Жанр: Драма
К югу от границы, на запад от солнца
...имамото... Такие неразлучные,
и то - стоило перейти в среднюю школу
и оказаться в разных городках, как наши пути разошлись. На что я был к ней
неравнодушен, и она сама просила ее
навещать, но все равно я перестал к ней ездить.
- Никак понять не могу, - продолжала Идзуми. - Ты говоришь, что я тебе
нравлюсь, что дорога тебе. Но иногда я не
представляю, что у тебя в голове.
Тут Идзуми достала из кармана пальто носовой платок и вытерла слезы. Я и
не заметил, что она плачет. Не зная,
что сказать, я ждал продолжения.
- Мне кажется, ты любишь обдумывать и решать все сам. И чтобы никто не
совал нос в твои дела. Может, это
потому, что ты единственный ребенок. Привык думать и действовать в одиночку.
Считать: раз я так думаю - значит, все
правильно, - говорила Идзуми, качая головой. - Иногда это меня ужасно пугает.
Как будто меня все бросили и забыли.
"Единственный ребенок"! Давненько я не слышал этих слов, на которые так
обижался в младших классах. Но
Идзуми вкладывала в них совсем другой смысл. Говоря "единственный ребенок", она
имела в виду не избалованного,
испорченного мальчишку, а мою натуру, замкнувшуюся в собственном мире и не
желающую его покидать. Она не упрекала
меня, нет. Просто от этих мыслей на нее напала тоска, вот и все.
- Знаешь, какое это было счастье, когда ты меня обнимал! Я даже подумала:
а вдруг и правда у нас с тобой все будет
хорошо, - сказала Идзуми, когда мы расставались. - Но в жизни так не выходит,
наверное.
Шагая от станции домой, я думал о том, что наговорила мне Идзуми. В
общем-то, она правильно сказала:
открываться перед другими людьми - не в моей привычке. Идзуми распахнула душу
мне навстречу, но я оказался не в
состоянии ответить ей тем же. Оставил закрытой калитку в свое сердце, хотя эта
девчонка, конечно же, мне нравилась.
Тысячу раз ходил я этой дорогой - от станции к дому, но в тот день наш
городок показался мне совсем чужим. Я
шел, а видение нагой Идзуми, которую я совсем недавно обнимал, никак не хотело
оставлять меня. Я снова видел ее
отвердевшие соски, волосы на лобке, ее мягкие бедра. Это было невыносимо. Я
купил в автомате у табачной лавки пачку
сигарет, вернулся в сквер на скамейку, где мы сидели с Идзуми, и закурил, чтобы
успокоиться.
Эх, если бы не тетка - принесла ж ее нелегкая! - все было бы прекрасно.
Мы с Идзуми, наверное, расстались бы подругому.
Все было бы куда лучше. Хотя, не будь тетки, все равно, рано или
поздно, произошло бы нечто подобное. Не
сегодня, так завтра. Самая большая проблема - в том, что все хорошо, никак не
удавалось убедить Идзуми. А не удавалось
потому, что я не мог этого доказать даже самому себе.
Солнце село, и сразу подул холодный ветер, будто напоминая: зима скоро.
Придет Новый год, там, не успеешь
оглянуться, и экзамены в университет, а за ними ждет абсолютно новая жизнь. Все
изменится, и я стану совсем другим.
Грядущие перемены пугали, и в то же время я ждал их с нетерпением. Тело и душа
стремились туда, где я еще не бывал,
жаждали свежего воздуха. В тот год студенты захватили многие университеты, по
улицам Токио валами катились
демонстрации. Мир менялся прямо на глазах, и я кожей ощущал его накал.
Оставаться в моем сонном городишке было
невозможно. Даже если бы Идзуми захотела меня удержать и согласилась со мной
переспать, все равно бы уехал. Даже если
бы после этого пришел конец нашим отношениям. Оставшись, я бы обязательно
лишился чего-то такого, что терять нельзя.
Ощущения мечты - зыбкой и обжигавшей острой болью. Такие мечты бывают, только
когда тебе семнадцать.
Идзуми ни за что бы не поняла мою мечту. Она тогда грезила о другом, жила
в совершенно ином, далеком от меня,
мире.
Однако еще до того, как началась моя новая жизнь, между нами неожиданно
произошел разрыв.
4
Девица, с которой я лишился невинности, оказалась у родителей
единственной дочкой.
Она - или, может, надо сказать: и она тоже? - была не из тех, на кого
мужики непроизвольно засматриваются на
улице. На такой тип вообще мало внимания обращают. Но, несмотря на это, меня
сразу потянуло к ней - как только я ее
увидел. Почему? Сам не знаю. Будто средь бела дня в меня вдруг без звука
шарахнул невидимый грозовой заряд. Ба-бах! - и
все. Без объяснений. И никаких тебе "но" или "если".
Оглядываясь назад, скажу: красотки в обычном смысле слова всерьез меня
никогда не волновали, хотя случались,
конечно, и исключения. Иду, бывало, с каким-нибудь приятелем, он раз меня в бок:
"Гляди! Какая фемина!" Как ни
странно, ни одной такой "фемины" я в лицо вспомнить не могу. Ну не впечатляли
меня все эти красавицы - актрисы,
фотомодели, что поделаешь? Бог знает, почему так получалось, но факт есть факт.
Граница между реальностью и миром
грез и мечтаний всегда казалась мне размытой, и даже в тинэйджерские годы, когда
страсти кипят, смазливого личика было
недостаточно, чтобы я по-настоящему завелся.
Меня всегда привлекала не заурядная внешняя красота, которую можно
уложить в несколько физических
параметров, а нечто иное, таящееся глубоко внутри. Есть люди, которые в душе
балдеют, когда ливень идет, когда
землетрясение или вдруг свет вырубается. А я ловил кайф от загадочного и
непонятного нечто, привлекавшего меня в
противоположном поле. Назовем это магнетизмом. Таинственной силой, что
притягивает, поглощает людей против их
воли.
Пожалуй, ее можно сравнить с ароматом духов. Даже люди, которые
придумывают новые, особенные запахи,
специалисты, не в состоянии, наверное, объяснить, как это у них выходит. Во
всяком случае, научный анализ тут вряд ли
поможет. Непонятно, каким образом получается сочетание запахов, сводящее с ума
противоположный пол, как зверей в
период случки. Один аромат из ста человек привлекает пятьдесят, еще один -
другие пятьдесят. Но есть запахи особые, от
них с ума сходят всего один или двое из сотни. У меня на такие запахи чутье. В
них - моя судьба, я их улавливал издалека.
Стоило на горизонте появиться такому человеку, как мне сразу хотелось подойти и
сказать: "Эй! Я все о тебе знаю. Никто
не знает, а я знаю".
Как только я ее увидел, тут же решил: хорошо бы с ней переспать. Нет, я
просто должен с ней переспать. И еще я
инстинктивно понял, что она думает обо мне то же самое. При виде нее у меня
буквально пробегала дрожь по телу. Такое
возбуждение накатывало, что эрекция даже ходить мешала. Столь сильное влечение я
испытывал впервые (что-то подобное
вызывала у меня Симамото, но я тогда был слишком зелен, чтобы рассуждать о
женских чарах). Эту девушку я повстречал в
последнем классе, в семнадцать лет. Ей было двадцать - она училась в
университете, на втором курсе. Как выяснилось, она
приходилась Идзуми двоюродной сестрой. У нее был приятель, однако это ничего не
меняло. С таким же успехом ей могло
быть сорок два, у нее могло быть трое детей или пара хвостиков на заднице. Меня
бы это все равно не остановило - так
силен был исходивший от нее магнетизм. Мы не могли разойтись просто так. Это я
знал наверняка - равно как и то, что
жалел бы всю жизнь, если бы отпустил ее.
В общем, получилось, что в первый раз я согрешил с двоюродной сестрой
своей подружки. Сестры бывают разные,
а эти были - не разлей вода. Дружили с детства, все время ходили друг к другу в
гости. Сестра Идзуми училась в Киото и
снимала квартиру у Западных ворот Императорского дворца. Как-то мы поехали с
Идзуми в Киото и пригласили ее
пообедать с нами. После случая с теткой, нагрянувшей в самый неподходящий
момент, прошло две недели.
Когда Идзуми отлучилась, я попросил у сестры телефон, сказав, что хочу
расспросить ее об университете, в котором
она училась. Через пару дней позвонил и предложил встретиться в следующее
воскресенье. Немного подумав, она
согласилась. Слушая ее, я убедился, что и она не прочь со мной переспать. По
голосу понял. В воскресенье я в одиночку
отправился в Киото. Мы встретились, и уже через пару часов оказались в постели.
Два месяца у нас была такая любовь, что крыша ехала. Ни походов в кино,
ни прогулок, ни разговоров - о книгах,
музыке, жизни, войне, революции. Ничего, кроме секса. Конечно, о чем-то мы
говорили, но я почти ничего не помню. В
памяти отпечатались только конкретные материальные образы: будильник у подушки,
занавески на окнах, черный телефон
на столе, календарь с фотографиями, ее одежда, разбросанная по полу... И еще -
аромат ее кожи, голос. Я не задавал
вопросов, она - тоже. Впрочем, однажды мы лежали в постели, и я вдруг ни с того
ни с сего спросил:
- Ты случайно не одна у родителей? Не единственная дочь?
- Одна, - проговорила она с загадочным видом. - Ни братьев, ни сестер. А
как ты догадался?
- Да никак. Обычная интуиция. Она поглядела на меня:
- А может, ты тоже единственное чадо?
- Точно, - сказал я.
Вот и все, что удержала память из этих разговоров. "Единственная дочка.
Надо же!"
Мы так увлекались, что забывали о еде. Прерывались, только чтобы не
умереть с голоду. Лишь увидим друг друга,
сразу же скидываем одежду, прыг в постель и... пошло-поехало. Как в омут
головой. У меня внутри все горело, когда я ее
видел, да и с ней творилось то же самое. За одну встречу у нас получалось по
четыре-пять раз. Я буквально выжимал себя до
капли; от такого секса все разбухало и болело. Но ни ей, ни мне, несмотря на
бешеную страсть и неистовую силу,
толкавшую нас друг к другу, и в голову не приходило мечтать о том, что эта связь
надолго сделает нас счастливыми. Словно
смерч подхватил нас и понес неведомо куда, но его сила рано или поздно должна
была иссякнуть. Мы чувствовали, что
вечно это продолжаться не может, поэтому каждая встреча казалась нам последней,
и эта мысль распаляла нас еще больше.
Честно говоря, я не любил ее. И она меня, конечно, тоже. Но это не имело
значения. Куда серьезнее было другое -
меня неудержимо влекло куда-то, втягивало в нечто для меня важное. И мне
хотелось знать, что это такое. Очень хотелось.
Даже возникло желание - будь такая возможность - запустить руку и нащупать это у
нее внутри.
Мне нравилась Идзуми, однако с ней я ни разу не переживал эту
непостижимую силу. Ее сестру я совсем не знал,
чувств серьезных у меня к ней не было, и тем не менее она вызывала во мне дрожь
- как магнитом притягивала. О
серьезном мы не говорили никогда, зачем это нужно, да и сил на разговоры не
оставалось. Хотя даже если бы они вдруг
появились, мы лучше бы снова завалились в постель.
Такой угар мог продолжаться без передышки несколько месяцев, пока комунибудь
из нас это бы не надоело. Наша
связь была нужна и ей, и мне; она казалась совершенно естественной и не вызывала
никаких сомнений. Для любви, чувства
вины, мыслей о будущем в ней не нашлось места с самого начала.
Не откройся моя связь с ее сестрой (хотя скрыть ее было довольно трудно -
мы так далеко зашли, что совсем
потеряли голову), у нас с Идзуми так бы все и тянулось. Встречались бы, когда я
приезжал из Токио на каникулы. Не знаю,
сколько бы это продолжалось. Но через несколько лет наш роман, скорее всего,
умер бы сам собой. Мы были слишком
разные, и со временем пропасть между нами становилась все глубже. Сейчас, когда
я оглядываюсь назад, это кажется таким
очевидным. Но если уж расставание было неизбежным, оно вполне могло пройти
мирно, по-товарищески, и мы бы взошли
в этой жизни на новую ступеньку. Так бы, наверное, и получилось, не свяжись я с
сестрой Идзуми.
Но все вышло иначе.
Я обошелся с Идзуми жестоко и, в общем, понимал, какую причинил ей боль.
Судя по школьным оценкам, она без
труда могла поступить в университет, но провалилась на экзаменах и начала учебу
в каком-то заштатном женском
колледже. После того, как все открылось, мы виделись с Идзуми только раз - долго
объяснялись в кафе, где раньше часто
бывали. Стараясь быть откровенным до конца, я тщательно подбирал слова, чтобы
раскрыть ей свои чувства. Говорил, что
не надо делать трагедию из того, что произошло у меня с ее сестрой. Что это -
побочное явление, физическое влечение и
больше ничего. Что я не собирался ее предавать, поэтому мне стыдиться нечего.
Что к нам это никакого отношения не
имеет.
Но Идзуми, конечно же, ничего не поняла. Обозвала меня грязным лгуном. В
общем-то, по делу. Ведь я, ничего ей
не сказав, тайком спал с ее сестрой. Не раз и не два, а десять, двадцать раз.
Все это время я ее обманывал. Зачем? Если я
такой хороший, зачем было морочить ей голову? Потому что я хотел ее сестру.
Безумно хотел иметь ее! Тысячу раз, во всех
мыслимых и немыслимых позах. Надо было сразу сказать Идзуми, что к ней это не
имеет никакого отношения. Но я не
решился и начал врать. Начал и уже не мог остановиться. Выдумывал какой-нибудь
предлог, чтобы не встречаться с
Идзуми, и мчался в Киото, под одеяло к ее сестрице. Что ж тут было
оправдываться, раз кругом виноват?
Идзуми узнала обо всем в конце января, вскоре после моего дня рождения -
мне как раз исполнилось
восемнадцать. В феврале я легко сдал все экзамены в университет и в конце марта
должен был ехать в Токио. Перед
отъездом я чуть телефон не оборвал, названивая Идзуми. Она не брала трубку. Я
писал ей длинные письма и не получал
ответа. Искренне переживал: "Нельзя же просто взять и уехать. Бросить Идзуми в
таком состоянии". Но что тут можно
было сделать? Она не хотела меня больше знать.
Сидя в "синкансэне""Скоростной железнодорожный экспресс, связывающий
главные города Японии.", мчавшем
меня в Токио, я рассеянно скользил глазами по проносившимся мимо пейзажам и
думал - думал о том, что со мной
творится. Смотрел на сложенные на коленях руки, на свое отражение в окне. Что я
за человек? Первый раз в жизни я себя
ненавидел - причем лютой ненавистью. Как я мог так поступить? Почему? Понятно,
почему. Если б можно было вернуться
назад, я повел бы себя точно так же. Все равно связался бы с сестрой Идзуми,
хотя и пришлось бы врать снова. Спал бы с
ней, как больно бы от этого ни было Идзуми. Сознаться в этом было тяжело. Но от
правды не уйдешь.
Я был жесток не только с Идзуми - и самому себе я нанес рану, хотя в то
время еще не понимал, насколько
глубокую. Та история должна была многому научить меня, но, посмотрев спустя
несколько лет на то, что произошло тогда,
я уяснил для себя лишь одну важную вещь. Оказалось, я способен причинять зло.
Никому никогда вредить не собирался и
вот пожалуйста - выяснилось, что когда мне нужно, я могу быть эгоистичным и
жестоким, несмотря на благие намерения.
Такие типы способны под благовидным предлогом наносить страшные незаживающие
раны даже людям, которые им
дороги.
Поступив в университет и переехав в другой город, я попытался обрести
новое "я", начать жизнь заново. Надеялся,
что, став другим, исправлю допущенные промахи. Вначале казалось, что у меня все
получится, но что бы я ни делал, куда бы
ни шел, я всегда оставался самим собой. Повторял одни и те же ошибки, так же
ранил людей, да и себя заодно.
В двадцать лет меня вдруг обожгла мысль: неужели из меня ничего хорошего
уже не выйдет? Все ошибки, которые
я совершил, - и не ошибки вовсе. Может, это во мне сидит с самого рождения. От
таких мыслей на душе становилось
тошно.
О четырех годах в университете особо сказать нечего.
В первый год я втянулся в студенческое движение - несколько раз
участвовал в демонстрациях, даже с полицией
бился. Митинговал вместе со всеми в университете, бывал на политических сходках,
познакомился с интересным народом.
Но почему-то душа к политике не лежала. Каждый раз, шагая в колонне
демонстрантов, взявшись с кем-нибудь за руки, я
ощущал себя не на своем месте. Швырял камни в полицейских и думал: нет, это не
я. Неужели мне это нужно? Стадное
чувство толпы меня не захватывало. Дух уличного насилия, решительные фразы
постепенно теряли свою
привлекательность, и я начал ностальгически вспоминать дни, которые мы с Идзуми
провели вместе. Но что было, того уж
не вернешь. То время осталось позади.
Учеба тоже меня мало интересовала. Большинство лекций были
бессмысленными, скучными и никакого отклика,
кроме безразличия, не вызывали. На занятиях я показывался редко - все время
тратил на то, чтобы где-нибудь подработать.
Счастье, что вообще четыре года продержался и университет окончил. На третьем
курсе познакомился с одной девчонкой,
жил с ней полгода, но дальше дело не пошло. В общем, существовал без всякого
понятия о том, что же все-таки хочу от
жизни.
По пути я заметил, что мода на политику прошла. Как флаг, потерявший
ветер и бессильно повисший на
флагштоке, гигантские волны, одно время сотрясавшие основы, улеглись,
растворившись в тусклой повседневности будней.
После университета приятель помог мне устроиться в издательство,
выпускавшее школьные учебники. Я коротко
постригся, начистил ботинки, облачился в костюм. Издательство - так себе, но в
тот год литературоведам вообще некуда
было податься. А с такими оценками, как у меня, да еще без связей - в более
приличном месте я бы точно получил от ворот
поворот. Поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть.
На работе я быстро заскучал, чего и следовало ожидать. Место, в принципе,
оказалось неплохое, да беда в том, что
редактирование учебников не доставляло мне ни малейшего удовольствия. Полгода я
вкалывал изо всех сил, надеясь войти
во вкус: ну должен же быть результат, когда отдаешь все силы. Но в конце концов
смирился - не для меня такая работа, как
ни крути, - и окончательно пал духом. Казалось, жизнь кончена. Если ничего не
случится, так и придется загибаться за
этими тоскливыми учебниками месяц за месяцем. До пенсии еще тридцать три года,
нескончаемая череда дней - читай
гранки, считай строчки, проверяй орфографию. Женюсь на порядочной девушке,
обзаведусь детишками. Буду ждать
премий два раза в год - единственная радость. Помню Идзуми как-то сказала: "Ты
станешь замечательным человеком.
Обязательно. Я знаю. Ты отличный парень". Стыдно вспоминать эти слова. Эх,
Идзуми... Нет ничего замечательного во
мне. Теперь поняла, наверное. Ну что поделаешь? Все мы люди.
Как автомат отработав день в издательстве, все свободное время я читал
или слушал музыку. Решил: раз я обязан
работать - значит, оставшееся время надо тратить с пользой для себя, для
удовольствия. Выпивать после работы с другими
сотрудниками не ходил. И не потому, что был нелюдим. Вовсе нет. Я никого не
сторонился. Просто не желал завязывать
личных отношений с коллегами в нерабочее время, считал, что мое время должно
принадлежать мне одному.
Так незаметно пролетели четыре или пять лет. За эти годы я сменил
несколько "подружек", но ни с одной меня
надолго не хватало. Проходил месяц-другой, и начинала мучить мысль: "Нет! Это не
то". Во всех было что-то не то. С
несколькими я просто переспал, без особых эмоций. То время - третий этап в моей
жизни. Двенадцать лет - от поступления
в университет до того, как мне стукнуло тридцать. Годы разочарований,
одиночества и молчания, когда я никому не
открывал душу. Вечная мерзлота, одним словом.
Я все глубже замыкался в себе. Везде один - ел, гулял, ходил в бассейн,
на концерты, в кино. И ничего - от тоски и
грусти не умер. Часто думал о Симамото и Идзуми. Интересно, где они? Чем
занимаются? Наверное, замуж вышли. Может,
и дети уже есть. Повидаться бы, поговорить хоть часок. Уж им-то можно рассказать
о себе все, откровенно. Часами ломал
голову, как бы помириться с Идзуми или встретиться снова с Симамото. "Вот было
бы здорово!" - воображал я и в то же
время пальцем не пошевелил, чтобы мечты мои сбылись. Нет, эти двое ушли из моей
жизни и больше не вернутся. Время
нельзя повернуть вспять. Я начал разговаривать сам с собой, прикладываться по
ночам к бутылке. Стали одолевать мысли,
что я никогда не женюсь.
На второй год работы в издательстве я познакомился с одной хромоножкой. У
меня с ней случилось свидание.
Один парень с работы потащил меня на встречу со своей девчонкой, сказав, что она
подружку приведет.
- Правда, она хромает немножко, - конфузливо проговорил он. - Но зато
очень миленькая и характер
замечательный. Она тебе понравится. Точно. Да она почти и не хромает. Так, чутьчуть
ногу приволакивает.
- Ну и ладно. Велика важность! - отозвался я. Сказать по правде, никуда
бы я не пошел, не заикнись он о ее
больной ноге. Эти свидания пара на пару мне до чертиков надоели. Идешь и не
знаешь, какую кошку тебе в мешке подсунут
на этот раз. Но услышав, что она хромая, я уже не мог отказаться.
"Да она почти и не хромает. Так, чуть-чуть ногу приволакивает".
Подружка моего знакомого дружила с этой девчонкой. Вроде, они в школе в
одном классе учились. Девчонка
оказалась невысокой, симпатичной, с правильными чертами лица. Можно даже
сказать, красивой - но не эффектной,
бросающейся в глаза красотой, а по-своему, как-то тихо, незаметно. Глядя на нее,
я представил себе маленького зверька - он
забился в лесную чащу и не показывает оттуда носа. В воскресенье мы сходили
утром в кино, а затем вчетвером
отправились обедать. За обедом она едва сказала несколько слов. Только молча
улыбалась, несмотря на все мои попытки
расшевелить ее. В конце концов, наша компания разделилась на пары. Мы с новой
знакомой пошли в парк Хибия, выпили
кофе. В отличие от Симамото, она прихрамывала на правую ногу, и получалось это у
нее немного по-другому. Симамото
ходила, слегка вывертывая ступню, а эта девчонка чуть поворачивала носок в
сторону и двигала ногу вперед. А вообще
походка у них была очень похожа.
Она была в свитере с высоким воротом и джинсах, на ногах - простые грубые
ботинки, какие обычно надевают в
поход. Почти никакой косметики, на затылке - конский хвост. Она училась на
четвертом курсе, но выглядела моложе. Я так
и не понял, почему она все время молчала. То ли от рождения такая, то ли
незнакомых людей стесняется и ничего толкового
не может из себя выдавить. А может, ей вообще сказать нечего. В любом случае,
поначалу разговор у нас не получался.
Чтобы вытянуть из нее, что она изучает фармакологию в частном университете,
пришлось изрядно попотеть.
- Фармакология? А это интересно? - поинтересовался я, когда мы сидели в
кафе.
Она покраснела.
- Да ладно, - сказал я. - Мне вот школьные учебники приходится писать.
Тоже интересного мало. В жизни полно
всякой скукотищи. Не бери всерьез.
Подумав, она, в конце концов, открыла рот:
- Вообще-то это не очень интересно. Но у моих родителей своя аптека.
- Расскажи чего-нибудь про лекарства, а? Я в этом деле ни бум-бум. За
последние шесть лет вроде даже ни одной
таблетки не выпил.
- Ну и здоровье.
- Да уж... даже похмелья не бывает. Хотя в детстве дохлым был, болел все
время. Лекарствами меня прямо
закормили. Родители тряслись над моим драгоценным здоровьем. Я же у них один.
Она кивнула и уставилась в чашку с кофе. Долго молчала и наконец сказала:
- Это и вправду не очень интересно. Думаю, есть масса занятий повеселее,
чем зубрить состав разных лекарств. Вот
астрономия, например. Наука, а в ней романтика. Или людей лечить. Там такие
драмы бывают... Хотя мне это близко,
знакомо... Натурально как-то.
- Ясно, - сказал я. Ишь ты, оказывается, она разговаривать умеет. Просто
слова подбирает не так быстро, как другие.
- А братья или сестры у тебя есть? - спросил я.
- Есть. Два брата. Один женился уже.
- Значит, ты учишься на аптекаря, а потом в родительской аптеке работать
будешь?
Она опять покраснела и долго не отвечала.
- Даже не знаю. У братьев своя работа, так что, может, аптека мне
перейдет. Мы еще не решили. Отец говорит, если
я не захочу, то и не надо. Пока сил хватит, сам будет работать, а потом продаст
аптеку.
Я кивнул, ожидая продолжения.
- Все-таки, наверное, останусь в аптеке. С моей ногой трудно другую
работу найти.
Так за разговором прошел вечер. Она много молчала, поэтому беседа наша
затянулась. При каждом моем вопросе
ее щеки заливала краска. Но с ней было не скучно, и я не чувствовал неловкости.
И - небывалый случай! - можно даже
сказать, что разговор доставлял мне удовольствие. После нашего сидения в кафе
мне стало казаться, что я ее знаю давнымдавно.
Появилось даже что-то вроде ностальгии.
Не то чтобы она меня очаровала. Нет, конечно. Я по-доброму к ней
относился, и мне было с ней хорошо. Красивая,
характер хороший - правильно парень с работы сказал. Но стоило отбросить все это
в сторону и спросить себя: а есть в ней
что-то, от чего сердце заходится? - и ответ, к сожалению, получался
отрицательный.
В ней не было, а в Симамото было. Я сидел с этой девчонкой, слушал, что
она рассказывает, и не переставал думать
о Симамото. Понимал, что так нельзя, но ничего не мог с собой поделать. Столько
лет прошло, а сердце все равно учащенно
билось при одной только мысли о ней. Такое лихорадочное возбуждение, будто гдето
в груди открывалась потайная дверца.
Но шагая по парку Хибия с этой милой хромой девчонкой, я не чувствовал ни
возбуждения, ни дрожи. Только симпатию и
тихую нежность.
Ее дом, он же аптека, был в Кобината"Район Токио.". Я проводил ее. Мы
сидели рядом в автобусе, и за всю дорогу
она не проронила ни слова.
Через несколько дней ко мне заглянул тот парень и сообщил, что, похоже, я
ей очень понравился.
- Может, закатимся куда-нибудь вчетвером в следующие выходные? -
предложил он. Я придумал какой-то предлог
и отказался. Не потому, что не хотел ее больше видеть. Сказать по правде, я
вовсе был не прочь встретиться еще раз и
продолжить наши разговоры. В другой ситуации мы вполне могли бы с ней стать
хорошими друзьями. Но получилось так,
что мы сошлись на двойном свидании, а здесь главная цель - найти себе партнера
или партнершу. Если вы после этого
встречаетесь еще - значит, в каком-то смысле берете на себя ответственность. Мне
совершенно не хотелось причинять ей
боль. Поэтому оставалось одно - отказаться. Больше я никогда ее не видел.
Случилась у меня еще одна очень странная встреча - и опять с хромоножкой.
Мне тогда было двадцать восемь.
Случай был настолько непонятный, что я до сих пор не могу найти ему объяснений.
В Си
...Закладка в соц.сетях
