Жанр: Драма
Улыбнись перед смертью
...ла. Ну, да ладно, ты пришел говорить со мной, так говори!
А я помолчу.
— Так не пойдет, — возразил Кадфаэль. — Это ведь твоя
история.
— Тогда соизволь, расскажи мне мою историю, освежи мою
память! Дай мне послушать, как моя история будет звучать на
исповеди, если найдется священник, который примет мою исповедь.
— Она неожиданно вытянула вперед свою узкую длинную руку и
королевским жестом предложила ему сесть. Но он остался стоять
там, откуда мог наилучшим образом видеть ее. Она не попыталась
уклониться от его взгляда и невозмутимо позволила ему себя
рассматривать. Ее красивое, породистое лицо было спокойно и
непроницаемо, ничего не подтверждая и ничего не отрицая. И
только огонь, полыхавший в глубине ее темных глаз, жил и
говорил о чем-то горячо и страстно.
— Ты сама прекрасно знаешь, что ты сделала, — начал
Кадфаэль. — Ты измыслила страшное наказание Хэлвину за то, что
он осмелился полюбить твою дочь и она зачала от него ребенка.
Ты продолжала преследовать его даже за монастырской стеной, где
он укрылся от твоей всесильной злобы, укрылся, быть может,
слишком поспешно — зеленому юнцу много ли надо, чтобы дойти до
отчаяния! Ты вынудила его передать тебе средство для избавления
от плода, а потом велела сообщить ему, что его снадобье убило
не только дитя, но и мать. Из-за твоего жестокосердия он все
эти годы жил под бременем тяжкого греха, страшного
преступления, и это стало его проклятием, его вечной мукой...
Ты что-то хочешь сказать?
— Нет, продолжай! Ты еще в самом начале.
— Что верно, то верно. То зелье из иссопа и ириса,
которое он передал тебе,
-
ведь так и не пошло в дело. Оно только для того и нужно было, чтобы
отравить его душу, и никакого другого вреда никому не причинило. Между
прочим, куда ты его дела — вылила на землю? Да и на что оно могло
сгодиться? Ведь еще раньше, чем ты потребовала у него настой, а точнее
сразу, как только выгнала его из своего дома, ты в спешном порядке увезла
Бертраду сюда, в Элфорд, и выдала ее за Эдрика Вайверса. Так? Должно
быть, так. Нужно было поторапливаться, чтобы ни у кого не возникло
сомнений, кто отец ребенка, хоть многие, наверное, удивились, когда
младенчик родился. Сам-то старикан от гордости, что в нем есть еще такая
мужская сила, никаких сомнений не ведал. Да и кто бы усомнился на его
месте? Ты быстро сработала!
Она не пыталась возражать, только неотрывно смотрела на
Кадфаэля, ничего не признавая, ничего не отрицая.
— Но как ты не боялась? — удивился Кадфаэль. — Кто-то
ведь мог случайно сболтнуть и до монастыря постепенно докатился
бы слух, что Бертрада де Клари вовсе не отправилась на тот
свет, а вышла замуж за Эдрика Вайверса? Что родила старику-мужу
дочь? Любителей почесать языки всегда хватает. Ну как в
монастырь зашел бы какой-нибудь словоохотливый странник из тех
краев?
— Тут риска не было, — сказала она просто. — Взять к
примеру Шрусбери и Гэльс. Какая связь была между ними все эти
годы? Да ни какой, пока Хэлвин не свалился с крыши и не затеял
свое паломничество. Что ж говорить про маноры в другом
графстве! О них и вовсе ничего не ведомо. Нет, тут риска не
было никакого.
— Ладно, пойдем дальше... Итак она была жива-живехонька.
Ты увезла ее и выдала замуж. И ребеночек родился живой.
Выходит, свою дочь ты простила и пожалела. Отчего же такая
суровость к мальчишке? Откуда вдруг столько злобы и ненависти?
Почему такая изощренная месть? Уж точно не потому, что он
скверно обошелся с твоей дочерью, о нет! Он же к ней сватался.
Чем он был ей не пара? Родом он из почтенной семьи, и если бы
не принял обет, уже давно получил бы в наследство отличный
манор. С чего ты на него так взъелась? Ты была красавица,
привыкла, что все тобой восхищаются, по первому зову кидаются
исполнять любое твое желание. Твой муж и господин сражался
тогда в Палестине... Я как сейчас вижу Хэлвина, когда он
поступил ко мне в ученики, восемнадцати лет, еще и тонзура не
выстрижена. Я знал его таким, каким знала его и ты, когда жида
без мужа, затворницей, а он был так хорош собой...
Он не стал продолжать. Ее длинные, решительно сомкнутые
губы чуть приоткрылись: наконец, она была готова что-то
признать. До этой минуты она слушала его совершенно
бесстрастно, ни разу не попытавшись остановить его или хотя бы
возразить. Но теперь ее будто прорвало.
— Хорош, даже слишком! — сказала она. — Я не привыкла,
чтобы меня отвергали. Я даже толком не знала, как нужно
добиваться чьего-- то расположения. А он был слишком чист и
наивен, чтобы догадаться. Ох, дети! Как больно ранят они сами
того не желая! Ну, а если он не мог достаться мне, — сказала
она с предельной откровенностью, — то ей не должен был
достаться и подавно. Я не уступила бы его никому, а ей — в
первую очередь!
Что сказано, то сказано. Она не стала ничего исправлять и
добавлять, но погрузилась в задумчивость, словно размышляя над
собственными словами, словно со стороны наблюдая те чувства,
которые уже не в состоянии была испытать с прежней силой:
страстное желание и слепую ярость.
— Но и это не все, — напомнил Кадфаэль, — далеко не
все. Остается еще служанка Эдгита. Эдгита была твоей
поверенной, только она с самого начала знала всю правду.
Неспроста именно она поехала в Вайверс с Бертрадой. Преданная
тебе до мозга костей, она все эти годы свято хранила твою тайну
и помогала тебе осуществить коварный план отмщения. И ты не
сомневалась в ней, верила, что твоя тайна умрет вместе с ней. И
все складывалось для тебя как нельзя лучше, пока Росселин и
Элисенда не повзрослели и их детская привязанность друг к другу
не переросла в настоящую любовь — любовь мужчины и женщины.
Однако в глазах целого света то была любовь порочная,
запретная, проклятая святой церковью. И они это знали, но
поделать с собой ничего не могли. Так твоя тайна стала стеной
на пути к их счастью, там где никакой стены на самом-то деле не
было; и когда Росселина сослали в Элфорд и свадьба Элисенды и
Перронета грозила навсегда развести ее любимцев, Эдгита не
выдержала. Она прибежала сюда по темноте — не к Росселину,
нет, к тебе! Умолять тебя раскрыть наконец правду или позволить
сделать это ей самой от твоего имени.
— До сих пор не могу понять, — сказала Аделаис, --
откуда она узнала, что я здесь, поблизости?
— Она узнала это от твоего покорного слуги. Сам того не
ведая, я послал ее в ночь молить тебя сорвать покров тайны и
оправдать в людских глазах двоих невинных детей. По чистой
случайности в разговоре всплыл Элфорд и то, что мы оба там были
и говорили с тобой. Выходит, что я послал ее в путь навстречу
смерти! Тебя-то саму привел сюда Хэлвин: неровен час, он мог
тут что-то выяснить, вот ты и примчалась! Мы с ним оказались
орудиями твоих козней, мы, желавшие тебе только добра! Ну, а
теперь, полагаю, тебе пора подумать о том, что еще можно
спасти.
— Дальше, дальше! — хрипло требовала она. — Ты еще не
закончил.
— Нет, не закончил. Итак, Эдгита припала к твоим ногам в
надежде на твое великодушие и справедливость. Но ты отказала
ей! И она в отчаянии кинулась обратно в Вайверс. Что случилось
с ней в пути, тебе известно.
Леди Аделаис не стала ничего отрицать. Лицо ее сделалось
замкнутоотчужденным, но глаз она не отводила.
— Осмелилась бы она раскрыть правду, несмотря на твой
запрет? Теперь остается только гадать. Но кто-то решил, что
такое возможно. Кто-то, кто предан тебе всей душой и кто из
вашего с ней разговора понял, что она представляет для тебя
угрозу. Кто-то испугался, выследил ее и заставил замолчать
навеки. Нет, нет, конечно, это не твоих рук дело. Для такой
работы есть слуги. Но скажи по совести, шепнула ты им на ухо
словечко?
— Нет! — сказала Аделаис. — Я ничего не говорила. Быть
может, они прочли это на моем лице. Но в таком случае лицо их
обмануло. Я не стала бы причинять ей зла.
— Я тебе верю. Но кто же все-таки выследил ее? Твои
грумы, и отец, и сын, оба были готовы без лишних слов отдать за
тебя жизнь, как без лишних слов один из них пошел на убийство
ради тебя. Их ведь уже нет здесь? Оба исчезли. Вернулись в
Гэльс? Навряд ли, слишком близко. А сколько отсюда до самого
дальнего манора твоего сына?
— Напрасный труд, тебе их не найти, — уверенно
произнесла Аделаис. — Что же до того, кто из них двоих
совершил преступление, предотвратить которое было в моих силах,
этого я не знаю и знать не хочу. Я запретила им говорить мне об
этом. К чему? В этом преступлении, как и во всех прочих,
повинна я одна, и я не желаю ничего перекладывать на других.
Да, я велела им уехать отсюда. Они не должны расплачиваться за
мои долги. Похоронить Эдгиту с почетом — слабое утешение.
Исповедь, покаяние, даже отпущение грехов никого не воскресят к
жизни.
— Еще не все потеряно, кое-что можно поправить, — сказал
Кадфаэль. — И кроме того, я думаю, что все эти годы ты платила
сполна — не меньше, чем сам Хэлвин. От меня ведь не укрылось
твое лицо, когда он явился перед тобой жалким калекой. У меня
до сих пор в ушах звучат твои слова: "что ч тобой сделали?!" Ту
кару, что ты обрушила на него, ты обрушила и на саму себя, и
встав на этот путь, ты уже не в силах была свернуть с него. Но
сейчас ты можешь наконец получить избавление, если захочешь
спасти свою душу.
— Продолжай, — сказала Аделаис, хотя и сама знала, о чем
он будет говорить. Он чувствовал это по ее сдержанному
самообладанию. Она готовилась: уединившись здесь, в полутемной
комнате, она ждала указующего перста Господня.
— Элисенда — дочь Хэлвина, не Эдрика. В ее жилах нет ни
капли крови Вайверсов. Ей ничто не мешает выйти замуж за
Росселина. Другой вопрос, не заблуждаются ли они в своем
стремлении назвать друг друга мужем и женой? Бог весть. Но с
них должно быть снято обвинение в порочном кровосмесительном
чувстве. Хэлвин и Бертрада сейчас вместе в Фарвелле — они
могут объясниться и примириться, их измученные души наконец
обретут покой, и с ними Элисенда, их дитя, и правда так и так
уже вышла на свет Божий.
Она знала, знала с того дня, как погибла старая служанка,
что рано или поздно этот час наступит; да, она намеренно
закрывала глаза, не желая признаться в этом даже себе самой, но
час настал. Больше прятаться она не могла. Да и не такой она
была человек, чтобы, приняв решение, перекладывать все самое
тяжелое и трудное на других или останавливаться на полпути.
Нет, она привыкла идти до конца во всем, и в благом, и в худом.
Он не хотел подгонять ее и даже отступил назад, давая ей
простор и время для раздумий, и оттуда наблюдал за ней: какая
безупречная выдержка и какой горестный след оставили
восемнадцать лет молчания, восемнадцать лет бережно и
безжалостно хранимой ненависти, замешанной на любви. Первые
слова, которые услышал он от нее даже в этой чрезвычайной
ситуации, были о Хэлвине. А разве мог он забыть, как дрогнул от
боли ее голос, когда она в ужасе вскрикнула: "Что с тобой
сделали?!"
Аделаис порывисто встала с кресла и размашистым, гневным
шагом подошла к окну, раскрыла ставни и впустила в комнату
свежий воздух, свет и холод. Она немного постояла, глядя на
притихший двор, бледное небо с редкими облачками и едва
зазеленевшие кроны деревьев за оградой. Когда же она вновь
повернулась к нему и он увидел ее лицо при ярком свете дня, его
зрение как бы раздвоилось: с одной стороны, он ясно видел ее
неувядающую красоту, а с другой, не мог не замечать, какие
разрушения причинило ей время — некогда стройная, длинная шея
сморщилась, в локонах черных волос появились седые,
пепельно-серые пряди, у рта и возле глаз собрались морщины, на
щеках проступила тоненькая сеточка кровеносных сосудов,
безвозвратно испортивших ровную, матовую, как слоновая кость,
кожу. Он опять подметил, что она сильная, за жизнь будет
цепляться до последнего и уйдет из нее нелегко. Ей суждена
долгая жизнь, и она будет яростно восставать против нелепых
унижений старости, пока смерть однажды не возьмет над ней верх,
одновременно принеся с собой избавление. Сама природа создала
Аделаис такой, что искупительное страдание было ей обеспечено.
— Нет! — воскликнула она решительно и властно, словно он
предлагал ей нечто, с чем она была категорически не согласна.
— Нет, я не нуждаюсь в защитниках. Что мое, то мое, и я ни с
кем делиться не намерена. Все, что должно быть сказано, я скажу
сама. Я и никто другой! Было бы это сказано, если бы на моем
пути не встретился ты — спутник Хэлвина с внимательными
глазами, в которых ничего нельзя прочитать, — откуда мне
знать? И ты не знаешь. Да теперь это и неважно. Все, что
требуется, я сделаю сама.
— Вели мне уйти, — сказал Кадфаэль, — и я пойду. Я тут
вроде без надобности.
— Как мой защитник — да. Но ты можешь выступить
свидетелем. Несправедливо лишать тебя удовольствия наблюдать
развязку. Да решено! — сказала она, загораясь. — Ты поедешь
со мной и сам увидишь, чем все закончится. В конце концов, это
мой долг перед тобой, как смерть — перед Создателем.
Он не стал отнекиваться и поехал с ней. Собственно, почему
нет? Ему все равно надо было возвращаться в Фарвелл, и дорога
через Вайверс его вполне устраивала. Ну, и кроме того, уж если
она что решила, то тут никаких возражений и проволочек быть не
могло!
Она ехала верхом по-мужски, и на ногах у нее были сапоги
со шпорами, хотя все последние годы она путешествовала, чинно
восседая позади кучера, как и подобало благородной даме ее
возраста и положения. Но на сей раз она предпочла отправиться
верхом и сидела в седле с непринужденностью заправского
наездника, прямо и без напряжения, рука с поводьями небрежно
опущена. Скакала она быстро, но без спешки, решительно
приближаясь к намеченной цели, как будто там ее ждала победа, а
не поражение.
Кадфаэль, скакавший рядом, невольно спросил себя, не
возникнет ли у нее в последний момент желания частично утаить
правду, оставить себе какую-то лазейку. Но ее сосредоточенное,
спокойное лицо говорило скорей об обратном: она не станет ни
оправдываться, ни уходить от ответственности, ни просить о
снисхождении. Что было, то было, и она намерена выложить все
без утайки. Раскаивалась ли она в содеянном?.. Никто, кроме
самого Господа Бога, не смог бы ответить на этот вопрос.
Глава тринадцатая
Они подъехали к Вайверсу в час пополудни. Ворота были
открыты, жизнь в хозяйстве, казалось, вернулась в обычную
колею, и людей на дворе было не больше, чем всегда: каждый
занимался своим делом. Несомненно, здесь получили послание
аббатисы и отнеслись к нему с доверием; по всей вероятности,
Сенред, хотел он того или нет, подчинился желанию Элисенды
побыть какое-то время в уединении под защитой монастырских
стен. И раз беглянка объявилась, Одемар и его люди могли все
силы бросить на поиски убийцы. Где им знать, что убийцы уже и
след простыл! Ночью, в метель, на пустынной лесной дороге, кто
мог видеть, как разбойник занес нож? Кто опознает душегуба? Да
если и был какой случайный свидетель, кто в здешних краях,
кроме людей самого Одемара, признал бы в злодее грума из
Гэльса?
Управляющий Сенреда шел через двор, когда в ворота въехала
Аделаис, и он, тотчас узнав ее, заспешил ей навстречу, чтобы
поддержать стремя, но опоздал — она без всякой помощи легко
спрыгнула на землю. Оправив подоткнутую клетчатую юбку, она
огляделась вокруг, но никого из свиты сына поблизости не
увидела. Кадфаэль сам мог недавно убедиться, что поисковый
отряд еще не вернулся в Элфорд, но и здесь их как-будто тоже не
было. Она слегка нахмурилась, раздосадованная тем, что,
возможно, ей придется какое-то время ждать и держать в себе
назревшее признание. Решившись на что-то, ей хотелось
немедленно действовать, и любые проволочки выводили ее из себя.
Она взглянула поверх почтительно склонившегося перед ней
управляющего в направлении дома и спросила:
— Твой господин там?
— Да, миледи. Благоволите войти.
— А мой сын?
— Он тоже здесь. Несколько минут как вернулся. А люди его
продолжают поиски, и наши с ними — ищут по всей округе, всех
расспрашивают, ни одного дома не пропускают.
— Пустое! — сказала она не столько ему, сколько себе
самой, но распространяться об этом более не стала. — Что ж,
тем лучше. Значит, они оба здесь. Нет-нет, тебе незачем
объявлять о моем прибытии. С этим я сама какнибудь справлюсь.
Да, и вот еще что... На сей раз брат Кадфаэль не гость, а мой
сопровождающий.
Вплоть до этой минуты Эдред, скорее всего, вовсе не
обращал внимания на второго всадника, однако сейчас он
пристально оглядел его и, как показалось Кадфаэлю, нашел весьма
странным и подозрительным, что монах, не успев с ними
расстаться, зачем-то явился вновь, и вдобавок один, без своего
увечного спутника. Но Аделаис не оставила ему времени для
сомнений и расспросов; она стремительно двинулась к крыльцу, и
Кадфаэлю ничего другого не оставалось, как послушно пойти
следом, будто он и впрямь был ее личный капеллан. Управляющий
так ничего и не понял и только растерянно хлопал глазами.
В доме уже отобедали и прислуга расторопно убирала посуду
и сдвигала к стенам столы.
Аделаис молча, не глядя по сторонам, прошла мимо
суетившихся слуг — прямиком к скрытой занавесом двери во
внутренние покои. Оттуда доносились приглушенные голоса: вот
гулко басит Сенред, а вот прорывается еще по-молодому звонкий
голос Перронета. Выходит, женишок не захотел отступать, намерен
добиться своего если не мытьем, то катаньем. "Ну и ладно, --
мимоходом подумал Кадфаэль. — У него тоже есть право знать,
какое препятствие возникло теперь на его пути. По чести, так по
чести. Перронет не запятнал себя никаким неблаговидным
поступком, и негоже было бы водить его за нос".
Аделаис отдернула занавес и распахнула дверь. Все, кого
она желала видеть, были тут в сборе и держали совет — что еще
предпринять и где искать убийцу Эдгиты. До сих пор не удалось
обнаружить ни одной зацепки, и это повергло их в уныние,
изматывало и злило одновременно. И хотя отряд за отрядом вновь
и вновь прочесывали все графство вдоль и поперек, надежды на
положительный результат теперь уже практически не было. Слишком
много времени прошло, и если бы кто-то что-то знал, видел или
слышал, то уже давно бы донес хозяину. Приходило ли Одемару в
голову пересчитать на всякий случай слуг из свиты собственной
матушки? Заметил ли он, что коекто из них таинственным образом
Они остановились у церковной ограды. Священник поднял
указать на них пальцем, как между ним и ими несокрушимой стеной
станет его своенравная родительница. И где бы ни были сейчас
Лотэр и Люк, как бы ни содрогалась она сама от отвращения изза
содеянного ими, ни кляла их, ни распекала за медвежью услугу,
она все равно никому не позволила взыскивать с них плату за
долг, который она почитала своим и ничьим больше.
Они одновременно повернули головы на звук открывшейся
двери — посмотреть, кто к ним пожаловал. То, что это не один
из слуг, ясно было сразу: слуги так не входят — уж больно
решительно и самоуверенно, похозяйски распахнула она дверь. Она
обвела взглядом вытянувшиеся от удивления лица: Одемар и Сенред
сидели за столом, потягивая вино, поодаль устроилась Эмма с
вышиванием, но работа была нужна ей больше для виду; всей своей
настрадавшейся душой она жаждала лишь только одного: чтобы все
как-нибудь поскорей устроилось, стало на свои места и жизнь
вернулась бы в нормальную колею. Затем ее глаза чуть
задержались на незнакомце — Кадфаэль понял, что Аделаис
никогда раньше не встречала Жана де Перронета, — и в них
промелькнул вопрос и тут же догадка: не иначе это и есть жених.
По губам ее скользнула мимолетная улыбка. Потом улыбка сошла с
ее лица, а взгляд наконец уперся в Росселина.
Юнец занял удобную для наблюдения позицию в самом углу и
оттуда затравленно смотрел на мужчин, словно каждую минуту
ожидал нападения и не хотел, чтобы его застали врасплох. Он
сидел, напряженно выпрямившись, на скамье у затянутой гобеленом
стены — голова настороженно откинута, губы плотно сжаты. Ни
дать ни взять, изготовившийся к бою воин. Пусть видят: его
голыми руками не возьмешь. Он, хотя и не без труда, смирился,
похоже, с желанием Элисенды уединиться на время в тиши
Фарвеллской обители, но не простил коварным заговорщикам, что
они тайком от него собирались выдать ее замуж и таким
бесчестным способом лишить его пусть несбыточной, но столь
дорогой для него надежды. Он и так был разобижен на родителей,
а присутствие де Перронета еще подливало масла в огонь. Одемар
де Клари тоже не внушал ему доверия: может, он с самого начала
знал, что затевают его папенька с маменькой и нарочно помог им
убрать сына подальше, чтоб затем они без помех обтяпали свое
дельце? Лицо Росселина, всегда такое открытое, приветливое,
веселое, было сейчас мрачнее тучи, и глаза глядели исподлобья,
враждебно и недоверчиво. Аделаис задержалась на нем взглядом
дольше всего. Еще один зеленый юнец в ее жизни, который тоже
хорош собой — слишком хорош, — себе же на погибель: такие
притягивают к себе несчастную любовь, как душистый цветок
притягивает пчел.
На несколько мгновений все оторопели. Потом Сенред,
вспомнив о долге гостеприимного хозяина, вскочил с места и
выступил вперед, чтобы взять гостью за руку и проводить к
почетному месту за столом.
— Добро пожаловать, леди Аделаис! Для меня это большая
честь!
Одемар обрадовался меньше и даже чуть нахмурился:
— Миледи, а вас каким ветром сюда занесло? И почему вы
одна, без свиты? — Ему всегда было спокойнее, когда его
своенравная матушка сидела в своем Гэльсе и правила там как ей
заблагорассудится. Лишь бы носу оттуда не высовывала. Только
сейчас, увидев их лицом к лицу, Кадфаэль заметил, как они
похожи. То, что они были по-своему привязаны друг к другу, у
него сомнений не вызывало, как и то, что едва сын повзрослел,
жить под одной крышей им обоим стало невмоготу. — Вам вовсе
незачем было утруждать себя, — сказал Одемар. — Вы тут ничем
не можете помочь. Все, что требовалось, мы уже сделали.
— Было, было зачем, — сказала она и вновь не спеша
обвела взглядом всех, кто собрался в комнате. — И я приехала
не одна. Вот мой эскорт — брат Кадфаэль. Он прибыл ко мне из
Фарвеллской обители и отсюда вернется прямо туда. — При этих
словах она внимательно поглядела сперва на одного молодого
человека, потом на другого: на удачливого жениха и на
отчаявшегося влюбленного. Оба они тоже настороженно смотрели на
нее, предчувствуя, что она готовит им какой-то сюрприз, но пока
еще не понимая, чем это для них обернется.
— Я рада, — провозгласила наконец Аделаис, — что
застала вас всех в сборе. То, что я намерена сказать, я скажу
только раз.
Придирчиво наблюдая, Кадфаэль подумал, что ей, наверное,
никогда не составляло труда завладевать вниманием всех
присутствующих. Куда бы она ни вошла, все взгляда устремлялись
на нее, в какой бы компании ни оказалась, тотчас становилась
там главной фигурой. Вот и сейчас все затаив дыхание ждали,
когда она молвит слово.
— Я слыхала, Сенред, — начала она, — что ты
вознамерился, тому два дня, выдать замуж твою сестру, точнее
сказать — сводную сестру, за вот этого молодого господина. И
церковь, и свет подтвердили бы, что причины для такого шага у
тебя были достаточные, поскольку твой сын Росселин воспылал к
ней, а она к нему чрезмерно нежными чувствами, а посему, если
бы она вышла замуж и уехала на другой конец графства, это
помогло бы тебе избавить твой дом и твоего сына от пятна
нечестивой страсти. Прости меня, если речь моя звучит слишком
откровенно, но ходить вокруг да около уже поздно. Твое желание
объяснимо и простительно, ведь ты знал только то, что знал.
— А что еще тут было знать? — опешил Сенред. --
Откровенно так откровенно. Они друг другу родня, притом самая
близкая, и ты об этом знаешь не хуже меня. Разве ты сама не
приняла бы такие же меры, чтобы отвратить беду от своей внучки,
какие я намерен был принять для блага своей сестры? Она выросла
на моих глазах, она мне как дочь, и я пекусь о ней не меньше,
чем о собственном сыне. И она твоя внучка. Я отлично помню, как
отец женился во второй раз. Помню тот день, когда ее мать вошла
в наш дом невестой и как гордился отец, когда она родила ему
дитя. Но отец давно умер, и я почитал себя обязанным заботиться
об Элисенде не только как брат, но как отец. И что ж тут
странного, если я хотел оградить от греха и ее, и моего
собственного сына. Я и сейчас хочу того же. Вся эта неразбериха
— всего только отсрочка, не более. Мессир де Перронет не
отказывается от своих притязаний на ее руку, как и я не
отказываюсь от своего обещания отдать ему ее в жены.
Одемар встал со своего места и, стоя, в упор глядел на
мать. Брови его были насуплены, лицо оставалось бесстрастным.
— Так что еще тут зн
...Закладка в соц.сетях
