Жанр: Драма
Улыбнись перед смертью
...астерянность и
бессильная ярость в связи со сложившимися обстоятельствами,
нежели озлобленность против своего более удачливого соперника,
с которым он не мог и не имел права тягаться.
— Так это ты жених? — глупо спросил он.
— Да, я. И отступаться не намерен. А что ты, собственно,
имеешь против?
Личной враждебности они, возможно, друг к другу и не
испытывали, но это не помешало им мгновенно уподобиться двум
задиристым, драчливым петухам. Впрочем, Сенред тут же
примирительно положил ладонь Перронету на руку и метнул на сына
грозный взгляд, выставив вперед другую руку, словно запрещая
ему двинуться с места.
— Погодите, погодите! Все это зашло слишком далеко. Пора
объясниться начистоту. Так ты, сын, говоришь, что узнал о
свадьбе, только когда тебе рассказали о гибели Эдгиты, то есть
от Эдреда?
— От кого же еще? — возмущенно воскликнул Росселин. --
Он примчался, будто за ним гнались, перебудил весь дом и с ходу
выложил Одемару все новости. Думаю, он не знал, что я его
слышу, когда сболтнул о свадьбе, но я-то слышал! Вот почему я
здесь! Желаю сам во всем разобраться! Ты-то предпочел бы ничего
мне не объяснять. Ну, да ладно, мы еще посмотрим, все ли тут
делается во благо!
— Значит, Эдгиту ты не видел? Она с тобой не встречалась?
— Как я мог ее видеть, если она лежала мертвая в доброй
миле от Элфорда? — досадливо отмахнулся Росселин.
— Она умерла уже после того, как пошел снег. Когда ее
хватились, она отсутствовала несколько часов. За это время она
могла дойти до Элфорда и возвращаться обратно. Где же она была
все это время, откуда-то возвращалась! Но где еще могла она
быть?
— Так ты считал, что она успела побывать в Элфорде, --
ошарашенно произнес Росселин. — Нет, я узнал только, что ее
убили, как я полагал, на пути в Элфорд. На пути ко мне! Ты на
это намекал? Что она спешила предупредить меня, рассказать,
какие делишки творятся тут в мое отсутствие?
Молчание Сенреда и несчастное лицо Эммы ответили ему яснее
всяких слов.
— Нет, — медленно проговорил он, — я ее не видел и не
слышал. Ни я, ни кто другой в доме Одемара, насколько мне
известно. Если она там и побывала, не имею понятия, у кого. Но
что не у меня — это точно.
— Но ты ведь не станешь отрицать, что у нас были
основания так думать, такое ведь могло случиться.
— Однако не случилось. Она ко мне не приходила. И тем не
менее, — сказал Росселин с вызовом, — я здесь, как если бы
она приходила, хоть и узнал я обо всем из других уст. Господь
ведает, как я скорблю об Эдгите, но что мы теперь можем сделать
для нее, как не предать земле с почетом и после, если сумеем,
изловить и отправить на тот свет ее убийцу. Однако еще не
поздно отменить то, что намечено здесь на завтра, еще не поздно
все исправить.
— Надеюсь, — резко прервал его Сенред, — ты не намерен
обвинить в убийстве меня?
Столь чудовищное предположение застало Росселина врасплох:
он так и остался стоять с открытым ртом, гневно сжатые кулаки
разжались и кисти совсем по-детски, беззащитно повисли. Было
яснее ясного, что его неиспорченный ум никогда не додумался бы
до такой кощунственной мысли. Он растерянно пробормотал что-то
невнятное, с негодованием отвергая отцовы нападки, и, не
договорив, резко повернулся и снова уставился на Перронета.
— А вот у тебя — у тебя-то как раз была причина не дать
ей дойти до меня! У тебя была причина заставить ее замолчать,
чтобы никто не поднял голоса против твоей женитьбы, как это
делаю сейчас я! Ты убил ее? Ты?
— Брось молоть чепуху, — презрительно фыркнул Перронет.
— Я весь вечер был на виду, это кто угодно подтвердит.
— Ты-то, может, и был, но у тебя ведь еще и слуги есть,
чтобы исполнять твои приказы.
— За любого из моих людей поручатся те, кто живут здесь,
в доме твоего отца. К тому же, как ты уже слышал, женщину убили
на обратном пути, когда она уже шла домой. Какой был бы для
меня в этом прок? А теперь позвольте спросить вас обоих, отца и
сына, — тут он требовательно возвысил голос, — по какому
праву этот юнец вмешивается в замужество его близкой
родственницы? По какому праву смеет он оспаривать волю ее брата
и ее будущего мужа?
"Ну вот, — подумал Кадфаэль, — все и вышло наружу, хоть
никто не хочет прямо назвать вещи своими именами. Перронет с
его цепким умом, конечно, разгадал, какая безнадежная и
запретная страсть на самом деле движет безрассудными поступками
несчастного паренька. Теперь только от Росселина зависит,
удастся ли в конце концов соблюсти приличия и с честью выйти из
этой истории. Тяжелехонькая задача для юнца, у которого сердце
рвется на части, а разум помутился от гнева и обиды. Хватит ли
у него мужества со всем этим справиться?"
— По праву родича и брата, который рос вместе с ней под
одной крышей и сильнее всего на свете желает, чтобы Элисенда
была счастлива. Я чтил и чту волю отца и у меня нет сомнений,
что он не меньше меня желает видеть ее счастливой. Но когда до
моих ушей доносят весть о свадьбе, устроенной с поспешностью и
в мое отсутствие, как могу я оставаться спокойным душой? Я не
желаю стоять сложа руки и смотреть, как ее толкают к браку,
который, быть может, ей вовсе не по сердцу. Я не допущу, чтобы
ее уговорили или принудили к чему-то вопреки ее собственной
воле.
— Но это не так! — горячо возразил Сенред. — Ее никто
не принуждает, она сама выразила согласие и желание вступить в
этот брак.
— Тогда почему было не сообщить заранее и мне тоже? Зачем
дожидаться, когда дело будет сделано? Как я могу поверить в то,
что твоими же собственными поступками опровергается? — Он
стремительно развернулся к Перронету, его побелевшее лицо
дрожало от сдерживаемого напряжения. — Сэр, я не держу на вас
никакого зла. Я даже не знал, кто должен стать ее супругом. Но
вы должны понять меня: трудно поверить, что все делается
честно, когда это делают тайком.
— Ну, теперь уже нет никаких тайн, — отрезал Перронет.
— Кто мешает тебе услышать все из собственных уст той дамы, о
коей ты так печешься? Тогда ты наконец будешь доволен?
Росселин побледнел еще сильнее, чем прежде, и несколько
мгновений боролся с собой, страшась лицом к лицу встретить
окончательный отказ. Но выхода у него не было, и он согласился:
— Если она скажет мне, что это ее собственный выбор,
тогда я не пророню больше ни слова. — Юноша, правда, не
сказал, что тогда будет доволен.
Сенред повернул голову к жене, которая в продолжение всей
этой сцены преданно стояла с ним бок о бок, не сводя в то же
время беспокойного материнского взгляда с лица своего бедного,
страдающего сына.
— Поди приведи Элисенду. Пусть скажет сама.
Едва Эмма вышла, в холле воцарилась гнетущая, напряженная
тишина. Кадфаэль не мог понять, обратил ли кто-нибудь, кроме
него самого, внимание на то престранное обстоятельство, что
Элисенда до сих пор не сошла вниз узнать, чем вызван весь этот
ночной переполох в доме. У него из головы не выходил ее образ,
каким он предстал ему, когда он на пороге обернулся и окинул
взглядом всех собравшихся в холле, — ее одинокая фигура,
какая-то поникшая и потерянная, словно она ступила на дорогу,
искренне веря, что сумеет пройти ее до конца с гордо поднятой
головой, и вместо этого сбилась с пути, заблудилась и не
ведает, где выход. У нее просто не хватило душевных сил
справиться с этой новой, неожиданно изменившейся ситуацией. И
все же удивительно, что она, хотя бы из желания рассеять
мучительное неведение, не спустилась вниз вместе со всеми
поскорее узнать правду — какой бы горькой она ни была, --
когда вернулись участники поисков. Да знает ли она, что Эдгита
мертва?..
Сенред вышел на середину тускло освещенного холла, теперь
не было никакого смысла укрываться от лишних ушей за дверями
солара. В дом пришла беда. Убита старая служанка. А молодая
госпожа накануне своей свадьбы столкнулась с раздором и
смертью. При таких обстоятельствах невозможно делить обитателей
дома на хозяев и слуг, господ и челядь. Сейчас все они были
одно целое, все охвачены общей тревогой и ожиданием. Все, кроме
Элисенды, которая почему-то до сих пор не появлялась.
Брат Хэлвин удалился в самый темный угол и там сидел на
скамье у стены, молчаливый и неподвижный, опираясь на свои
костыли, отчего напоминал нахохлившуюся птицу. Его запавшие,
черные глаза внимательно всматривались в каждое лицо, словно
хотели разглядеть то, что скрыто от взора, понять то, что
невысказано. Если он и чувствовал усталость, то виду не
подавал. Кадфаэль охотно отослал бы его в кровать, но сейчас,
когда над всеми нависло предчувствие беды, встать и уйти было
просто невозможно. И только Элисенда не разделяла со всеми
общей тревоги. Только она одна оставалась в стороне.
— Да куда же она запропастилась? — не выдержал Сенред,
начиная закипать. — Сколько нужно времени, чтобы натянуть на
себя платье? Им пришлось прождать еще несколько томительных
минут, прежде чем в дверях появилась Эмма — ее круглое, доброе
лицо осунулось от страха и отчаяния, руки нервно теребили пояс.
Из-за ее спины таращилась перепуганная Мадлин. А Элисенды
по-прежнему не было и в помине.
— Она пропала, — вымолвила Эмма, слишком потрясенная и
растерянная, чтобы как-то смягчить это известие. — В кровати
никого, и в комнате никого, и нигде в доме ее нет. И плащ ее
исчез. Йехан сбегал на конюшню — ее лошадь и упряжь тоже
исчезли. Выходит, пока тебя не было дома, она сама оседлала
коня и уехала тайком, совсем одна.
В первую минуту все будто онемели — брат, жених, бедный
влюбленный юноша, все. Пока они тут судили да рядили, вертели
так и сяк ее судьбу, она сама решила действовать и сбежала от
всех сразу! Да, даже от Росселина, и он, как и все остальные,
стоял словно громом пораженный и не понимал, что происходит.
Сенред набычился и грозно взглянул на сына. Перронет, готовый
заподозрить соперника в ком угодно, тоже впился в него недобрым
взглядом, но было очевидно, что Росселин не причастен к этому
безрассудству. С грустью подумал Кадфаэль о том, что еще прежде
чем стало известно о смерти Эдгиты, ее таинственный уход из
дому в поздний час и неизвестно какими причинами вызванная
задержка не оставили камня на камне от всей непоколебимой
решимости Элисенды. Никто не спорит, Перронет достойный человек
и составил бы прекрасную партию, вот она и дала согласие, желая
уйти с дороги Росселина и избавить его и себя от безвыходной
ситуации. Но если эта жертва сулит только озлобление, опасность
и вражду, а может, и гибель, тогда совсем другое дело. Элисенда
подошла к самому краю, но в последний момент в ужасе
отшатнулась и сняла с себя все обязательства.
— Сбежала! — выдохнул Сенред, не спрашивая, но
утверждая. — Да как же могла она улизнуть никем не замеченная?
Когда она ушла? А где были все ее служанки? Что же это
получается — и на конюшне никого не было? Почему никто не
спросил, куда она отправляется? Почему, на худой конец, нас не
предупредили? — Он беспомощно потер лоб и окинул сына хмурым
взглядом. — Да и куда ей было бежать, как не к тебе?
Что сказано, то сказано, назад не воротишь.
— Признавайся, ты ее где-то спрятал, а сам явился сюда и
разыграл тут бурное негодование, все только затем, чтобы
сокрыть свой грех?
— Опомнись, что ты говоришь! — гневно вскричал Росселин.
— Я ни разу не видел ее, ни единой весточки от нее не получил
и сам ничего не посылал, и ты ведь прекрасно это знаешь! Я
только недавно прискакал из Элфорда той же дорогой, какой шли
твои люди, и если бы она направилась этой тропой, мы бы
наверняка встретились. Неужто ты думаешь, что я оставил бы ее
одну посреди ночи, куда бы она ни двигалась — в Элфорд ли,
сюда ли? Да если бы я с ней только повстречался, мы бы были
вместе — неважно, где!
— Есть ведь и другой путь в Элфорд, не такой, кстати,
опасный, — сказал Перронет. — Он, правда, подлиннее, но если
ехать верхом, разницы почти никакой, а риска меньше. Если она и
впрямь направилась в Элфорд, то вполне могла выбрать этот путь.
Едва ли она отважилась бы поехать той тропой, по которой ушли
ваши люди.
Голос его звучал надтреснуто и отчужденно, лицо было
замкнуто, но он был человек практичный и не желал расходовать
энергию на пустые переживания из-за какого-то сопливого
мальчишки и его запретных чувств. Его позиции они не угрожали,
а это было главное. Он хотел вступить в брак, уговор состоялся
и предложение его было принято, и отступать он не собирался.
Сейчас же требовалось все силы бросить на то, чтобы вернуть его
избранницу в целости и невредимости.
— И то верно, — приободрился Сенред. — Скорей всего,
так и есть. Ежели она доберется до Элфорда, с ней все будет в
порядке. Но мы все равно пошлем людей вдогонку, не станем
полагаться на случай!
— Я сам поеду этой дорогой! — загорелся Росселин и уже
рванулся было к двери, но Перронет осадил его, резко дернув
сзади за рукав.
— Ну уж нет! Чего доброго вы с ней ненароком
повстречаетесь и ищи-свищи тогда обоих! Нет у меня веры к тебе.
Пусть уж Сенред сам едет искать свою сестру, а я согласен
дождаться, когда она появится здесь и скажет нам, как на духу,
что она думает и чувствует. А уж когда все вернется на свои
места, будь добр, малец, смирись со своей судьбой и не
распускай больше язык.
Росселин терпеть не мог, когда кто-то хватал его за руки,
но еще труднее было ему снести "мальца" от мужчины, которому он
не уступал ни ростом, ни достатком, а только годами, да еще
спокойной, взрослой уверенностью. Он гневно вырвал руку и
отступил на несколько шагов, исподлобья глядя на Перронета.
— Если Элисенду найдут целой и невредимой и позволят ей
чистосердечно высказать все, что она сама думает и чувствует --
она сама, сэр, а не вы, не мой отец, не кто угодно еще, будь то
хоть наш сюзерен, хоть священник, хоть король, — тогда я тоже
согласен ждать здесь. Но перво-наперво, — и тут он обернулся к
отцу и с вызовом и в то же время умоляюще добавил: — разыщите
ее, дайте мне увидеть ее живой и здоровой и убедиться, что с
ней не обошлись жестоко. Остальное сейчас значения не имеет!
— Я сам поеду! — сказал Сенред, вновь обретя привычную
властность, и стремительным шагом вернулся в солар, где он
оставил свой плащ.
Но судьбе было угодно распорядиться так, что больше в ту
ночь из Вайверса никто не уезжал. Сенред едва успел снова
натянуть сапоги, а его грумы еще снимали в конюшне седла с
крючьев, как вдруг послышался отчетливый шум, — громкий окрик
и ответный возглас у ворот, позвякивание упряжи и гулкий стук
копыт по мерзлой земле, — и во двор въехало с полдюжины
всадников.
Все, кто был в доме, хлынули к дверям посмотреть, кто это
пожаловал к ним в такой неурочный час. Эдред, управляющий и
двое его спутников отправились пешком и вернуться, по-видимому,
должны были также, а тут, судя по звукам, прибыла целая
кавалькада. На улицу потянулись факелы, за ними Сенред и
Росселин, по пятам за которым неотступно следовал Перронет, да
еще кое-кто из слуг.
На ветру мерцающие факелы то разгорались, то затухали,
выхватывая из темноты сильную фигуру Одемара де Клари: он слез
с седла и швырнул поводья подскочившему груму. Здесь же были и
Эдред, и двое сопровождавших его конюхов — всем троим де Клари
распорядился дать лошадей, и наконец еще три всадника из свиты
Одемара. Сенред стал быстро спускаться с крыльца, чтобы
приветствовать вновь прибывших.
— Милорд, — сказал он, обращаясь по всем правилам
этикета к своему давнишнему приятелю и сюзерену. — Я никак не
предполагал увидеть вас нынешней ночью, но ваш приезд пришелся
как нельзя кстати, и я душевно рад оказать вам гостеприимство.
Бог знает, сколько хлопот мы вам доставили, но Эдред уже
известил вас; тут произошло убийство. Трудно поверить, чтобы
кто-то решился на такое преступление в подвластном вам крае,
но, увы! — это случилось.
— Слышал, слышал, — подтвердил Одемар. — Пройдем в
солар. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все от начала до конца.
Как бы там ни было, надо дожидаться утра. — При этих словах
взгляд его упал на отлучившегося без его ведома Росселина,
который в эту минуту входил в холл. Он тотчас заметил, что тот
небывало хмур и замкнут, и снисходительно обронил: — А, и ты
тут? Так я и думал.
Было совершенно ясно, что Одемару известна истинная
причина, вынудившая Росселина покинуть родимый дом, и то, что
он скорее сочувствует пареньку, хотя и не намерен потакать его
безрассудству. Он крепко хлопнул юношу по плечу, когда тот
поравнялся с ним, и повлек его за собой в солар. Но Росселин
заартачился и порывисто схватил своего господина за рукав.
— Милорд, вы еще не все знаете! Сэр, — взмолился он,
призывая на помощь отца, — расскажите же милорду скорей, прошу
вас! Ведь если она и впрямь поехала в Элфорд, то куда же она
запропастилась?.. Милорд, Элисенда исчезла, сбежала ночью,
совсем одна, и отец считает, что она, должно быть, направилась
в Элфорд — ко мне! Но я сам прискакал сюда короткой дорогой и
ее не встретил. Она добралась до вас? Это так? С ней ничего не
случилось? Умоляю, рассейте мою тревогу, она приехала длинной
дорогой? Она в Элфорде? В безопасности?
— Ее там нет! — впервые услышав об этом новом
осложнении, Одемар перевел взгляд с сына на отца и обратно и
сразу понял, какие терзания они оба сейчас испытывали. — Мы
только что проехали длинной дорогой и не встретили на пути ни
одной женщины. Выходит, какую бы из двух дорог она ни выбрала,
не ты, так мы, кто-то обязательно повстречал бы ее. А теперь
пошли, — сказал он, положив руку на плечо Сенреду. --
Давайте-ка сядем, только мы трое, и спокойно во всем
разберемся, чтобы к рассвету у нас была какая-то ясность.
Мадам, вам лучше пойти отдохнуть, до утра уж точно делать
нечего, а с этой минуты я беру всю ответственность за
происходящее на себя. Вам вовсе незачем нас караулить ночь
напролет.
Ни у кого не могло быть сомнений в том, кто тут теперь
распоряжается. Получив распоряжение удалиться, Эмма благодарно
сложила руки, ласковым взглядом попрощалась с мужем и сыном и
пошла прилечь и попытаться немного передохнуть до рассвета. На
пороге солара Одемар еще раз окинул взглядом всех, кто был в
холле, — дружелюбно, но в то же время властно, — и дал
понять, что больше ни в ком не нуждается. Его глаза задержались
на двух бенедиктинцах, незаметно притулившихся сбоку, и, узнав
их, он слегка кивнул в знак уважения к их монашескому званию и
даже улыбнулся.
— Доброй ночи, святые братья, — сказал Одемар и скрылся
за дверью солара, плотно притворив ее за собой. Теперь к
растревоженным обитателям Вайверса и их гостю — не желавшему
сдаваться без боя жениху — добавился еще и главный хозяин
здешнего графства.
Глава десятая
— Он прав, — сказал брат Хэлвин, лежа без сна в
предрассветном сумраке и вновь обретя дар речи после
длительного молчания, в которое он погрузился перед лицом
чужого горя. — "Доброй ночи, святые братья — и счастливого
пути!" Свадьба отменяется. Да и впрямь, какая свадьба без
невесты? Даже объявись она вдруг, теперь этот брак не может
быть заключен, как если бы ничего не случилось. Все отравлено
ядом сомнения. Когда я согласился взять на себя тяжкое бремя
священника — тяжкое в любых обстоятельствах! — дабы совершить
обряд, у меня не было причин усомниться в том, что я действую
во благо, пусть даже это благо оплачено печалью. Но теперь
причин для сомнений более чем достаточно.
— Сдается мне, — заметил Кадфаэль, внимательно
прислушивавшийся к негромкому голосу рассуждающего вслух
товарища, который словно наощупь пробирался к верному решению,
— ты не слишком огорчен, что случай освободил тебя от данного
обещания.
— Нет, совсем не огорчен. Но Господь свидетель, как
огорчает меня гибель бедной женщины и то, что этим детям
суждено страдать без надежды найти исцеление. Но я в ответе
перед Всевышним и не могу соединить эту девушку священными
узами брака ни с одним мужчиной, если прежде не обрету
уверенность в правоте такого шага — уверенность, которую я
утратил. Только к лучшему, что она так внезапно исчезла и, молю
Бога, нашла себе безопасное пристанище. А нам, — заключил брат
Хэлвин, — остается идти дальше своей дорогой. Наше пребывание
здесь более не требуется. Де Клари достаточно ясно дал нам это
понять. Да и Сенред вздохнет с облегчением.
— Ты, к тому же, еще не до конца исполнил свой обет, а
коли причин для задержки не стало, пора трогаться в путь! --
сказал Кадфаэль, обуреваемый противоречивыми чувствами: с одной
стороны, он был рад сбросить с души гнет чужих забот, с другой,
испытывал странную неудовлетворенность.
— Я и так задержался дольше, чем следовало. Пора мне
посмотреть правде в глаза, — сказал Хэлвин с суровой
беспощадностью к себе самому, — и признать, как ничтожны мои
горести и какую ответственность налагает на меня тот путь, что
я избрал. Я сделал этот выбор в отчаянной жажде найти спасение
для себя, но теперь я знаю: до конца своих дней, сколько бы их
ни было отпущено судьбой, я буду жить добродетельной жизнью, и
теперь у меня есть для этого куда более достойная цель!
"Что ж, — отметил про себя Кадфаэль, — путешествие
прошло для него не даром. Впервые с тех пор, как он покинул
мир, снедаемый сознанием собственной вины и чувством горькой
утраты, он отважился вновь в этот мир вступить, и увидел там
столько боли, что его собственная боль потонула и затерялась,
как капля в море. Все эти годы, пока он, не щадя себя,
скрупулезно исполнял все, что приписывал священный долг и
Устав, его душа корчилась в муках одиночества. Только сейчас он
обрел свое истинное призвание. Кто знает, может теперь, когда
ему открылся божественный свет, вдруг окажется, что Хэлвин
принадлежит к породе людей, из которых получаются святые..."
Насчет себя Кадфаэль не заблуждался — он знал, что до таких
высот ему никогда не подняться.
Вот и сейчас, в глубине души он чувствовал, что ему не
хочется уезжать из Вайверса, так и не узнав, чем тут все
закончится. Хэлвин сказал чистую правду: невеста исчезла, о
свадьбе не может быть и речи, никаких причин задерживаться
здесь долее у них нет, да и Сенреду они теперь без надобности.
Он и впрямь, проводив их, вздохнет с облегчением. Но Кадфаэль
не испытывал облегчения, оставляя за спиной нераскрытое
убийство, поруганную справедливость, злодейство, за которое
никто не понес наказания.
Конечно, и то правда, что Одемар де Клари — хозяин
здешних мест, и силы и решимости ему не занимать; и на его
земле только ему принадлежит право наказывать виновных в столь
тяжком преступлении. И что такого мог сказать ему Кадфаэль,
чего Сенред уже не сказал?
Да и что, в конце концов, Кадфаэль в сущности знал? Что
Эдгита отсутствовала где-то несколько часов, прежде чем ее
настигла смерть — ведь она упала на землю, уже припорошенную
снегом. Что злодей подстерег ее уже на обратном пути в Вайверс.
Что времени дойти до Элфорда у нее было предостаточно. Что ее
не ограбили. Душегуб просто-напросто зарезал ее и скрылся.
Разбойники с большой дороги орудуют иначе. Значит у кого-то
была совсем другая причина лишить ее жизни. И если не затем,
чтобы не дать предупредить Росселина (тогда ее убили бы на пути
в Элфорд), то только затем, чтобы заткнуть ей рот прежде, чем
она доберется до Вайверса. Но что еще связывает Элфорд и
Вайверс, как не юный Росселин — его принудительная ссылка из
родного дома на службу к Одемару? Какая другая тайна, из страха
перед которой можно решиться на убийство?
Но факт есть факт: Эдгита не была у Росселина, не говорила
с ним, не наведывалась она и к Одемару — ни к нему самому, ни
к кому-либо еще из обитателей его дома. Получается, если она и
была в Элфорде, ее никто там не видел. Как возможно такое? Ну,
а если она была не в Элфорде, тогда где? Где?
Что если и он, и его хозяева ошиблись и Эдгита отправилась
искать совсем другую "кошку", чтобы запустить ее в Сенредову
"голубятню"?
Скорей всего, ему никогда уже не получить ответа на все
эти вопросы, не узнать, что сталось с пропавшей девушкой, с
несчастным влюбленным юнцом и с его почтенными родителями, у
которых сердце рвется на части от горя и тревоги за них обоих.
Да, жаль! Однако ничего не поделаешь, пора и честь знать, и так
уж они злоупотребили гостеприимством этого дома, негоже и
дальше обременять семью, где своих забот полон рот. Значит, так
тому и быть: когда поутру дом проснется, им надо трогаться в
путь — назад, в Шрусбери. А здесь, расставаясь с ними, никто
плакать не будет. Да и пора, давно пора им домой!
Утро выдалось без солнца, но погожее, небо слегка
подернулось облаками, однако никаких признаков нового снегопада
заметно не было. А от давешнего снега остались кое-где узкие
полосочки и пятна — вдоль стен, под деревьями и кустами. Мороз
вроде тоже немного отступил. Словом, недурной денек для тех,
кто намерен провести его в пути.
В доме поднялись рано и тут ж
...Закладка в соц.сетях
