Жанр: Драма
Непрошеная повесть
...лагоуханием...
Монашеская одежда чересчур бросалась в глаза, я заторопилась, кое-как надела
под низ подаренные государем косодэ и покинула павильон.
"Наряд златотканый
мы вместе на ложе любви
стелили когда-то -
а теперь от слез бесплодных
черной рясы рукав намокает..." -
в слезах шептала я, унося в сердце дорогой образ. Мне казалось, я сплю
и вижу сон, сон во сне... Ах, как хотелось мне остаться здесь, в храме, хотя
бы еще на день, снова встретиться с государем хоть один-единственный раз!
Но, с другой стороны, ведь я уже не та, что была, теперь я - изможденная,
худая монахиня в убогой черной одежде; он позвал меня, повинуясь внезапному
порыву, и поэтому вынужден был ко мне выйти, а теперь, конечно, жалеет:
"Позвал, не подумавши, и напрасно!.." Я должна понять это и не оставаться
назойливо торчать здесь, как будто снова жду приглашения... Только глупая
женщина способна так поступить. Разумом смирив сердце, я решила возвратиться
в столицу. Нетрудно понять, что творилось при этом в моей душе!
Мне захотелось еще раз увидеть государя, посмотреть, как он идет на
молитву, хотя бы издали бросить взгляд. Из опасения, как бы черная ряса
снова не остановила его внимание, я надела сверху одно из полученных в дар
косодэ и замешалась в толпе среди других женщин. Государь по сравнению с
прошлым очень переменился, я с волнением смотрела на его изменившийся облик.
Тюнагон Сукэтака вел его за руку, когда он всходил по ступеням в храм.
"Мне становится тепло на душе, как подумаю, что теперь мы оба, и ты, и
я, носим одинаковую монашескую одежду..." - еще звучали в моих ушах слова,
сказанные при вчерашнем свидании. О разном говорил он, вспомнил даже то
время, когда я была малым ребенком, на моем мокром от слез рукаве, казалось,
запечатлен его образ. Я покинула гору Мужей, храм Хатимана, шла по дороге на
север, в столицу, а душу мою, казалось, оставила там, на горе.
Мне не хотелось долго задерживаться в столице; решив на сей раз уж
непременно выполнить давнишний свой обет - закончить переписку сутры Кэгон,
начатую в прошлом году, я отправилась в храм Ацута. Я проводила ночь в
бдении, когда около полуночи над храмом вспыхнуло пламя. Легко представить
себе шум и переполох, поднявшийся среди служителей храма. Огонь так и не
удалось погасить - уж не потому ли смертные были не в силах его одолеть, что
сам бог наслал это пламя? В один миг обратившись в бесплотный дым, храм
вознесся ввысь, к небесам. Когда рассвело, сбежались умельцы-плотники, дабы
заново отстроить святыню, ставшую пеплом.
Старший жрец обошел пожарище. Среди строений храма имелся павильон -
его называли Запретным; в эру богов его собственноручно построил Ямато
Такэру, сам некоторое время там пребывавший. Что же оказалось? Рядом с еще
дымившимся каменным основанием стоял лакированный ларец шириной в один, а
длиной в четыре сяку. Удивленные люди сбежались взглянуть на это чудо.
Старший жрец, особенно причастный божеству, приблизившись, взял ларец, чуть
приоткрыл, взглянул и сказал:
- В красных парчовых ножнах хранится здесь нечто - очевидно, священный
меч! - и с этими словами, открыв павильон Меча, поставил туда ларец.
Но вот что самое удивительное - в ларце оказалось послание, уцелевшее в
пламени. Я слышала, как это послание читали вслух. Оно гласило:
"Бог сего храма, Ямато Такэру, родился в десятом году после восшествия
на престол императора Кэйко. Император повелел ему усмирить варваров эбису
на востоке страны. Перед тем, как отправиться в край Адзума, на восток,
Ямато Такэру пришел в храм Исэ проститься с великой богиней Аматэрасу, и
оракул великой богини возвестил: "В прошлом, до рождения в облике человека,
ты был великим богом Сусаноо. Одолев восьмиглавого змея в краю Идзумо, ты
извлек из его хребта сей меч и преподнес мне. Ныне возвращаю его тебе вместе
с ножнами. Обнажи его, если жизни твоей будет грозить опасность!" С этими
словами ему вручили меч и парчовые ножны. В краю Суруга, в охотничьих
угодьях, на равнине Микарино, враги пустили в поле огонь, чтобы погубить
Ямато Такэру. Внезапно меч, которым он был опоясан, сам собой выскочил из
ножен и пошел косить траву на все четыре стороны. Ямато Такэру достал
лежавший в ножнах кремень, высек огонь, пламя побежало на врагов, помрачило
им взор, и они погибли все до единого. С тех пор это поле называют Якидзуно
- Горелое, а меч получил название "Коси-Трава"
32.
Я слушала, как читали это послание, вспомнила вещий сон, некогда мне
приснившийся, и душу охватил благоговейный восторг.
После неожиданной встречи с государем на горе Мужей, Отокояма, -
встречи, которую я не забуду даже в грядущем потустороннем мире, - государь
через близкого мне человека то и дело снова звал меня, приглашал к себе; я
была ему благодарна от всей души, но пойти не решалась. Так, бесплодно, шли
дни и луны, сменился год, уже наступила девятая луна следующего, Пятого года
Сео
33.
Государь любил бывать в загородном дворце Фусими, там дышалось ему
привольней. "Здесь никто не узнал бы о нашей встрече..." - писал он мне.
Помнится, я решила тогда, что и впрямь туда бы можно пойти, и, не в силах
противиться зову сердца, все еще хранившего память о первой любви, по
всегдашней своей слабости духа тайно пришла во дворец Фусими.
Меня встретил доверенный человек и повел, указывая дорогу. Это было
забавно - ведь я и без него знала здесь все входы и выходы.
В ожидании государя я вышла на высокий балкон зала Девяти Будд и
огляделась вокруг. Река Удзи катила внизу печальные волны. Я смотрела на них
со слезами волнения, и мне вспомнились стихи:
"Так ярко сияет
над бухтой Акаси луна
порой предрассветной,
что лишь волны, гонимые ветром,
и напомнят про мглу ночную..."
34 Около полуночи государь вышел ко мне. Я глядела на его неузнаваемо
изменившийся облик, озаренный ярким светом луны, сиявшей на безоблачном
небосводе, и слезы туманили взор, мешая ясно увидеть его лицо. Он говорил о
многом, и я слушала, как он вспоминал минувшие времена, начиная с той поры,
когда я малым ребенком сидела у него на коленях, и вплоть до того дня,
когда, покинув дворец, навсегда с ним рассталась.
- Наша жизнь полна горя, так оно и должно быть, ибо мы живем в мире
скорби... Но все же почему ты ни разу не пришла, не пожаловалась на свою
тяжкую участь? - спросил он. Но о чем бы я стала жаловаться, если не о том,
что он забыл меня, бросил, обрек на скитания по свету? А об этом горе, об
этой обиде кому я могла поведать? И кто бы меня утешил? Но высказать все
открыто, что было на сердце, я не смела и лишь с волнением слушала его речи.
С горы Отова доносился жалобный клич оленя, колокольный звон в храме Фусими
возвестил приближение утра.
И колокол дальний,
и грустный олений призыв
меня вопрошают -
о чем под небом рассветным
проливаю сегодня слезы...
Рассвело, и я ушла, унося глубоко запечатленный в сердце облик
государя, и рукава мои были влажны от слез. Когда я уходила, государь
сказал:
- Хотелось бы снова встретиться с тобой такой же лунной ночью, пока я
еще живу в этом мире... Но ты как будто вовсе не стремишься к свиданиям, все
время твердишь только о встрече на том свете, в раю... Отчего это? Какой
зарок ты дала в душе? Дальние странствия на восток страны или даже в Танскую
землю - обычное дело для мужчин, но женщинам, я слыхал, не под силу столь
трудные путешествия, для женщин в дороге слишком много преград... Кто же
твой спутник, вместе с тобой бегущий прочь от скорбного мира? С кем ты
заключила союз? Не может быть, чтоб ты странствовала одна! Из твоих
рассказов я заключаю, что люди, с которыми ты обменивалась стихами, не
просто первые встречные, случайные спутники, обычные любители поэзии
танка... Наверное, вас связывали тесные узы, соединяющие женщину и
мужчину... Иначе не может быть, ведь на твоем пути встречалось так много
мужчин... - упорно выпытывал государь.
- С тех пор как, покинув девятивратную
35 столицу, окутанную
весенней дымкой, я пошла бродить сквозь туманы, - ответила я, - нет у меня
пристанища, где я могу хотя бы на одну ночь спокойно преклонить голову. Ибо
сказано: "Нигде не обрящете вы покоя!" И еще сказано: "О деяниях, свершенных
в прошлом, узнаешь по воздаянию в нынешней жизни!.." Теперь я наконец
поняла, что все мои горести - не что иное, как возмездие за грехи,
свершенные в былых воплощениях. Союз, однажды расторгнутый, вновь заключить
невозможно! Я родилась в семье Минамото, ведущей свой род от великого
Хатимана, однако знаю - здесь, в этом мире, мне больше не видеть счастья...
И все же, придя в восточные земли, я прежде всего поклонилась святилищу
Хатимана, великого бодхисаттвы, на Журавлином холме. Я просила об исполнении
заветной моей мечты - о воскресении к вечной жизни в раю, об искуплении моих
грехов. Я говорю вам чистую правду, ибо недаром сказано: "Только правдивые
сподобятся благодати!" Я исходила земли востока, была всюду вплоть до
равнины Мусаси, до речки Сумиды, но за все это время ни одной ночи не
провела в любовном союзе. Ибо, согреши я хоть один-единственный раз,
священная триада бодхисаттв в храме на Журавлином холме навеки отвергла бы
меня, изгнав из числа живых созданий, спасти которых эта троица клятвенно
обещала, - я навсегда погрузилась бы в глубину преисподней, в ад
Безвозвратный! Если бы я заключила любовный союз во время паломничества к
святыне Исэ у чистых вод речки Исудзу, если бы привязалась там к кому-нибудь
сердцем, великий Дайнити, владыка и спаситель обоих миров - Телесного и
Духовного, в тот же миг обрушил бы на меня свою кару! Стихи об осенних
хризантемах, что сложила я в Наре, у подножья горы Микаса, родились всего
лишь в порыве чувств, под впечатлением минуты. Если бы там, в Наре, я
вступила в любовную связь, прилепилась бы к кому-нибудь сердцем, великий бог
Касуга, охраняющий все четыре стороны света, отвернулся бы от меня, лишив
защиты. Тогда напрасны стали бы все испытания, которым я себя подвергала, в
удел мне достались бы лишь тяжкие муки в подземном мире!
Я потеряла мать в раннем детстве, двух лет от роду, даже лица ее не
упомню; пятнадцати лет лишилась отца. С тех пор я всегда оплакивала покойных
родителей, рукава до сих пор не просохли от слез, пролитых об их
безвременной смерти. Но милосердие государя утешило мое юное сердце, в моем
сиротстве я, недостойная, была согрета вашей заботой. Когда же я стала
взрослой, вы были первым, кто сказал мне слова любви, - могла ли я не
ответить всем сердцем на ваше чувство? Даже неразумной скотине ведома
благодарность, стало быть, будучи человеком, я тем паче не могу забыть
любовь, которой вы меня одарили! В раннем детстве ваша доброта была мне
дороже света луны и солнца, а когда я выросла, вы стали мне роднее и ближе
отца и матери. Много лун, много лет миновало с тех пор, как мне пришлось
неожиданно вас покинуть. Но и после этого, случайно увидев ваш выезд или
посещение храма, я всякий раз проливала слезы тоски о прошлом, а в дни
присвоения новых чинов и званий у меня больно сжималось сердце при виде
процветания других семейств, возвышения моих прежних товарок. Смирив
тщеславные заблуждения, я бродила по всей стране в надежде, что странствия
помогут развеять пустые думы, осушат бесполезные слезы. Да, я бывала среди
мужчин, случалось, ночевала в кельях монахов. Мы обменивались стихами,
наслаждались высоким искусством стихосложения - у таких людей я живала
подолгу, и злые языки нередко судачили об этом, сомневаясь: что за дружба
нас соединила? Злых людей на свете - без счета, много их и в столице, и в
дальних пределах. Я слыхала, случается даже, что, встречая паломниц,
смиренно протягивающих руку за подаянием, они склоняют их против воли к
неправедному союзу... Не знаю, может быть, мне просто ни разу не встречались
такие люди, но только я всегда стелила в изголовье лишь свой одинокий
рукав... Если бы здесь, в столице, нашелся человек, с которым я могла бы
соединить рукава, возможно, мне стало бы теплее холодной ночью, когда с гор
веет студеный ветер, но такого друга у меня нет. Оттого провожу я весенние
дни под сенью цветущей сакуры
36, а осенью ночую среди багряной
листвы, в пустынных лугах, где охапка травы служит мне изголовьем, и горюю,
слыша замирающий звон цикад - ведь их участь так сходна с моей судьбой!
- Что же, возможно, что, обходя храм за храмом, творя молитвы, ты и
впрямь блюла чистоту, оттого ты и призываешь богов в свидетели... Но в
столице... Говоря о своей жизни в столице, о богах ты ничего не сказала...
Не потому ли, что среди старых твоих знакомцев отыскался человек, к которому
ты вновь возвратилась? - снова стал пытать меня государь.
- Навряд ли мне суждено еще долго прожить на свете, но сейчас мне нет
еще и сорока лет... Не знаю, что будет дальше, но до сегодняшнего дня мне не
встретился такой человек ни среди старых, ни среди новых друзей. Если я
сказала неправду, пусть понапрасну пропадут все две тысячи дней, что я
провела за чтением Лотосовой сутры, на которую единственно уповаю, пусть
пойдут прахом все мои труды по переписке сей святой сутры, пусть приведут
меня после кончины вместо райской обители лишь к Трем сферам зла! Если я
сказала неправду, пусть не будет мне блаженства в потустороннем мире, пусть
я буду вечно терпеть мучения в аду Безвозвратном, так и не увидев светлой
зари, когда будда Майтрейя снова сойдет на землю!
Услышав мои слова, государь долго молчал.
- Поистине никогда не следует ничего решать, полагаясь только на
собственное суждение... - наконец сказал он. - После смерти твоей матери и
кончины отца я один был обязан заботиться о тебе. Но вышло по-другому, мне
казалось - из-за того, что ты по-настоящему меня не любила... Ты же на самом
деле предана мне глубоко! Теперь я вижу, что сам великий бодхисаттва Хатиман
свел нас в тот раз в своем храме, чтобы я наконец узнал, как сильно ты меня
любишь!
Меж тем луна, склонившись к западу, скрылась за краем гор, взошло
солнце и засияло ярче с каждой минутой.
Я поспешила уйти, чтобы не привлекать внимание своей черной одеждой.
- Непременно встретимся снова в ближайшее время! - сказал государь;
никогда не забуду звук его голоса, он будет раздаваться в моих ушах даже в
потустороннем мире!
После возвращения государя в столицу ко мне в дом неожиданно явился
человек, доставивший мне от него щедрый подарок. Благодарность переполнила
мое сердце. Ласковые слова государя и то уже согрели мне душу, даже
мимолетное его сострадание подарило мне радость. Что же говорить о такой
сердечной заботе? Я не знала, что делать от счастья. "Давно уже порвалась
моя связь с государем, давно не оказывал он мне никакого внимания, я уж и
думать об этом забыла, но, как видно, в его сердце все еще сохранилась
жалость ко мне - пожалуй, так следует назвать это чувство..." - думала я и
снова перебирала в памяти все, что соединяло нас в прошлом.
¶СВИТОК ПЯТЫЙ§
¶(1302-1306 гг.)§
Ицукусиму, храм в краю Аки, в давние времена посетил император
Такакура
1, он прибыл морем на корабле; меня манило такое
странствие, хотелось пройти по белопенным волнам, и я решила отправиться на
богомолье в Ицукусиму. Как повелось, я села в лодку в селении Тоба,
спустилась вниз по реке °до и в устье пересела на морское судно. Робость
невольно проникла в сердце, когда вверилась я жилищу на волнах...
Услышав, как люди на корабле толкуют: "Вот бухта Сума!..", я вспомнила,
как в древности тосковал здесь в изгнании тюнагон Юкихира
2, и
захотелось спросить хотя бы у ветерка, пролетавшего над заливом: где же
стояла его одинокая хижина?..
На ночь судно причалило к берегу. Было начало девятой луны; в увядших,
побитых инеем зарослях слабо, прерывисто звенели цикады, а откуда-то
издалека долетал к изголовью неумолчный стук - то в окрестных селениях
отбивали ткани деревянными колотушками. Приподняв голову, я невольно
прислушивалась к этим унылым звукам, без слов передававшим печальную
прелесть осени.
Утром, когда я проснулась, мимо проплывали суда, скрываясь в неведомой
дали, как тот корабль, о котором сложена старинная песня:
"Я вослед кораблю,
что за островом в бухте Акаси
предрассветной порой
исчезает, туманом сокрытый,
устремляюсь нынче душою..."
3 Куда плывут они - кто знает?.. Вот оно, грустное очарование плавания по
морям...
Когда наше судно проплывало мимо бухты Акаси, мне показалось, я впервые
по-настоящему ощутила, что было на сердце у блистательного принца Гэндзи,
когда, тоскуя о столице, он обращался в стихах к луне:
"Месяц, чалый скакун,
ты ночью осенней сквозь тучи
мчись в далекий дворец,
чтобы там хоть на миг увидеть
милый лик, меня покоривший!.."
4 Так плыли мы все дальше и дальше, и вскоре наш корабль пристал к берегу
в гавани Томо, что в краю Бинго.
Это очень оживленное место, а неподалеку есть там маленький остров,
именуемый Тайкасима. Здесь живут покинувшие мир девы веселья, выстроив в ряд
хитины-кельи. Все они родились в семьях, погрязших
в грехе, и
сами тоже жили в плену пагубных земных страстей и желаний.
Нарядившись в пропитанные благоуханием одежды, мечтали они о любовных
встречах и, расчесывая длинные черные волосы, гадали лишь о том, чья рука
вновь спутает эти пряди на ложе любви следующей ночью; с заходом солнца
ожидали, с кем свяжет их ночь в любовном союзе, а на рассвете грустили, что
приходится расставаться... Не странно ли, что эти женщины отказались от
прежней жизни и затворились на острове?
- Какие же обряды совершаете вы по утрам и вечерам? Что привело вас к
прозрению? - спросила я, и одна из монахинь ответила:
- Я была хозяйкой всех этих дев, ныне удалившихся от мира сюда, на
остров. На пристани держала я дом, где обитало много красавиц, и жила тем,
что добывали они своей красотой. Проезжие люди заходили к нам в гости, мы
радовались, когда они приходили, а когда корабль уплывал, грустили... Так
жили мы день за днем. Первым встречным, совсем незнакомым людям клялись в
любви до гроба; под сенью цветущей сакуры, в знак вечной любви, подносили
полную чарку сакэ, меж тем как в сердце не было ни капли настоящей любви...
Незаметно промчались годы, и вот мне уже перевалило за пятьдесят. Не знаю,
видно, такова моя карма, - так, кажется говорится? - только разом очнулась я
от этой жизни, подобной сновидению, полному пагубных заблуждений, и решила
навсегда расстаться и с домом своим, и с грешной жизнью. Здесь, на острове,
каждое утро хожу я в горы, собираю цветы и подношу их буддам всех трех
миров!
Слушая речь этой женщины, я почти позавидовала ее судьбе. Корабль стоял
у этого острова день-другой, а потом поплыл дальше.
- Посетите нас снова на обратном пути! - говорили отшельницы, горюя,
что наступает разлука, но я подумала: "Нет, мы расстаемся навеки, больше мне
не суждено побывать здесь..." - и ответила:
"Если б знать я могла,
сколько зорь еще встретить придется
в этом долгом пути!
Только страннице бесприютной
жребий свой угадать не под силу..."
Наконец корабль прибыл к острову Миядзима. Над безбрежными волнами
издалека виднелись храмовые ворота Птичий Насест; галереи храма, длиной в
сто восемьдесят кэн
5, как будто поднимаются из воды; множество
лодок и судов пристает прямо к этим галереям. Предстояла большая служба, и
мне удалось полюбоваться разнообразным искусством здешних жриц "найси": в
двенадцатый день девятой луны, готовясь к предстоящему празднику, жрицы пели
и танцевали на предназначенном для представлений помосте - так же, как
галереи, помост устроен над водой, пройти туда можно прямо из храма по
галереям. Выступали восемь жриц "найси", все в разноцветных косодэ с
длинными белыми шлейфами. Музыка была обычная, мне было отрадно слышать
знакомую мелодию и видеть пляску "Платье из перьев", изображавшую
Ян-гуйфэй
6, возлюбленную танского императора Сюань-цзуна.
А в день праздника танцовщицы в синих и красных парчовых одеждах были
прекрасны, как бодхисаттвы! Нарядные шпильки в волосах, блестящие
позолоченные головные уборы - точь-в-точь такой же была, наверное,
Ян-гуйфэй! С наступлением темноты зазвучала музыка еще громче, мне особенно
запомнилась мелодия "Осенние ветры". Когда же совсем стемнело, праздник
окончился, и люди - их собралось здесь множество - возвратились по домам.
Все опустело, остались лишь редкие богомольцы, решившие провести всю ночь в
молитве. Из-за гор позади храма взошла полная луна тринадцатой ночи;
казалось, она выплыла прямо из сада, окружавшего храм. Волны прилива
подступили под самые галереи, луна, сиявшая на безоблачном небосводе,
отражалась в воде, так что невольно брало сомнение - уж не поселилась ли она
на дне этих вод? Меня вдохновляло сознание, что светлый бог
сдушой, чуждой грешных земных страстей, чистой, как это безбрежное море,
обитает здесь, в Ицукусиме, и, так как в облике этого бога явил себя будда
Амида, я шептала слова молитвы:
- О ты, сиянием озаряющий мир! Спаси и не отринь все живое, взывающее к
тебе! Укажи и мне путь к спасению!
"О, если бы в сердце моем не было греха! Как счастлива я была бы!" -
думала я, и против воли душа полнилась нетерпением.
Я не долго оставалась в Ицукусиме и вскоре пустилась в обратный путь по
Внутреннему Японскому морю. На том же корабле ехала некая женщина почтенного
вида.
- Я живу в Вати, что в краю Бинго, - сказала она. - По обету ездила
молиться в Ицукусиму... Приезжайте погостить в нашем доме! - пригласила она
меня.
- Я еду в край Тоса, хочу побывать на мысе Отчаяния, Асидзури... -
ответила я. - Но на обратном пути навещу вас!
На этом мысе есть храм, посвященный бодхисаттве Каннон. Нет в том храме
перегородок, нет и священника-настоятеля. Собираются только паломники да
случайные прохожие, все вместе - и знатные, и простолюдины.
- Отчего так? - спросила я, и мне рассказали: - В давние времена служил
здесь некий монах. И был у него служка, монах меньшего чина. У этого служки
было доброе сердце. Однажды неизвестно откуда забрел сюда какой-то монашек и
стал кормиться в храме утром и вечером - служка каждый день делил с
пришельцем свою трапезу. Настоятель стал ему выговаривать: "Добро бы ты
поделился с ним раз-другой... А день за днем отдавать половину своей еды не
годится!" На следующее утро опять явился монашек. Служка и говорит: "Будь
моя воля, я охотно делил бы с вами мою еду, но настоятель бранит меня,
поэтому больше не приходите. Сегодня я в последний раз вас угощаю!" - и
опять накормил его, отделив половину от своей доли. Тогда пришелец сказал:
"Вашу доброту я никогда не забуду! Пойдемте со мной в мое жилище!" И служка
пошел за ним. Это показалось настоятелю странным, он тихонько отправился
следом и увидел, что монашек и служка пришли на мыс, уселись в маленький
челн и, отталкиваясь шестом, поплыли на юг. "Куда же ты едешь, покинув
меня?!" - в слезах закричал настоятель, и служка откликнулся: "Еду в горный
край Поталаку!"
7 Глядит настоятель и видит, что оба монашка вдруг
превратились в двух бодхисаттв - Каннон и Сэйси
8, один стоит на
носу, другой на корме. Тут раскаялся настоятель в своем поступке, горечь
проникла в сердце, и, обливаясь слезами, стал он в отчаянии колотить оземь
ногами. Из-за того, что делал он различие между людьми, не признавал их
равными, случилось с ним такое несчастье! С тех самых пор в этом храме не
разделяют людей на низкорожденных и благородных...
"Вот каковы превращения богов и будд! Тридцать три раза меняют они свой
облик, дабы преподать урок смертным",- с благоговением подумала я, услышав
этот рассказ.
А в храме Сато, что в краю Аки, почитают бога Сусаноо; мне вспомнился
храм Гион в столице, посвященный этому богу, и стало тепло на сердце. Я
провела здесь ночь и пожертвовала храму священную бумажную ленту "гохэй"
9.
В Мацуяме, в краю Сануки, у кручи Белый Пик, Сироминэ, похоронен
государь Сутоку
10. Мне давно уже хотелось побывать там, а тут как
раз нашелся в тех краях человек, доводившийся мне родней, я решила его
навестить и, когда судно причалило к берегу, сошла с корабля.
В храме Цветок Закона, Хоккэдо, где покоится в могиле прах государя
Сутоку, монахи переписывали Лотосовую сутру. Увидев их благой труд, я
подумала, что, даже если душе покойного императора суждено было попасть в
сферу Зла, теперь он непременно будет спасен, и на сердце у меня полегчало.
Мне вспомнились дела давно минувших времен, стихи Сайге
11,
сложенные при посещении этой могилы, и, сама взволнованная до глубины души,
я сложила:
"Если в мире ином
ты память хранишь о минувшем
12,
о печалях земных,
не оставь меня состраданием
даже там, под могильными мхами!.."
Меж тем уже наступил конец одиннадцатой луны, и тут как раз случился
корабль, отплывавший в столицу; обрадованная, я решила вернуться домой с
эти
...Закладка в соц.сетях
