Жанр: Драма
Мольбы богомолов
... чувство,
будто заблудился и бреду куда-то по сужающейся тропинке - бреду, шатаясь,
чтобы в конце концов упасть и больше не встать... Иногда я думаю, что,
встреться мы случайно, нам удалось бы по-настоящему полюбить друг друга и
стать счастливыми. Но теперь, наверное, уже слишком поздно... Или?..
Я промолчала. Немного погодя в темноте опять раздался его одинокий
голос. Он спросил:
- Помнишь мальчишку-рыбака в Дубровнике?
Конечно, я помнила. Это было в старой гавани. Парнишке в тот вечер не
везло - он не поймал ни одной рыбешки, бросил удочку и с завистью поглядывал
на улов своих более удачливых товарищей. Кристиан, воспользовавшись вечерним
полумраком, подкрался к нему почти вплотную, наколол на крючок стодинаровую
бумажку и, никем не замеченный, улизнул. Как сияли потом глаза мальчика...
Но что толку вспоминать о тех светлых днях? Милосердие уже не для меня;
я обречена стать безжалостной. Этим и только этим можно оправдать гибель
профессора Кановы. Иначе его смерть стала бы вовсе бессмысленной...
Кристиан положил руку мне на бедро, но я отстранилась. Последние дни я
принуждаю его заниматься любовью, только если вижу, что он вымотался и не
мечтает ни о чем, кроме сна. Но вчера у меня самой не было сил ни мучить
его, ни доставлять ему радость.
3 мая.
Вчера около полудня я дала понять, что хочу побыть одна, и попросила
Кристиана принести мне букетик ландышей. Как только он отправился за
цветами, я села к столу и заготовила следующее письмо:
"Я умираю преждевременно - в надежде, что это поможет восстановлению
справедливости. Мое последнее желание касается моего мужа: я прошу Господа
послать ему пожизненное заключение, и пусть оно станет прологом к вечному
проклятию, которое ждет его за гробом".
Положив эту милую записочку Кристиану на подушку, я взяла пузырек со
снотворным и проглотила несколько таблеток, а остальные высыпала в унитаз.
Пустой пузырек бросила возле кровати, легла и крепко заснула...
Пробудилась только сегодня утром, да и то с большим трудом. Видимо,
доза оказалась все-таки великовата. Чувствую себя отвратительно.
Странно, что Кристиан не вызвал врача. Но за ночь он осунулся и
постарел лет на десять; руки у него трясутся, как у пьяницы. Сам-то он
слишком труслив для самоубийства и к тому же католик.
4 мая.
Опять явилась мадам Канова, и опять с розами. Почему-то в этот раз меня
при виде ее пробрала непритворная дрожь.
- Убирайтесь к дьяволу с вашим букетом! - завопила я, чувствуя, что на
самом деле близка к истерике. - Украсьте им свою могилу! И не забудьте про
него, когда соберетесь навестить меня на том свете!
Гостья побледнела, но не утратила самообладания и, холодно
повернувшись, вышла. Впрочем, она была уязвлена, поскольку, уходя, заметила
Кристиану (достаточно громко, чтобы я слышала каждое слово):
- Все-таки чувствуется, что малышка выросла в пролетарской среде. Ты
мог бы объяснить ей, дорогой, что в подобных случаях сдержанность иногда
помогает затушевать недостаток воспитания.
Мой муж ничего не ответил.
7 мая.
Восемь часов вечера... Передо мной на постели в тяжком полузабытьи
дремлет обессиленный Кристиан. Почти трое суток он балансировал на грани
между жизнью и смертью, но сейчас ему, кажется, получше, и опасность уже
миновала.
Совершенно невероятная история, и некоторые ее детали не ясны мне до
сих пор. В пятницу, вскоре после визита мадам Кановы, Кристиан вдруг пожелал
отправиться в церковь, ту самую, где мы венчались, - исповедаться и
причаститься, как подобает доброму католику. Я сказала, что пойду вместе с
ним.
Он скрылся в исповедальне, и туда же прошествовал тучный пожилой
священник. Я приготовилась терпеливо ждать, но уже через минуту святой отец
выскочил оттуда как ошпаренный! Следом показался Кристиан - лицо безумца,
глаза полны слез. Он пытался задержать настоятеля, вцепившись в край его
сутаны:
- А мое отпущение?! Дайте мне отпущение грехов, отец! Я ведь скоро
умру, вы не можете отказать!..
Но тот лишь отмахнулся и помчался в ризницу, где принялся с не
подобающей своему сану поспешностью накручивать диск телефона. Вскоре
приехала "скорая"...
Оказывается, Кристиан принял какой-то сильный, но медленно действующий
яд - так, чтобы иметь время покаяться и в прошлом преступлении, и в
самоубийстве. Дурак несчастный! Хорошо еще, что он не полез со своей
исповедью к какому-нибудь менее щепетильному слушателю.
Но ужас, испытанный мною за эти дни, неожиданно принес чувство
облегчения. Сейчас мне кажется, что мы оба медленно возвращаемся к жизни -
словно выныриваем из глубин долгого кошмарного сна...
Да, никогда не подозревала, что Кристиан способен столь хитроумно
обойти табу на самоубийство.
8 мая.
Кристиану лучше, но он все еще очень слаб. Когда я подхожу к его
постели с чашкой бульона, он инстинктивно сжимается - такой я внушаю ему
страх. Глядя на него, начинаю ощущать нечто вроде стыда.
Удивительная штука совместная жизнь: вдруг выясняется, насколько один
человек, оказывается, привязан к другому, которого привык презирать. Если бы
Кристиан умер, у меня почти наверняка осталось бы чувство невосполнимой
потери, похожее на то, которое, говорят, возникает у людей после ампутации.
Вот и пойми теперь, действительно ли наш брачный союз - такая пустая
формальность, как это казалось нам до сих пор...
10 мая.
Я предложила Кристиану уничтожить завещание, если он поклянется не
говорить об этом мадам Канове. Он мне не поверил.
13 мая.
Кристиан упорствует, по-прежнему отказываясь принимать всерьез любые
мои предложения. Его непробиваемое упрямство начинает меня злить. А вчера
вечером, когда я попросила ответить хоть что-нибудь, он проговорил еле
слышным, бесконечно усталым голосом:
- Я не поверю тебе, даже если ты завалишь всю квартиру пленками и
завещаниями. Все мы изверги, но ты - худший из нас троих.
14 мая.
Целый день на разные лады пыталась объяснить Кристиану, что никакого
лейкоза у меня нет и в помине и я куда здоровее, чем он. Бесполезно. Он
спокойно выслушивает, но ничему не верит. У меня просто руки опускаются.
15 мая.
Привела Клода, и он откровенно, во всех подробностях, выложил историю
нашего сговора. Но Кристиану хоть кол на голове теши - он лишь насмешливо
фыркнул и заметил:
- Напрасно вы так тревожитесь обо мне, доктор. Или я уже настолько
плох, что меня пора утешать выдумками?
Озадаченный Клод быстро ретировался. Уходя, шепнул:
- Состояние не блестящее, но, по-моему, у него все это идет от головы.
Видно, слишком перенервничал, бедняга.
Я вернулась в спальню и присела на кровать. Наступило долгое молчание.
Наконец Кристиан посмотрел на меня, и взгляд его в эту минуту был спокоен и
ясен, почти дружелюбен. Я уж было обрадовалась, но он тихо сказал:
- Знаю я, чего ты хочешь. Ты хочешь дать мне надежду, чтобы потом снова
ее отнять... Ослабляешь петлю, прежде чем дернуть и затянуть окончательно...
О да, тебе не нужна моя смерть, я должен жить - жить, каждую секунду изнывая
от страха. И ради того, чтобы насладиться моими мучениями, ты готова
пожертвовать всем, даже собственной жизнью... Никогда бы не поверял, что
смогу возбудить в ком-нибудь такую неутолимую ненависть. Наверное, я просто
не осознаю всю тяжесть своей вины...
Ну что тут сделаешь! Пока он в таком настроении, взывать к его разуму
совершенно бесполезно.
16 мая.
Ночью я внезапно проснулась от холода. Окно было настежь. Я встала,
чтобы его закрыть, выглянула и увидела Кристиана. Он лежал далеко внизу,
раскинув руки на каменных плитах двора. Возле его головы расплывалась темная
лужица.
Я пронзительно завизжала. Со мной сделалась истерика.
10
Дневник мадам Кристиан Маньи (окончание)
21 мая.
Никак не могу опомниться... Все словно в тумане.
О, будь у меня еще хоть один-два дня, я непременно сумела бы как-нибудь
успокоить, удержать его. А теперь я совсем одна. Пустая квартира, где мы так
и не смогли полюбить друг друга, где даже стены, кажется, пропитались
страхом и предательством, наводит невыносимую тоску.
Я была жестока, как злой ребенок. И зачем он спас меня тогда в
Дубровнике? Лучше бы дал мне захлебнуться в море...
23 мая.
Мадам Канова нанесла визит соболезнования. За эти дни она здорово
исхудала, ну а мне даже не пришлось притворяться, чтобы выглядеть больной.
Эта женщина виновата во всем, что произошло, и сама прекрасно это
знает. Знает она и то, что наше единоборство подходит к концу и перехитрить
свою судьбу ей больше не удастся.
Я дала понять мадам, что издевалась над Кристианом чуть ли не до
последней минуты. Такая жестокость произвела на нее неприятное впечатление -
она была явно удивлена и, кажется, даже слегка рассержена. Ее гнев - чисто
интеллектуального свойства; его можно сравнить с раздражением ученого,
который ошибся и не хочет это признать. Она считает себя тонким психологом,
и ей обидно: диагноз оказался неточным; подопытная тварь демонстрирует
какие-то неожиданные реакции. А ведь ничто не бесит нас сильнее, чем
непредсказуемость того, с кем приходится иметь дело.
Но отказаться от привычных взглядов ей не под силу, и она опять
пустилась в свои проклятые софизмы, чтобы теперь уже я, упаси Бог, не
вздумала развлечься самоубийством.
- Добровольно отказываясь от жизни, люди надеются обрести избавление от
страданий... - рассуждала мадам Канова. - Но, в сущности, такая надежда
основана на недоразумении. Чтобы не страдать, надо хотя бы сознавать, что
твои мучения кончились; те же, кто уходит в небытие, лишены этого утешения.
Невозможно наслаждаться тем, что тебя уже нет. Самоубийство простительно
лишь для неисправимых глупцов, которые верят в загробное существование, но
вы-то, моя милая, безусловно, не принадлежите к их числу! И вы, конечно,
понимаете, сколь велика ценность жизни, ее каждого неповторимого
мгновения...
Если вы и вправду так думаете, мадам, - что ж, тем лучше. По крайней
мере не ускользнете от меня - даже через окно!
25 мая.
Поеду путешествовать. Впереди - Италия, Греция, затем
Константинополь...
А мадам Канове я сообщила, что отправляюсь на лечение в Штаты.
29 мая.
Завтра покидаю Францию. Заходила проститься мадам Канова. По ее просьбе
я дала торжественную клятву: никогда, ни при каких обстоятельствах не
прибегать к такому "недостойному меня" выходу, как самоубийство. Это
удовольствие обошлось ей в дополнительные пять миллионов.
Необычайно нежная и чувствительная сцена прощания. Возможно, втайне она
еще надеется завоевать мою благосклонность.
ПЕРЕПИСКА
Милан, 1 июля 1949 г.
Мадам Кристиан Маньи - владельцам детективного бюро "Анджело, Смит и
компания", Сан-Франциско, Соединенные Штаты.
Уважаемые господа,
мне хотелось бы воспользоваться услугами вашего агентства для
посредничества в получении и отправке моей корреспонденции. Но прежде прошу
снабдить меня почтовой бумагой и конвертами со штампом какого-нибудь
известного калифорнийского госпиталя, специализирующегося по болезням крови.
Все это вам надлежит переслать на мое имя в Афины, в отель "Король Георг", к
17-му числу текущего месяца.
В дальнейшем я буду время от времени посылать вам письма, адресованные
во Францию; вам остается лишь наклеить на очередной конверт американскую
марку и отправить его с ближайшей почты.
Всю корреспонденцию, которая будет поступать для меня на адрес
выбранного вами лечебного учреждения, я прошу незамедлительно пересылать в
Париж, в детективное агентство Дюбрейля, чьи сотрудники уже в курсе дела и в
любое время могут быстро связаться со мной. Сообщите мне, пожалуйста,
потребуется ли вам специальное подтверждение ваших полномочий, чтобы я
успела предупредить месье Дюбрейля. Это важно, поскольку я заинтересована в
том, чтобы ни одно письмо не осталось невостребованным и не вернулось к
отправителю. Благоволите сообщить через месье Дюбрейля сумму
предварительного взноса и условия дальнейших расчетов.
Надеюсь, выполнение моего поручения не вызовет у вас каких бы то ни
было затруднений. Добавлю, что торговый атташе посольства США рекомендовал
мне ваше агентство как одно из лучших в Америке.
С уважением...
Р. S. Была бы очень вам признательна за подробную информацию о том
госпитале или санатории, на адрес которого будут приходить адресованные мне
письма.
Сан-Франциско, 24 июня 1949 г.
(Штамп на конверте: "Клиника Санта-Клара".)
Мадам Маньи - мадам Канове.
Здравствуйте, моя дорогая.
Путешествие получилось утомительным и далось мне нелегко, но уже тут, в
Калифорнии, я чуточку приободрилась. В клинике все очень мило, обстановка
уютная и доброжелательная; здешние специалисты, в отличие от парижских,
находят, что у меня еще есть шансы. Так по крайней мере утверждает главный
врач, доктор Мак-Грегор. Человек он очень представительный, и я льщу себя
надеждой, что произвела на него некоторое впечатление, несмотря на мою
худобу. (Я по-прежнему почти ничего не ем и катастрофически теряю в весе.
Впрочем, это, кажется, обычный симптом...)
Пишу Вам, лежа в шезлонге на открытой террасе. Передо ивой - залив, и
ветерок чуть рябит гладь океана. Сейчас вспоминается лучшее время моей жизни
- свадебное путешествие на берега Адриатики, которым, если разобраться, я
обязана в первую очередь Вам. Стараюсь выискивать в памяти хорошие страницы
и с грустью вижу, что их совсем немного - наверное, я просто еще слишком
молода...
Здесь я окружена заботливым уходом и не забываю, что только Ваша
щедрость сделала для меня доступным лечение в таких условиях. Конечно, в
прошлом мы с Вами доставили друг другу немало волнений и хлопот, но все это
миновало. И сегодня я вижу в Вас только мудрую и любящую охранительницу
моего покоя. И пускай у Вас есть личная заинтересованность в моем
благополучии - все равно я думаю о Вас с теплотой и благодарностью.
Могу ли я попросить Вас еще об одном одолжении - прислать мне из
Франции несколько книг? Лучше всего религиозного содержания (вижу отсюда
Вашу ироническую улыбку). За больными здесь ухаживают сестры из ордена Св.
Воскресения; их самоотверженность и доброта отгоняют от нас черные мысли и
придают сил, чтобы жить. Благодаря им невольно обращаешься сердцем к Богу,
словно обретаешь давно позабытую детскую невинность и чистоту...
Ваша...
Париж, 7 июля 1949 г.
Мадам Канова - мадам Маньи.
Моя милая Беатрис,
книги, о которых вы просили, я высылаю одновременно с письмом. К выбору
авторов и тематики я отнеслась со всем доступным мне прилежанием и надеюсь,
что Вы останетесь довольны.
Ваш возврат в лоно религии немного удивил меня, хотя я никогда не
отрицала за ней способности приносить утешение даже тогда, когда другие
средства оказываются бессильными. Но все же странно, что находится столько
людей, которые, не довольствуясь вполне реальными ужасами нашего мира,
придумывают себе дополнительную причину для страхов, да еще поклоняются ей и
славят ее на всех языках. Как тут не вспомнить шотландские замки с
привидениями...
Что же касается Вас, моя дорогая, скажу одно: верьте и молитесь, лишь
бы это улучшило Ваше самочувствие и помогло Вам понять всю непритворность
моей дружбы.
Глупо было бы с моей стороны пытаться развеять Ваш нынешний мистический
настрой, уверяя, будто Вы заблуждаетесь. Я сама всегда поступала в
соответствии с собственными убеждениями и все-таки сделала немало ошибок.
Вполне возможно, что я не права, отрицая существование Бога, но даже в этом
случае теологические проблемы нисколько меня не занимают и не волнуют. Если
в потустороннем мире нас действительно ожидает Высший Суд, то нелепо думать,
будто его приговоры выносятся на основании каких-то отвлеченных категорий
морали. Уровень личного развития, разум - вот единственное качество,
подлежащее оценке. Ну, а в этом отношении мне, слава Богу, не о чем
беспокоиться.
Поль однажды заметил (сейчас уже не помню, по какому поводу): "Мне ни
разу не встречались двое приверженцев какой бы то ни было веры, которые
имели бы одинаковые взгляды на основные догматы христианства. А все наши
церкви испокон веков прилагают немалые усилия - иногда тайные, а иногда и
явные, - чтобы еще больше запутать любой вопрос и окончательно скрыть истину
под грузом схоластических рассуждений. Нам же, бедным грешникам,
предоставлено барахтаться в океане сомнений, и цепляться за спасательный
круг стремления к обыкновенной житейской порядочности. Надо знать и помнить
Библию и стараться по возможности проявлять милосердие к ближним - вот и
все. Если же для Господа этого недостаточно, если Он так суров, как уверяет
большинство священников, то наверняка почти все мы - и протестанты, и
паписты - обречены на вечное проклятие".
Как видите, дорогая, Поль сам заранее отпустил мне грехи, избавив меня
от многих сомнений. Правда, в моей душе запечатлелась не Библия, а совсем
другие книги, но ведь это тоже можно считать проявлением Божьего промысла!
Что нас ждет после смерти? Будь что будет; я, как и прежде, вполне
удовлетворена теми перспективами, которые предлагаются нам здесь, на земле.
К тому же у меня есть Вы, и я прошу мою счастливую звезду сохранить Вам
жизнь и вернуть здоровье.
Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, если потребуется
какая-нибудь помощь. Мое время и мой банковский счет - всегда к Вашим
услугам.
С любовью...
Сан-Франциско, клиника Санта-Клара, 30 июля 1949 г.
Мадам Маньи - мадам Канове.
Дорогая Вера,
Ваши книги доставили мне огромную радость. Должна признаться, что их
чисто литературные достоинства (узнаю Ваш безупречный вкус!) сыграли в этом
едва ли не большую роль, чем благочестивое содержание. Наверное, потому, что
в последние дни я чувствую себя значительно лучше. Так уж мы устроены - при
малейшей надежде на выздоровление мысли о вечности улетучиваются, словно по
волшебству, а наши души опять делаются черствыми и неблагодарными.
Недавно я отважилась совершить прогулку по городу. Движение на улицах
Фриско невероятное, и от бесконечного потока машин у меня даже закружилась
голова. Стремительная жизнь Америки пугает и отталкивает; мысленно я в
Париже, вспоминаю Вас и те обманчиво-чарующие часы, что мы провели вместе...
Внешняя обстановка, поведение - все это непременно отражается на мыслях и
чувствах. Если мы ведем себя так, словно любим кого-то, в сердце рано или
поздно и вправду возникает настоящая привязанность. А взаимность при этом
вовсе не обязательна, верно? Ах, дорогая моя, что бы я для Вас ни сделала,
если бы могла поверить в искренность Ваших чувств ко мне!
Несколько дней назад, листая журналы, я наткнулась на одну любопытную
песенку времен покорения Дикого Запада. Я даже удивилась, настолько она про
меня! Но есть в ней и некоторые параллели с Вашим положением, а потому
осмеливаюсь предложить на Ваш суд выполненный мною крайне несовершенный
перевод этого образчика американского фольклора. Придумать мелодию
предоставляю Вам.
Жил да был один бедняга,
Трусоват, чего скрывать -
От своей спасаясь тени,
Залезал он под кровать.
Ах, находчив был, однако -
Забирался под кровать.
ПРИПЕВ:
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Стрекача однажды задал,
Встретив лошадь на лугу,
Схоронился за сараем,
Затаился - ни гу-гу.
Ох, и скромен был, однако -
Затаился, ни гу-гу.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Вдруг затрясся, словно мышка, -
Крысу рядом увидал;
Тут к нему подкралась кошка -
Чуть к ней в лапы не попал.
Ишь, удачлив был, однако -
Кошке в лапы не попал.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
С головой наш бедолага
Уж зарылся было в стог...
Вновь от шороха соломы
Припустил он наутек.
Шустрый был, видать, однако -
Как чуть что - он наутек.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Избегая всех последствий,
Жил монахом при жене,
И вдобавок пару рожек
Заработал он вполне.
Хоть ленился он, однако
Заслужил ее вполне.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Воду только ключевую,
Чтоб не спиться, парень пил.
На беду, в сырой водице
Он заразу подцепил;
Не смертельную, однако,
К счастью, хворь он подхватил.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Опасаясь зимней стужи,
Дров держал он полон дом,
Только, помня о пожаре,
Не любил игры с огнем.
Мерз, бедняжка, но, однако,
Не терпел возни с огнем.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
И когда, как ни берегся,
Он со страху дал дуба,
Труп нашли уже холодный;
Что поделаешь - судьба.
Труп остыл уже, однако.
Что поделаешь - судьба.
А чего ее бояться,
Ведь известно всем давно:
С крыши без толку бросаться,
Коль утопнуть суждено. (2 раза.)
Все-таки сказывается моя немощь - покорпев два часа над переводом,
чувствую себя так, будто целый день ворочала камни. Если бы не мысль, что я
старалась для Вас, я, разумеется, не стала бы тратить столько времени и
труда. Пусть же эти непритязательные куплеты скрасят мрачные раздумья о том,
что Вас, может быть, ждет. Порой малая толика юмора способна сделать
человека терпимее и терпеливее...
Любящая Вас...
Париж, 11 августа 1949 г.
Мадам Поль Канова - мадам Кристиан Маньи.
Дорогая моя,
песенка просто великолепна, а перевод столь хорош, что невольно
возникает подозрение, не Вы ли автор этой вещицы.
Но, к счастью, я пока не нуждаюсь в подсказках, чтобы оценить
комическую сторону моего положения. Вообще юмор - одно из главнейших свойств
личности; он позволяет взглянуть под особым углом на все прочие человеческие
добродетели. Замечали ли Вы, что остроумия чаще всего недостает именно тем,
кто блюдет неприкосновенность законов и обычаев, - чиновникам, судьям,
проповедникам разных религий?
Однако после этого вступления, воздав заслуженную хвалу Вашему таланту,
позволю себе напомнить Вам, что всякому юмору должен сопутствовать такт. И
если Вы действительно дорожите нашей перепиской, то предоставьте мне самой
вышучивать мою жизнь. Ваши насмешки, Беатрис, ранят меня тем больнее, что я
искренне к Вам привязана.
Видимо, Вам не удалось избежать влияния американских нравов. Хорошие
манеры легко забываются, и трудно сохранить их, живя в стране, по которой
еще сотню лет назад кочевали племена дикарей. Но даже утрата внешних форм не
должна затрагивать содержания, не должна стирать того, что записано внутри
нас, в сердце. Мое - бьется лишь во имя Вашего выздоровления.
С любовью и нежностью...
Сан-Франциско, клиника Санта-Клара, 18 августа 1949 г.
Мадам Маньи - мадам Канове.
Моя бесценная, моя единственная подруга,
тысячу раз умоляю: простите меня! Я так раскаиваюсь в своей глупой
выходке - раскаиваюсь тем сильнее, что и со здоровьем все обстоит очень
неважно. Поверьте, мне сейчас совсем не до поддразнивания. Время шуток
прошло, и, боюсь, навсегда.
Но поговорим о другом... Или лучше сделаем так: говорите Вы, а я буду
только слушать. Расскажите мне о чем-нибудь, о чем угодно - о себе, о своих
делах, обо всем, что занимает Вас в этом огромном мире, который я медленно
покидаю, уходя в небытие...
Мечусь в поисках утешения, задаю Вам тысячу вопросов... Поражаюсь, как
у Вас хватает сил и терпения столько времени возиться со мной, пренебрегая
собственными заботами - а их, я думаю, немало... Неужели Вам не скучно учить
меня хорошим манерам?
Напишите мне поскорее! Жду Вашего письма с величайшим нетерпением и
надеюсь, что оно будет таким же дружеским, какими были прежние.
Любящая Вас...
Париж, 8 сентября 1949 г.
Мадам Поль Канова - мадам Кристиан Маньи.
Милая моя,
если насмешливость - признак улучшения Вашего здоровья, то я с великой
радостью готова служить постоянной мишенью любых Ваших острот. К тому же я
надеюсь, что вскоре смогу выслушать и оценить их в личной беседе с Вами: я
собираюсь провести недельку-другую в Мексике, и мне нетрудно будет, сделав
небольшой крюк, навестить Вас в Сан-Франциско.
Теперь о Вашем вопросе - не скучно ли мне "возиться с Вами" и "давать
уроки хороших манер". Постараюсь в немногих словах удовлетворить ваше
любопытство (замечу, кстати, что оно вполне простительно для человека, у
которого осталось в жизни так мало удовольствий...).
Рецепт моего мужества очень прост: надо заниматься только своими
собственными делами, то есть лишь теми, исход которых не зависит от игры
случая, а определяется суммой затраченных усилий. И еще всегда наслаждаться
каждой выпавшей радостью так, как будто она последняя.
Первое из этих условий не блещет оригинальностью, но для его выполнения
требуется высочайшая степень самодисциплины. Что касается второго, то и в
нем нет ничего необычного, но, опять-таки, успешно воплотить его в жизнь
сумеет
...Закладка в соц.сетях
