и с его помощью, словно в каком-то
призрачном сне, увидела государя...
А наутро - помнится, это было в шестнадцатый день - я услыхала:
"Скончался!" Я готовилась к этому в глубине души, и все-таки, когда
услышала, что все кончено, безысходное горе и жалость сдавили сердце... Я
опять пошла во дворец. В одном углу двора ломали алтарь, воздвигнутый для
молебнов о здравии, по двору сновали люди, но стояла тишина, не слышно было
ни звука, в главных покоях - Небесном чертоге, Сисиндэн, ни огонька.
Наследник, как видно, еще засветло уехал во дворец на Вторую дорогу,
удалившись от скверны, все опустело. По мере того как сгущались сумерки,
становилось все безлюдней. Когда вечер перешел в ночь, почтить память
покойного государя прибыли оба наместника из Рокухары. Токинори Ходзе
расположился со свитой на улице Томикодзи, приказав выставить горящие факелы
у карнизов крыш вдоль всей улицы, а Садааки Ходзе сидел на походном складном
сиденье у проезда Кегоку, перед ним горел костер, а позади двумя рядами
стояли его вассалы; это выглядело, надо признать, очень торжественно.
Наступила уже глубокая ночь, но мне некуда было идти, я осталась одна
на опустевшем дворе, вспоминала минувшее, когда я видела государя, мне
казалось - это было вот сейчас, минуту назад. Никакими словами не описать
мое горе!
Я взглянула на луну, она сияла так ярко...
О скорбная ночь!
Так невыносимо сиянье
луны в небесах,
что для сердца черные тучи
будут нынче горькой отрадой...
В древности, когда Шакьямуни переселился в нирвану, луна и солнце
померкли, опечалились неразумные твари - птицы и звери. Вот и моя скорбь
была так велика, что даже ясная луна, которую я всегда воспевала в стихах,
теперь будила в душе лишь горечь...
Когда рассвело, я вернулась домой, но успокоиться не могла; услыхав,
что распорядителем похорон
назначен Сукэфую Хино, зять тюнагона Накаканэ, я
пошла к его жене, с которой была знакома, попросить, чтобы мне позволили
хотя бы издали еще раз взглянуть на государя в гробу, но получила отказ.
Делать нечего, я ушла, но по-прежнему думала во что бы то ни стало еще раз
его увидеть. Переодевшись в светское платье, я целый день простояла возле
дворца, но так ничего и не добилась. Наступил уже вечер, когда мне
показалось, что гроб внесли в зал; я тихо приблизилась, взглянула сквозь
щелку между бамбуковыми шторами, но увидела только яркий свет огней,
очевидно, там, в окружении этих огней, стоял гроб. В глазах у меня
потемнело, сердце забилось. Вскоре раздался голос: "Выносите!" Подъехала
карета, гроб вынесли. Прежний император Фусими проводил гроб отца до ворот,
я видела, как в горе он утирал слезы рукавом своего кафтана. Я тотчас же
выбежала на проезд Кегоку и пошла следом за погребальной каретой, пошла
босая, потому что, когда стали выносить гроб, растерялась, обувь моя куда-то
запропастилась, и я так и не нашла ее в спешке. Когда карета сворачивала на
запад от Пятого проезда Кегоку, она зацепилась за установленный там
бамбуковый шест, плетеная штора с одной стороны свалилась, и слуга,
взобравшись наверх, стал ее привязывать; в это время я заметила тюдзе
Сукэюки, одетого в глубокий траур. Скорбью веяло от его черных рукавов,
насквозь промокших от слез.
"Пройду еще немного и вернусь. Еще немного и вернусь..." - думала я, но
повернуть назад все не хватало духу, я продолжала идти, босые ноги болели, я
шла медленно и постепенно отстала. Где-то - кажется, возле Рощи Глициний -
попался навстречу прохожий.
- Процессия ушла далеко? - спросила я.
- Мимо храма Инари покойников не везут
14, так что, наверное,
повезли другим путем... - отвечал этот человек. - На дороге к храму никого
нет... Уже час Тигра, скоро рассвет. Как же вы собираетесь их догнать? Куда
вы идете? Как бы не случилось с вами беды... Ступайте домой, я провожу вас.
Но я была не в силах вернуться ни с чем с полпути
и, плача,
совсем одна продолжала идти вперед, а на рассвете увидела лишь дымок,
курившийся на месте погребального костра, - все уже было кончено. Не
передать словами, что пережила я в тот миг. Думала ли я, что доживу до этой
скорбной минуты?
Усадьба Фусими была близко отсюда. Мне вспомнилось, как этой весной,
когда скончалась государыня, принцесса Югимонъин провожала ее вместе с
отцом. На этот раз принцесса осталась совсем одна. Я представила себе, как,
должно быть, велико ее горе, и сложила стихи:
"След вечерней росы
растаял, исчез безвозвратно -
я, скорбя о былом,
вновь и вновь рукава орошаю,
проливая горькие слезы..."
В усадьбе Фусими жила сейчас государыня Югимонъин; уж с ней-то я могла
бы поговорить о прошлом, поведать ей мою душевную боль, но по случаю траура
ворота были на запоре, даже справиться о здоровье государыни было не у
кого... Долго блуждать возле ограды не подобало, и я побрела домой.
Мне рассказали, что государыня опять облачилась в траур. А я? Если бы я
по-прежнему служила во дворце, как встарь, какой глубокий траур я бы надела!
Когда скончался государь-инок Го-Сага, вспомнилось мне, отец хотел, чтобы я
тоже носила траур, но государь воспротивился: "Она еще слишком молода, пусть
носит обычное платье, только не очень яркое..." А вскоре, уже в восьмую луну
того же года, мне пришлось надеть траур по отцу... Бесчисленные воспоминания
вставали в душе, и я сложила стихи:
"Нет, не станет черней
от скорби моей беспросветной
черной рясы рукав -
хоть горюю вместе с принцессой
об одном ужасном несчастье..."
Миновал ровно год со дня смерти государя. Я посетила его могилу в
селении Фукакуса и оттуда прошла ко дворцу Фусими. Там уже началось
богослужение. По поручению сына покойного, прежнего императора Фусими,
служил епископ Тюгэн, настоятель храма Каменного Источника, Сякусэн. Я
слушала, как он читал сутру, собственноручно переписанную государем Фусими
на обороте бумаг, оставшихся после покойного государя, и с болью душевной
думала, что сын скорбит о покойном отце так же сильно, как я. Затем
продолжалась служба от имени государыни Югимонъин, ее вел преподобный Кэнки,
он тоже читал сутру, написанную на обороте рукописей покойного. Эти службы с
особой силой запечатлелись в моем сердце.
Сегодня истекал срок траура, мне было больно при этой мысли, горе
сжимало сердце. Служба уже кончилась, а я все стояла на коленях посреди
двора и, хотя день выдался мучительно жаркий, совсем не ощущала зноя. Все
разъехались один за другим, двор опустел, и я осталась одна наедине с моей
скорбью.
Никогда, никогда
не высохнут слезы разлуки
на моем рукаве,
хоть известно мне, что сегодня
завершается поминовенье!..
Я видела, как оба государя, отец и сын, Фусими и Го-Фусими склонились
перед изображением покойного государя, установленным в молитвенном зале.
Одежды государя Фусими были особенно грустного, темного цвета. "Неужели
завтра он снимет траур?" - с горечью подумала я. Прибыл также супруг
государыни Югимонъин, прежний император Го-Уда, и тоже прошел в молитвенный
зал, где находилось августейшее семейство. Да, род государя не угас,
продолжал процветать, и это было прекрасно!
Примерно в это же время захворал государь-инок Камэяма. Все ждали, что
он скоро поправится, недуг был неопасный, государь Камэяма и всегда-то
прихварывал, однако вскоре разнеслась весть, что больной безнадежен и уже
отбыл во дворец Сага. Несчастья сыпались одно за другим: в прошлом году -
смерть государя, в этом году - болезнь его брата, и, хотя не в моих силах
было чем-нибудь тут помочь, все же я была глубоко огорчена.
Я дала обет завершить в этом году списки последних двадцати глав сутры
Высшей Мудрости; давно уже решив, что закончу мой труд в храмах Кумано, я
хотела отправиться туда, пока еще не наступили сильные холода, и в десятый
день девятой луны - Долгого месяца - пустилась в дорогу. Зная, что государь
Камэяма все еще болен, и притом - тяжело, я, конечно, тревожилась, но все же
далеко не так сильно, как в прошлом году, когда смертельно заболел государь
Го-Фукакуса. Наверное, это было грешно - ведь святой закон не велит делить
людей на любимых и нелюбимых...
В Кумано я поселилась близ водопада Нати - здесь было удобней черпать
утром и вечером святую воду - и начала переписывать сутру. С каждым днем все
сильнее дули ветры с горных вершин, а брызги водопада, шумевшего рядом,
казалось, сливались с потоком моих слез. Беспредельно очарование сего
священного края!
Почему же никто
хоть вчуже не спросит с участьем:
"Сколько плакала ты,
безутешна от тяжкой утраты,
если так рукава промочила?.."
У меня больше не сохранилось ни зеркала, ни прибора для туши,
оставленных мне на память отцом и матерью. Я все продала ради служения
богам; наверное, мое усердие оказалось угодным богу Кумано, потому что кисть
бежала легко, труд спорился, до завершения оставалось уже немного. Пришло
время покинуть Кумано, но мне было жаль расставаться с этими святыми
местами, и я всю ночь провела в молитвах. На рассвете я слегка задремала, и
мне привиделся сон.
...Мне снилось, будто я сижу рядом с покойным отцом; вдруг кто-то
объявляет о прибытии государя. Я поднимаю глаза и вижу государя - на нем
кафтан из ткани, окрашенной соком хурмы, узор парчи изображает двух птиц,
повернутых головами друг к другу; государь как-то странно клонится на правую
сторону. Я выхожу из-за занавеса и усаживаюсь напротив, а государь удаляется
в храм бога Кэцумико и, немного приподняв занавес, улыбается, и так
весело... Опять слышится голос: "Пожаловала государыня Югимонъин!" - и я
вижу ее сидящей за занавесом в храме бога Мусуби в простом наряде, на ней
всего лишь косодэ и белые хакама; государыня приподнимает до половины
занавес, достает два белых косодэ и подает мне.
- Мне так жаль, что тебе пришлось расстаться с памятными подарками
матери и отца... - говорит она. - Вот, возьми взамен эти косодэ!
Я беру ее дар, возвращаюсь на свое место и говорю отцу:
- Как же так, ведь он украшен всеми Десятью добродетелями... По какой
же причине, унаследованной из былых воплощений, стал он таким калекой, что
не может держаться прямо?
- Это оттого, что с одной стороны у него нарыв... - отвечает мне дух
отца. - А нарыв этот означает, что под властью государя много таких, как мы
с тобой, неразумных смертных людей, и он всех их жалеет и лелеет... Так что
он вовсе не по своей вине не может держаться прямо...
Я опять гляжу на государя и вижу, что он все так же ласково улыбается.
- Подойди поближе! - говорит он. Я встаю, опускаюсь перед ним на
колени, и он подает мне две ветки - стволы у них обструганы добела, как
палочки для еды, а на кончиках - по два листочка дерева наги...
15 ...На этом я открыла глаза. Как раз в это время началась служба в храме
Неирин. Безотчетным движением проведя рукой по полу рядом с соб
...Закладка в соц.сетях
