Жанр: Драма
Фиалки по средам
...для достижения подобной цели. Характер бюджета — н'е
финансовый вопрос, а политический. Скажите мне, на какое большинство вы
намерены опираться, правя страной, и я скажу вам, как будет выглядеть ваш
бюджет. Министерство финансов может подготовить любой бюджет--
социалистический или радикальный, а также реакционный... Достаточно сказать,
чего вы хотите!.. Все это гораздо проще, чем воображают профаны.
— Так ли уж это просто? И посмеете ли вы высказать ваши соображения
избирателям?
По каким-то малозаметным признакам, по тому, как внезапно ожесточился
его взгляд, Франсуаза почувствовала, что ее мужа вот-вот охватит приступ
ярости. Она решила вмешаться в разговор:
— Антуан,--сказала она,--ты бы прогулялся с Сабиной к монастырю,
показал ей, какой вид открывается оттуда...
(133)
— Что ж, отправимся туда все вместе,--предложил Антуан.
— Нет, нет,--возразила Сабина,--Франсуаза права... Супругов надо
разлучать... Так гораздо забавнее...
Она встала из-за стола. Антуану ничего другого не оставалось, как
подняться и последовать за ней. Он успел бросить Франсуазе сердитый взгляд,
который та не пожелала заметить.
"Мои опасения сбываются,-- подумал он.-- Теперь мне придется провести
добрых полчаса наедине с Сабиной... Только бы ей не вздумалось потребовать
от меня объяснения, которого она ждет вот уже десять лет! Неужели Франсуазе
хочется, чтобы этот самодовольный министр ухаживал за ней?"
— Какой дивный запах! — произнесла Сабина Лам-бэр-Леклерк.
— Это апельсиновые деревья... Навес, под которым мы сидели, тоже
сплетен из ветвей апельсиновых и лимонных деревьев, глициний и роз... Но
наши розы почти совсем одичали... Надо бы сделать прививку... Сюда,
Сабина... Свернем на эту дорожку и спустимся вниз...
— А сами вы, Антуан, не одичали в своем уединении?
— Я? Да я всегда был дикарем... Вы что-нибудь различаете в темноте?
Взгляните, по обе стороны бассейна растут цинерарии... При планировке сада в
основу был положен контраст между темными, фиолетовыми или синими цветами и
ярко-желтыми. Во всяком случае, такова была идея Франсуазы. А на этом склоне
она задумала создать буйные заросли дрока, мастикового дерева, ракитника,
царских кудрей.
— Я рада побыть с вами наедине, Антуан... Я очень люблю вашу жену, но
как-никак мы с вами были когда-то большими друзьями до вашего знакомства с
ней... Вы еще помните об этом?
Осторожности ради он замедлил шаг, чтобы не оказаться слишком близко к
ней:
— Ну, конечно же, Сабина, как я могу забыть?.. Нет, идите прямо,
вперед, сейчас будет мостик. Вот и монастырь. Что за цветы растут между
плитами? Обыкновенные анютины глазки...
— Помните тот бал — мой первый бал? Вы отвезли меня домой на
автомобиле вашего деда... Мои родители
(134)
уже спали. Мы вошли в маленькую гостиную. Ни слова не говоря, вы
привлекли меня к себе, и мы снова начали танцевать...
— Кажется, я даже поцеловал вас в тот вечер?
— Поцеловал!.. Мы целовались битый час!.. Это было чудесно... Вы стали
героем моего романа...
— Наверно, я сильно разочаровал вас!
— Напротив, в начале войны вы совсем покорили меня своей доблестью. Вы
держались великолепно... Я могла без запинки назвать все ваши награды. Я до
сих пор помню их, могу перечислить хоть сейчас... Потом вы были ранены, а
оправившись от ранения, обручились с Франсуазой Паскаль-Буше. Вот тогда,
сказать по правде, я огорчилась... Да и как могло быть иначе?.. Ведь я так
восхищалась вами... Услыхав, что вы женились на девушке, которую я хорошо
знала по лицею Сен-Жан,-- мы учились в одном классе, она была очень мила, но
глуповата, простите меня, Антуан,-- я удивилась и огорчилась за вас... И не
я одна, весь город...
— Но отчего? Мы с Франсуазой люди одного круга и вполне подходим друг
другу... Взгляните сюда, Сабина: видите вот тог утес, весь в световых
бликах? Это утес Монако... Не наклоняйтесь слишком низко — терраса висит
над морем... Осторожно, Сабина!
Он невольно придержал ее за талию. Она молниеносно обернулась к нему и
поцеловала прямо в губы.
— Будь что будет, Антуан! Уж очень мне этого хотелось! Трудно
держаться на расстоянии от человека, который когда-то был тебе близок...
Помните, как мы целовались на теннисном корте? О, я вижу, вы шокированы..,
Вы остались настоящим Кеснэ... Не сомневаюсь, что вы всегда были верным
мужем...
— На редкость верным... Беспорочным...
— Это на протяжении десяти-то лет? Бедный Антуан!.. И вы счастливы?
— Совершенно счастлив.
— Если так, все хорошо, милый Антуан. Вот только не пойму, отчего у
вас такой несчастливый вид.
— С чего вы это взяли?
— Не знаю... Просто, чувствую в вас какую-то неудовлетворенность,
раздражение, какую-то неприкаянность... Что бы вы там ни говорили, Антуан,
все же
(135)
вы были настоящим Кеснэ из Пон-де-л'Эра, то есть человеком деятельным,
привыкшим руководить людьми. А теперь вы живете здесь, оставив любимое дело
и своих друзей... Я знаю: вы все принесли в жертву вкусам вашей жены... Но
трудно себе представить, что вы никогда не жалеете об этом...
— Может быть, вначале я действительно немного тосковал... Но потом я
нашел себе другое занятие. Всю жизнь я питал пристрастие к истории... Теперь
я занялся этой наукой всерьез... Я даже написал несколько книг, которые
имели некоторый успех.
— Некоторый, говорите вы? Ваши произведения имели огромный успех,
Антуан, это замечательные работы... Особенно ваш труд о Людовике XI...
— Вы читали мои книги?
— Читала ли я их?! Да сотни раз! Во-первых, я тоже обожаю историю... А
во-вторых, я искала в них вас, Антуан... Я по-прежнему интересуюсь всем, что
имеет к вам отношение. И я считаю вас превосходным писателем... Нет, я
нисколько не преувеличиваю... Признаться, меня даже удивило, что во время
обеда Франсуаза ни единым словом не обмолвилась об этой стороне вашей жизни.
Два-три раза мой муж пытался заговорить с вами о ваших книгах, но всякий раз
Франсуаза прерывала его... Мне кажется, ей следовало бы гордиться вашим
творчеством...
— О, да чем же тут гордиться... Но это верно, что Франсуаза не
интересуется книгами такого рода... Она предпочитает романы... А главное,
она и сама артистическая натура — как искусно она выбирает свои наряды,
какой чудесный сад она разбила! Она сама наметила место для каждого цветка.
С тех пор как кризис захватил и Пон-де-л'Эр, наши доходы сократились. Теперь
Франсуаза вынуждена делать все сама.
— Франсуаза делает все сама! У Франсуазы столько вкуса! Забавнее
всего, что вы действительно в это верите! Слишком уж вы скромны, Антуан... Я
знала Франсуазу девушкой, тогда у нее было несравненно меньше вкуса, чем
сейчас. Во всяком случае, как и все семейство Паскаль-Буше, она питала
неумеренное пристрастие к безделушкам и украшениям... Во всем этом была
какая-то слащавая претенциозность... Это вы развили ее вкус, открыв ей
красоту простых и строгих линий...
(136)
А главное — вы дали ей средства, позволяющие вести эту жизнь. Ее
сегодняшний наряд, безусловно, очарователен, но не забывайте, дорогой друг,
что это платье от Скьяпарелли. Заказывая наряды у лучшего портного, не так
уж трудно проявить вкус.
— Вы ошибаетесь, Сабина... Это платье Франсуаза сшила сама, ей
помогала только служанка.
— Бросьте, Антуан, нас, женщин, не проведешь!.. Эти вытачки,
безупречное изящество складок... К тому же только у Скьяпарелли можно
встретить подобный рисунок ткани, характерное смешение золотистых тонов с
перваншем... А впрочем, все это совсем неважно...
— Увы, это гораздо важнее, чем вы думаете, Сабина!.. Я ведь уже
говорил вам, что мы сейчас крайне стеснены в средствах... Наши доходы не
идут ни в какое сравнение с прежними... Пон-де-л'Эр больше ничего не дает^и
Бернар пишет, что так может продолжаться несколько лет... Книги мои
расходятся довольно хорошо-Иногда я пишу также статьи... И все же бедняжка
Франсуаза не может позволить себе одеваться у перво-. классных портных.
— Ну, если так, это просто чудо, милый Антуан! Невероятно, но
чудесно!.. Л^не остается лишь склониться перед Франсуазой... Впрочем, я
всегда была расположена к ней... Никак в толк не возьму, отчего ее
недолюбливают.
— Ее недолюбливают?
— Да ее просто ненавидят... Неужто вы не знаете?.. Меня поразило, что
в Ницце ее осуждают точно так же, как в свое время в Пон-де-л'Эр...
— За что же ее осуждают?
— О, да за то же, что и прежде... За эгоизм, за кокетство с мужчинами
и коварство с женщинами... За лицемерие... И, конечно за отсутствие такта...
Помнится, я всегда защищала ее. Уже в те времена, когда мы вместе учились в
лицее Сен-Жан, я говорила: "Франсуаза Паскаль-Буше гораздо лучше, чем она
кажется... Видно, это ее наигранный тон и неприятный голос восстанавливают
вас против нее..."
— Вы находите, что у нее неприятный голос?
— Ну знаете ли, Антуан!.. Хотя после десяти лет совместной жизни вы,
очевидно, уже притерпелись... Впрочем, это не ее вина, и я ее не корю... Я
другого не
(137)
могу ей простить--что она, будучи замужем за таким человеком, как вы, в
то же время...
— В то же время... что вы хотите сказать?
— Да нет, ничего...
— Вы не имеете права, Сабина, начинать фразу, полную намеков, и
внезапно обрывать ее... Может быть, те, кто сообщил вам все эти сведения,
утверждают также, что у Франсуазы были любовники?
— Вы серьезно спрашиваете, Антуан?
— Как нельзя серьезнее, уверяю вас...
— Вы же знаете, дорогой, что точно гак же судачат о всякой хорошенькой
женщине... Кто знает... Порой случается и дым без огня... Франсуаза слишком
неосторожна... Подумать только, ведь еще в Пон-де-л'Эр ее обвиняли в том,
что она любовница вашего брата!
— Бернара!
— Ну конечно, Бернара...
— Вот уж ерунда... Бернар--воплощенная честность.
— Поверьте, именно это я не переставая твердила всем... Франсуаза даже
не подозревает, с каким упорством я всегда защищала ее... А что это за
серебристая полоска, сверкающая в свете луны?
— Это повилика.
— Прелестно! Она напоминает лилии гефсиманских садов... Вы не
находите?
— Нет, не нахожу... Не хотите ли вернуться?
— Уж очень вы торопитесь, Антуан... А я бы охотно осталась с вами в
этом саду на всю ночь.
— Меня что-то знобит...
— Дайте мне вашу руку... Да она и в самом деле холодна как лед!
Хотите, я укрою вас своей накидкой?.. А ведь мы бы могли так прожить всю
жизнь, тесно прижавшись друг к другу... Вы никогда не жалели об этом,
Антуан?
— Что мне ответить вам, Сабина? Ну, а вы? Вы счастливы?
— Очень счастлива... Как и вы, мой бедный Антуан, силюсь подавить
отчаяние... Подниматься надо по этой тропинке, да? С вами я могу быть
откровенна... Долгое время я мечтала только о смерти... Теперь стало
легче... Я смирилась с судьбой... Да и вы тоже..,
— Как вы проницательны, Сабина-
(138)
— Не забывайте, что я когда-то любила вас, Анту-ан... Отсюда и моя
проницательность... Дайте мне опереться на вашу руку... Очень уж крутая
тропинка... Скажите мне, Антуан, когда вы наконец поняли, что за человек
Франсуаза? Когда вы увидели ее в истинном свете?.. Ведь в момент женитьбы вы
были просто без ума от нее...
— Боюсь, что мы с вами сейчас говорим на разных языках, Сабина... Я бы
хотел, чтобы вы меня поняли... Я и сейчас чрезвычайно привязан к
Франсуазе... Да что там "привязан", это смешное, жалкое слово. Просто я
люблю Франсуазу... Но, как вы справедливо заметили, первые два года нашего
союза были годами особенно полной и восторженной любви, которую я имел все
основания считать взаимной.
— Вот как?!
— Как мне понять вас? Нет, Сабина, вы заходите слишком далеко... Вам
не удастся отнять у меня мои воспоминания... В те годы Франсуаза дала мне
такие доказательства своей любви, что даже слепец не мог бы обмануться... Мы
жили душа в душу... И были счастливы лишь в уединении... Не верите? Но в
конце концов, Сабина, я-то знаю, что говорю: ведь именно я был с
Франсуазой... А не вы.
— Но я знала ее раньше вас, мой бедный друг... Я видела вашу жену
ребенком. Она и ее сестра Элен росли вместе со мной... Как сейчас вижу
Франсуазу, стоящую во дворе лицея с ракеткой в руке, когда, обращаясь к нам
с Элен, она объявила; "Я должна выйти замуж за старшего из сыновей Кеснэ, и
я непременно добьюсь этого".
— Не могло этого быть, Сабина! Семейство Паскаль-Буше издавна не
ладило с моим, и Франсуаза не была даже знакома со мной... Мы встретились с
ней совершенно случайно в 1917 году, когда я выздоравливал после ранения...
— Случайно?.. Очевидно, вы и впрямь этому поверили... А у меня до сих
пор звучит в ушах голос Элен, рассказывающей о положении своей семьи. Дело в
том, что еще в самом начале войны господин Паскаль-Буше разорился вконец...
Он был кутила и коллекционер, и то и другое — дорогостоящие прихоти...
Дочери всегда называли его "наш султан", и он, безусловно, заслужил
(139)
это прозвище... Реставрация семейного замка во Флерэ доконала его.
"Послушайте, девочки,--сказал он Франсуазе и Элен,--в наших краях есть
только два семейства, с которыми стоит породниться во имя нашего спасения:
семейство Тианжей и Кеснэ". Девочки ринулись в бой и одержали двойную
победу.
— Кто рассказал вам эту историю?
— Я уже говорила: сами сестры Паскаль-Буше.
— И вы не предостерегли меня?
— Не могла же я выдать подругу... К тому же я не хотела лишать ее
единственного шанса. Ведь никто — ни в Лувье, ни в Пон-де-л'Эр, за
исключением разве наивного Дон-Кихота, вроде вас, не женился бы на ней... У
нас в Нормандии не любят банкротов...
— Но господин Паскаль-Буше никогда не был банкротом...
— Верно, но как ему удалось этого избежать?.. Пока шла война, его
поддерживало правительство, ведь другой его зять, Морис де Тианж, был в ту
пору депутатом парламента... а после войны... Вы сами лучше моего знаете,
что вашему деду в конце концов пришлось оказать ему помощь... Расчеты вашего
тестя оправдались... Ах, опять этот божественный запах!.. Вероятно, мы
приближаемся к веранде... Остановитесь на минутку, Антуан, я совсем
задыхаюсь...
— Это оттого, что вы разговаривали, поднимаясь в гору.
— Положите руку мне на сердце, Антуан... Слышите, как неистово оно
бьется. Вот вам, возьмите мой платок, вытрите губы... Женщины--ужасные
создания, они сразу же замечают малейший след губной помады... Ну что вы
делаете, разве можно вытирать рот собственным платком? На нем же останутся
следы... Не будь вы примерным супругом, вы бы уже давно знали это?.. Так...
а теперь почистите свое левое плечо: что, если на нем остались следы
пудры!.. Отлично... Теперь мы можем выйти на свет божий.
Спустя несколько минут гости уехали. Женщины нежно простились друг с
другом.
(140)
______________________________________________________________________
Фиалки по средам
— О Женни, останьтесь!
За обедом Женни Сорбье была ослепительна. Она обрушила на гостей
неистощимый поток всевозможных историй и анекдотов, которые рассказывала с
подлинным актерским мастерством и вдохновением прирожденного писателя.
Гостям Леона Лорана — очарованным, восхищенным и покоренным — время,
проведенное в ее обществе, показалось одним волшебным мгновением.
— Нет, уже почти четыре часа, а ведь сегодня среда... Вы же знаете,
Леон, в этот день я всегда отношу фиалки моему другу...
— Как жаль! — произнес Леон своим неподражаемым раскатистым голосом,
составившим ему немалую славу на сцене.-- Впрочем, ваше постоянство всем
известно... Я не стану вас удерживать.
Женни расцеловалась с дамами, мужчины почтительно поцеловали ей руку, и
она ушла. Как только за ней закрылась дверь, гости наперебой принялись
расточать ей восторженные похвалы.
— Она и впрямь восхитительна! Сколько лет ей, Леон?
— Что-то около восьмидесяти. Когда в детстве мать водила меня на
классические утренники Комеди Фран-сез, Женни, помнится, уже блистала в роли
Селимены. А ведь я тоже не молод.
--Талант не знает старости,--вздохнула Клер Ме-нетрие.-- А что это за
история с фиалками?
— О, да тут целый роман... Она как-то поведала мне его, однако никогда
об этом не писала... Но я просто не рискую выступать в роли рассказчика
после нее. Сравнение будет для меня опасным.
(141)
— Да, сравнение вообще опасно. Но ведь мы у вас в гостях, и ваш долг
— развлекать нас. Вы просто обязаны заменить Женни, раз уж она нас
покинула.
— Ну что ж! Я попытаюсь рассказать вам историю фиалок по средам...
Боюсь только, как бы она не показалась слишком сентиментальной по нынешним
временам...
— Не бойтесь,--произнес Бертран Шмит.--Наше время жаждет нежности и
любви. Под напускным цинизмом оно прячет тоску по настоящим чувствам.
— Вы так думаете?.. Что ж... Если так, я постараюсь утолить эту
жажду... Все вы, здесь сидящие, слишком молоды, чтобы помнить, как хороша
была Женни в годы высшего расцвета своей славы. Огненно-рыжие волосы
свободно падали на ее восхитительные плечи, лукавые раскосые глаза, звучный,
почти резкий голос, в котором вдруг прорывалось чувственное волнение,-- все
это еще больше подчеркивало ее яркую и гордую красоту.
— А вы красноречивы, Леон!
— Боюсь, что мое красноречие несколько старомодно. Но все же
благодарю... Женни окончила консерваторию в 1895 году с первой премией и
сразу же была приглашена в Комеди Франсез. Увы, я по собственному опыту
знаю, как тяжело приходится новичку в труппе этого знаменитого театра. На
каждое амплуа имеется актер с именем, ревниво оберегающий свои роли. Самая
восхитительная из субреток может лет десять дожидаться выигрышной роли в
пьесах Мариво и Мольера. Чаровница Женни столкнулась с властными, цепкими
королевами сцены. Всякая другая на ее месте смирилась бы со своей участью
или, промаявшись год-два, перебралась бы в один из театров бульвара Мадлен.
Но не такова была наша Женни. Она ринулась в бой, пустив в ход все, что у
нее было: талант актрисы и блестящую образованность, все свое обаяние и свои
восхитительные волосы.
Очень скоро она стала одной из ведущих актрис театра. Директор в ней
души не чаял. Драматурги наперебой требовали, чтобы она играла созданные ими
трудные роли, уверяя, что никто, кроме нее, не сумеет донести их до публики.
Критики с небывалым постоянством пели ей дифирамбы. Сам грозный Сарсэ, и тот
писал о
(142)
ней: "Один поворот ее головы, один звук ее голоса способен очаровать
даже крокодила".
Мои отец, который в те годы был с ней знаком, рассказывал, что она
страстно любила свое ремесло, судила о нем с умом и неустанно отыскивала
новые, волнующие актерские приемы. В ту пору в театре увлекались реализмом
довольно наивного толка. Если роль предписывала Женни умереть в какой-то
пьесе от яда, она всякий раз перед спектаклем отправлялась в больницу --
взглянуть на мучения тех, кто погибал от отравы. Борьбу человеческих чувств
она изучала на самой себе. Служа искусству, она выказывала то же полное
отсутствие щепетильности, которым отличался Бальзак, описавший в одном из
своих романов собственные страсти и чувства любимой им женщины.
Вы, конечно, догадываетесь, что у девушки двадцати двух лет,
ослепительно прекрасной и молниеносно завоевавшей громкую славу, должно было
появиться множество поклонников. Приятели по театру, драматурги, банкиры --
все пытались завоевать ее расположение. Она избрала банкира Анри Сталь. Не
потому, что он был богат,--Женни жила вместе с родными и ни в чем йе
нуждалась. А потому, что он, как и она, обладал редким обаянием, и главное
— предлагал ей законный брак. Вы, возможно, знаете, что брак этот состоялся
не сразу,-- родители Сталя долго не давали своего согласия. Анри и Женни
поженились лишь спустя три года, но вскоре разошлись--Женни с ее независимым
характером не в силах была подчиниться семейному рабству. Но это уже другая
история. А сейчас вернемся к Комеди Франсез, к дебюту нашей Женни и... к
фиалкам.
Представьте себе артистическое фойе в тот самый вечер, когда Женни
вновь появилась в "Принцессе Багдадской" Дюма-сына. Пьеса эта не лишена
недостатков. И даже у меня, склонного восхищаться такими добротно сделанными
пьесами, как "Полусвет", "Друг женщин", "Франсийон", капризы Дюма в
"Чужестранке" и "Принцессе Багдадской" вызывают улыбку. Однако все, кто
видел Женни в главной роли, писали, что она сумела создать правдоподобный
образ. Мы часто говорим с ней о тех временах. Как ни странно, Женни сама
верила тому, что играла. "В свои юные годы,--призналась она мне,--я
рассуждала почти так же, как какая-ни-
(143)
будь героиня Дюма-сына, и до чего же удивительно было играть на залитой
светом сцене то, что зрело во мне, в самых тайниках моей души". Добавьте
еще, что эта роль позволяла ей прибегнуть к эффектному приему: она
распускала свои чудесные волосы, которые падали на прекрасные обнаженные
плечи. Одним словом, Женни была великолепна.
В антракте, после овации, которую устроила ей публика, она вышла в
артистическое фойе. Все тотчас столпились вокруг нее. Женни опустилась на
диван, рядом с Анри Сталем. Она весело болтала с ним, вся во власти того
радостного возбуждения, которое дает победа.
— Ах, мой милый Анри!.. Вот я снова выплыла на поверхность! Наконец-то
я дышу полной грудью... Вы сами видели, как я играла три дня назад...
Правда, ведь я никуда не годилась?.. Фу! Мне казалось, что я барахтаюсь на
самом дне. Я задыхалась. И вот наконец — сегодняшний вечер. Сильный
.рывок--и опять я на поверхности! Послушайте, Анри; а что, если я провалюсь
в последнем акте? Что, если у меня недостанет сил доплыть до конца? О боже,
боже!
Вошедший капельдинер вручил ей цветы.
— От кого бы это? А, от Сен-Лу... От вашего соперника, Анри...
Отнесите букет в мою уборную.
— И еще письмо, мадемуазель,-- сказал капельдинер.
Распечатав послание, Женни звонко рассмеялась:
— Записка от лицеиста. Он пишет, что они создали в лицее "Клуб
поклонников Женни".
— Весь "Жокей-клуб" ныне превратился в клуб ваших поклонников...
— Меня больше трогают лицеисты... А это послание к тому же
заканчивается стихами... Послушайте, дорогой мой...
Скромные строки: "Я вас люблю" --
Не судите и не отвергайте,
И бедного автора — нежно молю --
Директору не выдавайте.
--Ну, разве не прелесть?
— Вы ответите ему?
— Конечно, нет. Таких писем я получаю ежедневно не меньше десятка...
Если я начну на них отвечать, я
(144)
пропала... Но письма меня радуют... Эти шестнадцатилетние поклонники
еще долго будут мне верны...
— Как знать... В тридцать лет они уже будут нотариусами.
— А почему бы нотариусам не быть моими поклонниками?
— Вот еще просили вам передать, мадемуазель,-- сказал подошедший снова
капельдинер.
И он протянул Женни букетик фиалок за два су.
— О, как это мило, поглядите, Анри! А записки нет?
— Нет, мадемуазель. Швейцар сказал мне, что фиалки принес какой-то
студент Политехнической школы.
— Дорогая,-- воскликнул Анри Сталь.-- Позвольте вас поздравить! Право,
потрясти этих "икс-игреков" не так-то просто.
Женни глубоко вдохнула запах фиалок.
— Какой дивный аромат! Только такие знаки внимания и радуют меня.
Терпеть не могу солидную, довольную собой публику, ту, что является
поглазеть, как я буду умирать, в полночь, точно так же, как в полдень спешит
в Пале-Рояль — послушать, как стреляет пушка.
— Зрители — садисты, — ответил Анри Сталь.-- Они всегда такими были.
Вспомните бои гладиаторов... Каким успехом пользовалась бы актриса,
вздумавшая проглотить набор иголок!
Женни рассмеялась:
— А если какая-нибудь актриса вздумала бы проглотить швейную машину,
слава ее достигла бы апогея! Послышался возглас: "На сцену!" Женни встала:
— Ну что ж, до скорого... Пойду глотать иголки!.. Вот так, по рассказу
Женни, и началась вся эта история.
В следующую среду во время последнего антракта улыбающийся капельдинер
снова принес Женни букетик фиалок.
— Вот как! — воскликнула она.-- Неужто опять тот же студент?
— Да, мадемуазель.
— А каков он из себя?
— Не знаю, мадемуазель. Хотите, спрошу у швейцара?
— Нет, не стоит, какая разница...
(145)
В среду на следующей неделе спектакля не было, но когда в четверг Женни
пришла на репетицию, букетик фиалок, на сей раз немного увядший, уже лежал в
ее уборной. Покидая театр, она заглянула в каморку швейцара.
— Скажите-ка, Бернар, фиалки принес... все тот же молодой человек?
— Да, мадемуазель... В третий раз.
— А каков он из себя, этот студент?
— Он славный мальчик, очень славный... Пожалуй, немного худощав, щеки
у него впалые и глаза печальные, небольшие черные усики и лорнет... Лорнет и
сабля на боку--это, конечно, смешно... Право, мадемуазель, юноша, видимо,
влюблен не на шутку... Всякий раз он протягивает мне свои фиалки со словами:
"Для мадемуазель Женни Сорбье" — и заливается краской...
— Отчего он всегда приходит по средам?
— А вы разве не знаете, мадемуазель? В среду у студентов
Политехнической школы нет занятий. В этот день они заполняют весь партер и
галерку... Каждый приводит с собой барышню...
— И у моего есть барышня?
— Да, мадемуазель, да только это его сестра... Они так похожи друг на
друга,
...Закладка в соц.сетях
