Жанр: Драма
Рассказы
...ого господина к ее приятельнице, от
которой, как подозревала дама, исходила определенная инициатива в поддержании
упомянутой благосклонности в достаточно активном состоянии.
Она, естественно, понимала, что приятельница, не будучи уверена в
чувствах собственного мужа, желала таким способом проверить его чувства,
а в случае необходимости - подвергнуть их испытанию. И все же ее
не устраивало, что приятельница избрала именно это, а не другое средство,
вернее, что этим средством мог оказаться друг дамы, если он уже
не стал им de facto.
Дама, правда, взвешивала возможность - в виде справедливого реванша
или просто на всякий случай - соблазнить мужа приятельницы, хотя и отдавала
себе отчет в том, что подобный шаг может оказаться слишком рискованным.
Ибо, если ее друг не стал еще фактическим любовником приятельницы,
но все же оставался ее любовником потенциальным, то, соблазнив
мужа приятельницы, она наверняка дала бы повод к тому, чтобы ее
друг из любовника только потенциального превратился в любовника фактического,
поскольку не подлежало сомнению, что ее приятельница сама не
замедлит взять реванш. Так что риск был, пожалуй, неоправданным, прежде
всего потому, что муж приятельницы не слишком ей нравился.
В создавшейся ситуации она могла бы воспользоваться господином, который
как раз обратился к ней со словами "О, мадам", либо в виде реванша
по отношению к своему другу, уступи тот домогательствам ее приятельницы
в случае, если чувства ее (приятельницы) мужа - в стадии первоначальной
проверки - показались бы той недостаточно сильными и потребовали
решительного испытания, а уж тем более если чувства мужа уже
начали подвергаться таким испытаниям, либо чтобы в самом зародыше
расстроить планы приятельницы относительно ее друга, доказав им обоим
(и если бы она помимо первого своего друга имела бы еще и другого,
второго - это явилось бы доказательством неопровержимым), что тот,
первый, основной друг не так уж для нее и важен. К тому же, независимо
от ее предположений, будто приятельница стремится испытать чувства
своего мужа, соблазняя (только пытаясь или уже фактически) ее основного
друга, - она подозревала приятельницу также, или, если честно,
прежде всего, в обыкновенной зловредности. И потому, соглашаясь, чтобы
"О, мадам", то есть то, с чем сейчас обратился к ней незнакомый господин,
имело дальнейшие последствия, - она не только ничем не рисковала,
но еще и приобретала широкие перспективы. Не говоря уже о том, что
незнакомый (пока что) господин ей - в этом она была почти уверена -
нравился.
"Который час?" - спросил господин и, получив ответ, удалился в неизвестном
направлении.
Специальный корреспондент
В одной далекой стране ожидались важные события. Следовало как можно
скорее послать туда специального корреспондента, однако средства
нашей газеты были для этого слишком скудны, поскольку у нас было мало
читателей и, следовательно, мало денег. Читателей могло быть больше, а
следовательно, и больше денег, если бы мы имели возможность иметь по
всему миру специальных корреспондентов, но, чтобы это себе позволить,
нам нужно было иметь больше денег, что, в свою очередь, было бы возможно,
имей мы больше читателей.
- Посмотрим на ситуацию трезво, - сказал главный редактор на собрании
редакционного коллектива. - Что может там произойти? Только две
вещи. Либо усиление репрессий, либо демократизация. Если мы рискнем и
сообщим или то, или другое, есть пятьдесят процентов вероятности, что
попадем в точку и наш специальный корреспондент окажется прав. Итак,
что мы выбираем?
Мы решили поставить на демократизацию. Наутро в нашей газете появилось
сообщение нашего специального корреспондента, что в той далекой
стране наступила демократизация режима. Наша газета была единственной,
которая напечатала подобный материал. Все остальные газеты писали о
репрессиях, очевидцами которых стали их специальные корреспонденты.
Настроение на собрании редакции царило мрачное.
- И что теперь? Придется давать опровержение.
- Ничего подобного! - воспротивился главный. - Повторим то же самое,
только добавим подробности. Ослабление цензуры, частичная амнистия,
большая открытость общества и тому подобное.
- Но ведь это будет такое же ложное сообщение!
- Всю ответственность я беру на себя.
Наутро нам звонили читатели и благодарили за оперативность информации.
Сообщение о репрессиях, которое накануне поместили все другие газеты,
оказалось неактуальным в свете новых фактов. В той далекой стране
после репрессий наступила демократизация.
- Откуда ты мог знать? - допытывались мы у главного редактора.
- Ничего я не знал, просто я мыслю диалектически. Вначале могло
случиться либо одно, либо другое, а дальше пойдет уже само собой.
- Значит, повторяем?
- Совсем наоборот. Завтра мы даем сообщение об обострении ситуации.
На улицах танки, столкновения с полицией, в общем - все те дела.
Мы убедились, что он все правильно предусмотрел. В той далекой
стране после демократизации начались репрессии. Мы начали понимать диалектику.
- Ага, значит, завтра демократизация? Послезавтра репрессии, затем
демократизация, и так попеременно.
- Конечно. Я же говорил, что теперь проблем больше не будет. Нужно
только быть внимательным, чтобы не ошибиться в очередности.
В качестве нашего специального корреспондента мы писали все более
мастерски - раз о демократизации, раз о репрессиях. Мы всегда оказывались
правы, и тираж возрастал. Теперь мы уже могли бы направить туда
специального корреспондента, средств хватало, но зачем. Итак, все шло
хорошо, только немного однообразно.
И тут нас собрал главный редактор.
- Что идет завтра? - спросил он.
Секретарь проверил по календарю.
- Репрессии.
- Выбросить.
- Но демократизация была вчера!
- Выбросить. Не будет ни репрессий, ни демократизации. Даем сообщение
о тройном убийстве на сексуальной почве.
- Кто кого убил, как, где, когда?! - воскликнули мы хором. - Садомазохизм?
Гомосексуализм? А может, кровосмесительство? И почему убийство
тройное?
- Друзья, вы подтвердили мои предположения. Если уж вам надоела мировая
политика, то что говорить о читателях. Мы стали им скучны, и тираж
начинает падать. В связи с чем мы закрываем международный отдел и
переходим на местный секс.
И он оказался прав. Но нам было жаль отзывать специального корреспондента.
И писал он хорошо, и жил, что ни говори, в экзотической
стране.
Внутренняя политика
Ясь отнял у Здисека игрушку. Здисек пожаловался на Яся своему старшему
брату. Старший брат Здисека немедленно отправился на двор и дал
Ясю пинка. Ясь побежал на фабрику безалкогольных напитков, расположенную
по соседству, где работал его взрослый брат, и сообщил ему о пинке.
В тот же день вечером брат Здисека был жестоко избит.
Отец избитого был приятелем хозяина фабрики безалкогольных напитков,
где работал виновник избиения. Брата Яся уволили с работы. Но его
тетка служила кухаркой у свояченицы жены начальника управления местной
промышленности, и хозяина фабрики безалкогольных напитков лишили лицензии.
Племянник хозяина фабрики безалкогольных напитков работал в тайной
полиции. И начальник управления местной промышленности был арестован.
Губернатор, дальний родственник арестованного, счел это произволом и
обратился за помощью к столичным властям.
Правительство страны, опасаясь возрастающего влияния полиции, обеспечило
себе поддержку армии и лишило министра внутренних дел его полномочий.
Влияние армии усилилось.
Однако, несмотря на энергичные шаги правительства, Здисек игрушку
обратно так и не получил, она осталась у Яся.
Но Ясь тоже недолго радовался игрушке. У него ее отнял Юзик, брат
которого служил в Первой Гвардейской танковой дивизии.
Так не поступают
Я прочитал в газете, что над нами летают спутники. Невооруженным
глазом их не увидишь, не видны они и через бинокль, потому что летают
в космосе. Зато они видят все. Мало того - все находящееся на земле
они еще и фотографируют, да с такой точностью, что если что-то имеет
не менее полуметра в длину или в ширину, на фотографии получается настолько
четко, будто снимал племянник на именинах или на свадьбе.
"Мне волноваться нечего, - подумал я, - у меня физиономия меньше
чем полметра".
Но стал все же больше следить за собой. Ведь лицо может распухнуть
от флюса, или - не дай Бог - даст мне кто-то по морде, и меня так сфотографируют.
Правда, зубы не подводили и никто меня пока что не бил. И вот однажды,
раскрыв утром газету, я узнал: спутники усовершенствовали, и
теперь они фотографируют все, что меньше полуметра, но больше тридцати
сантиметров.
"Делать нечего, - решил я. - Придется теперь бриться хотя бы раз в
неделю. А то вдруг плохо выйду на фотографии".
Бриться я не люблю, но своим достоинством дорожу, так что стал
бриться раз и даже два раза в неделю, особенно перед выходом в город.
Но тут пресса сообщила, что техника идет вперед и теперь фотографируют
уже все подряд независимо от размеров. Чтобы не отстать от техники,
пришлось мне бриться ежедневно и купить новый галстук, что явилось
непредвиденным расходом. Также ботинки чистить и вообще следить, чтобы
каждый день выглядеть так, как раньше только по воскресеньям. На одни
лезвия и гуталин я тратил в семь раз больше, чем до усовершенствования
техники.
Когда я подавал заявление о пенсии, мне велели приложить к нему фотографию.
Тогда я подумал: зачем идти к фотографу и снова платить, если
у них и так полно моих снимков. И я написал в ООН, чтобы прислали
мою фотографию. Решил - ведь положена же мне хоть одна. Или нет?
Но ответа не получил. Ждал, ждал - и ничего. А заявление надо было
подать в срок, иначе остался бы я без пенсии.
Пошел я к фотографу, снялся, заплатил из собственного кармана и подал
заявление. Потом сел в трамвай и поехал до последней остановки.
Оттуда долго шел пешком, пока не очутился в поле. Осмотрелся - ни души,
одни коровы и те далеко. Спустил брюки и выставил зад в сторону
неба.
Пусть знают, что я о них думаю.
Памятник
Всемирный конгресс психоаналитиков принял решение возвести памятник
Зигмунду Фрейду, открывателю психоанализа. Первоначальный проект предусматривал,
что памятник, гранитный или бронзовый, будет изображать
Фрейда в натуральную величину, а также две аллегорические женские фигуры.
Одну из них, представляющую Подсознание, предлагалось усадить на
его левом колене, другую, Сознание, - на правом.
Возникли сомнения относительно того, что будет делать Фрейд со своими
руками. Не с правой, ибо было ясно, что правую руку он должен держать
на голове Сознания. А вот относительно того, куда ему девать левую
руку - ту, что со стороны Подсознания, - мнения разделились.
Вскоре, однако, эти разногласия отошли на второй план перед более
важной проблемой. Было отмечено, что в композиции памятника недостает
Надсознания. Так как Фрейд не мог иметь третьей ноги, фигуру Надсознания
поставили за его спиной.
Однако такая доминирующая позиция Надсознания, пусть даже научно
верная - Сверхсознание должно доминировать над Сознанием и Подсознанием,
- открыла глаза критикам проекта на недопустимое уравнивание Сознания
и Подсознания. Ведь они сидели на одном и том же уровне, каждая
фигура на колене, как и другая.
Тогда Подсознание сняли с колена Фрейда и положили к его ногам.
Теперь все стало на свои места. Подсознание, как ему и пристало, -
в самом низу, над ним Сознание, а Сверхсознание над ними обоими. Попутно
сама собой решилась проблема относительно того, что должен делать
Фрейд с левой рукой, той, что со стороны Подсознания.
Когда настал день торжественного открытия памятника, оказалось, что
Фрейд почесывает себе голову. Разразился скандал, поскольку подобный
жест выражает сомнение и даже озабоченность.
Памятник тут же снова закрыли, а позднее заменили абстрактной
скульптурой, изображающей шар на кубе. Каждый усматривал в скульптуре
то, что ему хотелось, а психиатрия могла и дальше беспрепятственно
развиваться.
Мизантроп
В купе никого не было. Я сел у окна и раскрыл книгу.
С шумом открылась дверь. Вошел субъект с большим чемоданом. Я снова
погрузился в чтение, поскольку не имел никакого желания завязывать
знакомство. Лишиться одиночества было бы слишком большой потерей.
- Вы занимаете мое место.
- Ваше место?
- Пожалуйста, проверьте.
Я забыл, в какой карман спрятал свой билет, но наконец нашел.
- Ваше место номер тридцать четыре, а это место - номер тридцать
девять.
Я пересел напротив. Мне не хотелось уходить от окна, я намеревался
любоваться пейзажем.
- Ваш багаж.
- Мой багаж?
Он показал на полку.
- А... Вы имеете в виду мое пальто...
- Согласно правилам - это багаж, поскольку занимает место, предназначенное
для багажа.
Я забрал пальто с полки. Он с усилием поместил туда свой чемодан,
разъясняя мне попутно, что этот участок полки должен находиться в исключительном
распоряжении пассажира, обладающего правом занимать место
номер тридцать девять. Поезд тронулся, несколько резковато. Я приступил
к созерцанию пейзажа.
- Вы заняли место номер тридцать восемь.
Я обернулся - на спинке кресла действительно находилась эмалевая
табличка с этим номером.
- Место номер тридцать четыре - там...
Он указал на угол у дверей.
- Но какая разница? Ведь в купе больше никого нет.
- Дело в принципе.
Передо мной был выбор: либо вступить в открытый конфликт с этим
маньяком, либо подчиниться. В обоих случаях я сумел бы дать ему удовлетворение,
хоть и различными способами. И тогда я решил уйти из купе.
Встав, я чуть не потерял равновесие - локомотив, ускоряя ход, рванул
вагоны. Чемодан над его головой сдвинулся на край полки. У меня
мелькнула мысль, что следует ожидать новых рывков при следующем ускорении.
Не говоря ни слова, я пересел на тридцать четвертое место, менее
удобное относительно пейзажа, но зато дающее более выгодную диагональную
точку наблюдения за чемоданом моего попутчика.
Поезд притормозил, и чемодан сдвинулся обратно в глубь полки. Я начал
сомневаться в правильности моих расчетов, мне следовало, как оказалось,
учитывать и эффект торможения. Может, все же лучше перейти в
другое купе?
- Да, да, уважаемый. Правила всегда следует соблюдать, - торжествующе
сказал он тоном поучения.
Это определило мое окончательное решение - я остался с твердым намерением
продержаться до конца. Ведь поезд еще не набрал полной скорости,
так что надежда оставалась.
Я прикрыл глаза. Помимо книги и пейзажа, остается еще третье удовольствие
от поездки - дремота. Но я не дремал - из-под прикрытых век
я мог наблюдать за полкой, не привлекая к себе внимания, чего не смог
бы делать читая или любуясь пейзажем.
Расчет оказался верным. Медленно, но неуклонно чемодан передвигался
к краю. Между мной и его центром тяжести установилось интенсивное взаимопонимание.
Решающий момент приближался.
И все же я решил дать моему попутчику шанс. Не из гуманных соображений
и уж никак не из любви к ближнему. Из любопытства.
- Вы, похоже, принадлежите к ярым сторонникам правил. Можно узнать
- почему?
Он оживился, явно то была его любимая тема.
- Видите ли, правила необходимы для того, чтобы сохранялся порядок.
Без правил начинается бардак.
- Тогда я хочу вам кое-что предложить: давайте поменяемся билетами.
Вы займете мое место, а я - ваше. Так мы не нарушим правил, поскольку
билеты у нас не именные, а на предъявителя. Что скажете?
Некоторое время он ошеломленно молчал.
- А для чего, собственно?
- Потому что я люблю сидеть у окна. А вы?
Я ожидал ответа. Если бы он согласился, то был бы спасен.
- Но ведь место тридцать девять - мое!
- Я вас понимаю, да, это была бы манипуляция. Правила не могут быть
абсолютно точными, однако это вовсе не значит, что нам позволено ими
манипулировать. Разве не так?
- Ну конечно...
- И вы, следовательно, отождествляете правила с Провидением.
- С чем?
- С Провидением, с Судьбой. Правила исключают произвольность, то
есть случайность, то есть хаос, стало быть, они олицетворяют собой
глас Провидения, знак Судьбы.
- Вы это как-то так называете...
- Я говорю то же, что и вы, только другими словами. Вы говорите:
порядок, я говорю: Провидение, вы говорите: бардак, я говорю: хаос, но
ведь это одно и то же. Следовательно, правила имеют в себе нечто божественное.
Теперь я понимаю, почему они для вас святы.
- Правила, уважаемый, - это правила, и все.
- Вот и чудесно, - сказал я и прикрыл глаза в знак того, что больше
нам говорить не о чем. Так и было в действительности.
Когда чемодан свалился, он, пораженный в висок металлическим кантом,
сполз на пол. Я думал, что он потерял сознание, и клянусь - я не
желал этого, хотя бы потому, что теперь был в полной растерянности.
Как приводят человека в чувство? И вообще - такие осложнения... Беспомощно
оглядываясь, я увидел стоп-кран, снабженный надписью: "В случае
опасности - сорвать". Опасность была налицо: если кто-нибудь не окажет
ему первую помощь, его состояние может ухудшиться. Я сорвал.
В результате поезд опоздал на два часа, что привело к хаосу в движении
поездов на дорогах всего региона. Однако это нарушение порядка
нисколько не помогло - он, как выяснилось, умер мгновенно. Но я, несмотря
ни на что, все время действовал в соответствии с правилами. Мне
не в чем себя упрекнуть.
Прогресс и традиция
Каждый год в день государственного праздника в нашем городке проходило
шествие. Губернатор стоял на балконе, а внизу шествовал народ. И
никаких проблем не было.
Но в этом году настала демократия, и возникли сложности.
В принципе теперь на балконе должен был стоять народ, а губернатор
- проходить внизу. Но он проходить уже не мог, поскольку перестал быть
губернатором и был причислен к народу.
Так возникла проблема: кому следует шествовать перед народом.
Согласно принципам демократии, народ должен шествовать перед самим
собой. Но как это сделать? Правильнее всего - на основе представительства.
Было решено, что шествовать будут депутаты парламента, то есть
демократически избранные представители народа.
Но балкон оказался слишком мал, чтобы поместить народ. Тогда решили
разместить представителей на балконе, а народ внизу. В конце концов,
если представители представляют народ, то безразлично, народ ли шествует
перед представителями, или представители перед народом.
Наступил день праздника. Представители народа стали на балконе. Те,
кому не удалось протолкаться в первый ряд, толпились в дверях, а некоторые
из тех, у кого были особенно сильные руки, висели по бокам балкона.
Началось шествие.
И все было бы хорошо, не рухни балкон. Он насквозь прогнил. Раньше
балкон выдерживал только потому, что на нем стоял один губернатор, а с
приходом демократии - обрушился.
Против того, что перемены произошли, трудно возразить. Но есть также
и преемственность традиций. А именно: денег как раньше не было, так
их нет и теперь. Зато раньше достаточно было балкон чем-нибудь подпереть,
а теперь нужно строить новый.
Дикий человек
Поймали мужики в лесу дикого человека. Был он почти голый и питался
корешками. Выяснилось, что он не имел представления о падении коммунистической
власти, от которой он в лесу скрывался.
- А теперь какая власть? - спросил он одного из мужиков.
Мужик почесал в затылке.
- А-а, какая-то такая...
- Говорят, демократическая,- сказал другой, более грамотный. - Ну
как, выходишь?
- Да, выхожу, только дайте мне хоть какую одежонку.
- Э-э, не нужно. Весь народ полуголый бегает, так что не будешь от
других отличаться.
- И корешков захвати, пригодятся.
- Тогда выхожу. Отправлюсь в столицу, осмотрюсь, что там и как. Может,
даже президентом стану, если будет нужда.
И он отправился, а мужики принялись за работу. Прошло немного времени,
и вот один из них, прикрыв от солнца глаза ладонью, посмотрел на
дорогу и говорит:
- Он, похоже, возвращается.
И действительно, к ним приближался дикий человек.
- Забыл что-нибудь?
- Нет.
- Чего же ты тогда вернулся? Новая власть не понравилась?
- Да нет, она даже красивая, только, видать, я к лесу привык, лучше
уж там останусь. А куда он делся, тот лес?
- Нет его больше, мы вырубили.
- Куда же мне теперь идти?
Сжалился тут один мужик над диким человеком.
- Есть у меня пустая каморка, сена подстелем, там и переждешь.
Поблагодарил дикий человек и зажил в каморке у мужика. Без удобств,
зато под крышей, даже лучше, чем в лесу.
И снова ждет, но теперь и сам не знает чего.
Сделка
Путешествуя по стране, я заехал пообедать в город, где стоял военный
гарнизон. В ресторан вошел лейтенант имперской армии и обратился
ко мне.
- Танк не купите? - спросил он.
- А где он?
- Здесь.
- Можно посмотреть?
- Конечно.
Мы вышли из ресторана. На улице стоял танк.
- И сколько вы хотите?
Он назвал до смешного низкую цену.
- Я вам дам вдвое больше, но при условии, что вы мне доставите его
в Москву. Я собираюсь там побывать как турист, тогда и заберу.
- А сейчас не возьмете?
- Нет. Я путешествую на машине. Вот в Москве - другое дело.
Он огорчился:
- До Москвы далеко... И еще через границу...
- Но я плачу двойную цену, половину сейчас, остальное в Москве.
Он вздохнул:
- Хорошо бы попить на дорожку...
Я поставил ему пиво, затем он сел в танк и поехал на восток, в сторону
своей родины.
Конечно же, я в Москву вовсе не собираюсь. Да и танк мне в принципе
не нужен.
Анкета
Выхожу я из супермаркета, а тут телевизионщики, и спрашивают меня:
- Есть Бог или нет?
- Сейчас скажу, - говорю я тому, что с микрофоном. - Только причешусь.
Достал из кармана расческу и причесался. Но тут вспомнил, что у меня
на носу прыщ.
- Может, лучше в профиль? - спрашиваю того, что с камерой.
И повернулся к нему профилем.
- А что, если мне сбегать домой, переодеться во что-нибудь поприличнее?
Я тут рядом живу.
Не отвечают. Я оборачиваюсь и вижу, что их возле меня нет. Уже какую-то
тетку допрашивают.
Я хотел было влезть между ними и теткой - чего это она у меня выступление
по телевидению отбирает, - но забыл, какой был вопрос, и вернулся
домой.
Перевод Л. БУХОВА
Польско-польский диалог
А. Так вы утверждаете, что вышибли мне зубы и отбили почки ради моего
же блага?
Б. Конечно. Должен же был вас кто-то избить - если б не я, это сделал
бы кто-нибудь другой. Сами знаете кто. Но только он травмировал бы
вас значительно сильнее: уж он бы вам не только вышиб зубы и отбил
почки, но и сломал ключицы, вырвал ногти и выдавил глаза. Так что,
вместо того чтобы меня ненавидеть, вы должны быть мне благодарны.
А. Значит, вы не потому меня искалечили, что я вам не нравлюсь?
Б. Я хотел уберечь вас от еще большего зла.
А. И вам самому не было в этом никакой корысти?
Б. Разумеется, нет, как вы только можете...
А. Никакой личной выгоды?
Б. Терпеть не могу личной выгоды. Прямо-таки отвращение к ней испытываю.
Мне по сердцу только общее благо, а стало быть, и ваше тоже.
А. Выходит, вы ради меня собой жертвуете?
Б. Естественно, жертвую. Думаете, мне приятно зубы вам вышибать да
почки отбивать?
А. А то нет?
Б. Что вы, в самом-то деле. Что за гнусные подозрения. Напротив,
мне было чрезвычайно неприятно. Я плакал, но бил.
А. Действительно, настоящее самопожертвование. Столько неприятностей,
столько труда. Вы ведь при этом чертовски устали, не так ли?
Б. Уфф, да уж, тяжкая была работенка.
А. Вот именно. Столько усилий, столько хлопот, и все ради меня -
чтоб мне было не хуже, а лучше.
Б. Да-да.
А. Исходя из моих интересов, в заботе обо мне, ради моего же блага.
Б. Исключительно.
А. Ничего для себя, все - для меня. Не правда ли?
Б. Именно так.
А. Так вот, если то, что вы сделали, не принесло вам ни удовольствия,
ни выгоды, а ровным счетом наоборот, если вы готовы на любые лишения,
только бы мне стало легче, а не тяжелее, и поскольку вы, как я
понимаю, сами меня на это уполномочили, в связи со всем этим...
Б. Ну, в чем дело?
А. Осмелюсь обратиться к вам с одной просьбишкой. Раз уж вы до такой
степени собою жертвуете...
Б. Ах, право, я охотно, чем могу...
А. ...Так разрешите мне и дальше вас все так же ненавидеть.
Неосторожность
Он подошел ко мне, сел и начал:
- Я свинья.
- Согласен, - ответил я.
Он глянул на меня растерянно, не зная, шучу я или серьезно. Решил,
что, должно быть, шучу, и продолжал:
- Я мерзавец. Сам не знаю, то ли это от подлого нрава, то ли от
глупости.
- А почему не от одного и другого сразу? Ты столь же подл, сколь и
глуп.
На сей раз он посмотрел на меня уже не растерянно, а удивленно, однако,
заметив зеркало за моей спиной, вперил в него взгляд, и удивление
в его глазах сменилось глубоким интересом. Он достал из кармана
расческу и причесался.
- Я рад, что ты со мной откровенен... - продолжил я. - А я уж было
думал, что это невозможно. Ты таков, каков ты есть, но, по крайней мере,
отдаешь себе в этом отчет.
Он спрятал расческу, но у меня сложилось впечатление, что, причесываясь,
он слушал невнимательно и даже забыл, о чем я говорил перед
этим, потому что он произнес:
- Не отрицай. Ты не представляешь, сколько я в жизни пакостей натворил.
- Вовсе я не отрицаю. Я давно тебя знаю и абсолютно того же мнения
о тебе, что и ты сам.
- Я скотина! Мерзавец! Подонок!
Закрыв лицо руками, он всхлипнул.
- Не забывай, что, кроме того, ты - кретин, болван и идиот.
- А может, я неврастеник? - предположил он, глядя на меня сквозь
прижатые к лицу пальцы.
- Да нет же, просто дурак.
- Или шизофреник... Овеянный божественным дыханием безумия. Обществу
этого не понять.
- Да какое там! Обыкновенный идиот, и все тут.
- Но что касается пакостей... Тебе не кажется, что это скорее исключение?
Нечто ницшеанское, достоевское, что-то из "Путешествия на
край ночи", из "Цветов
...Закладка в соц.сетях
