Жанр: Драма
Наледь
...рюшку, развивал свою тему:
- Если с Камчатки заезжают к нам, это, значит, серьезно. Обычно на
Камчатке отрабатывают срок и едут на запад.
- Все мы человеки и стремимся туда, где лучше, - вполне естественно, -
сказал Юпо.
- Это еще вопрос - кому где лучше, - сказала Катя.
- На твоем месте я бы вернулся в производственный отдел, в контору... -
подмигнул ей Зеленин. - А то осенью холодно станет.
- Боюсь, что меня Сергей Петрович не отпустит, - Катя озорно поглядела
на Воронова.
- Кто из вас кого боится - это тоже вопрос, - сказал Юпо.
Воронов сердито посмотрел на него и, не скрывая раздражения, ответил
Кате:
- Сдается мне, что вы держите курс на Фонтанку, только ждете попутчика.
Уверяю вас - у Зеленина в конторе проще найти, чем у нас на участке.
- Мерсите за совет. Может быть, я им и воспользуюсь, - Катя мило
улыбнулась, но ее слегка вывернутые ноздри округлились.
- Да бросьте вы. Далась вам эта Фонтанка. - Терехин не понимал причины
неожиданной вспышки и с недоумением глядел то на Воронова, то на Катю.
Синельников решил отвлечь от назревающей перепалки и, откинувшись на
спинку стула, заговорил:
- А я вот не знаю, где лучше: там - на западе, или здесь. В самом деле,
чем хуже здесь? Тайга, море! А этот соленый дух! От него так и распирает
грудь... Конечно, интересно строить дома где-нибудь на московской улице:
техника, все образцово. Тут тебе и метро, и в театры ездишь. Но если ты
расчищал кусторезом тайгу под будущую улицу, если ты переселялся из
палатки в квартиру с паровым отоплением и с ванной... Ты этого никогда не
забудешь. Здесь ты лучше видишь свою силу... на что способен.
- И давно вы переселились из палатки? - любезно спросила Катя.
- Ну зачем это? - Михаил взял ее за руку.
- Что? - Синельников смотрел на нее, словно не понял, о чем его
спрашивают.
- Ну, деятели, что-то у вас все на личности переходит, - сказал
Лукашин. - Надо говорить по существу.
- По существу и говорить не о чем, - сказал Юпо. - Это все слова, Петя.
Все значительно проще. Одни едут сюда за чинами, другие - за рублем,
третьи - выполнять свой долг. Земли осваивать. Хорошо! Значит, надо. При
чем же тут чувство? Я долг выполняю и буду служить, сколько потребуется.
Но восторгаться, говорить: приезжайте, мол, сюда, потому что на кабана
ходить интереснее, чем в Мариинку, - не стану. Это фальшь, извините.
- Можно подумать, деятель, что вы сомневаетесь в чьей-то искренности, -
сказал Лукашин.
- Не то, Семен Иванович, - вступилась опять Катя. - Просто надоела
философия горожан, попадающих на лоно природы. Ах, море! Ах, тайга! А
море, между прочим, соленое и мокрое. А в тайге комары водятся. Ну, мне
пора! Извините, и так засиделась. - Она встала. За ней поднялся и Михаил.
- Мне проводник с вашего участка не нужен, - остановила она Михаила, но
говорила, обращаясь к Воронову. - Спасибо за угощение. - И потом Зеленину:
- Я, кажется, воспользуюсь вашим советом и перейду к вам в
производственный отдел. Надо же чем-то и мне отблагодарить гостеприимного
хозяина. Сделаю ему приятное. До свидания!
Она вышла, стуча каблучками.
- Извините, - сказал Воронов.
Он встал из-за стола, догнал Катю на лестнице и проводил ее до порога.
Дальше она не позволила.
7
Вместе с горячкой дел нахлынула на участок и жара. В солнечные полдни
от нагретой опалубки, от арматурных прутьев, от всего этого скопища железа
и бетона исходил тягостный жар, и даже порывистый морской ветерок не
приносил прохлады. Обычно непоседливые крикливые чайки в такие часы лениво
покачивались на волнах. И когда глухие вязкие удары стального штыря в
обрезок рельса, висевшего на углу конторы, возвещали обеденный перерыв,
люди с наслаждением сбрасывали пропыленные рубахи, комбинезоны, обливались
водой, ухали, притворно захлебываясь. Пищу привозили в термосах, разливали
под открытым небом на столах, вынесенных из палаток и бараков.
Обычно в обеденное время Воронов, наскоро проглотив тарелку супа,
уходил в бухту, заплывал далеко в море, потом загорал где-нибудь в
укромном затишке.
Однажды, лежа за выступом скалы, он задремал; разбудили его резкие
голоса споривших:
- Я тебе дело говорю, - убеждал хриповатый басок Семена. - Воронов прав
- у нас лишние люди на объектах.
- Может, я тоже лишний? - зазвенел возбужденный тенор Михаила. - Может,
и мне кельму взять и становиться на кладку домов? Так, что ли?
- Ты подожди, выслушай, - твердил Семен. - Посмотри как следует.
- Отстань!
- Давай сделаем, как прошу. Ведь пойми ты: двенадцать бетонщиков
высвободим! На дома пошлем... Квартиры строить!
- Эх, Семен, Семен! Нам надо массивы бетонировать, а ты с чем носишься?
- А дома не надо?
- Все надо. Но ведь не это главное.
- Конечно. Особенно после того, как мистер Забродин себе собственный
дом построил.
- Я не меньше твоего в палатках прожил.
- Скажи, чем хвастается! А я вот не хочу больше в палатке жить!
- Так заведи себе тещу с блинами и полезай на печь.
- А зачем мне теща? Может, я к себе жену хочу привести.
- Ну и приводи.
- Куда? В палатку?
- Слушай, жених! Ты что-нибудь про город Комсомольск слыхал?
- Например?
- Например, любителей мещанского уюта там презирали.
- А еще то, что там мерзли в землянках?
- Мерзли!
- А потом в сороковых годах мерзли в окопах?
- Было и такое.
- А теперь, в пятидесятых, ты предлагаешь мерзнуть в палатках? Прямо
сплошная Антарктида. Да, энтузиаст ты с довольно однообразным
воображением.
- А ты нытик.
Семен коротко хохотнул:
- Эге! Просто я хочу, чтобы люди не располагались на каких-то биваках и
не занимались всякими штурмами. Время теперь не то. Не штурмовать, а
работать надо и жить.
- Кончай философию! - неожиданно предупредил Михаил.
- Чего это Катерина сюда идет? - спросил Семен. - К тебе, что ли?
- Наверно, Воронова ищет. Хочет проститься, - тоскливо ответил Михаил.
Воронову стало не по себе: вставать теперь - неловко перед ребятами.
Оставаться - Катя может найти... Еще хуже! Она и в самом деле взяла расчет
- уходила в производственный отдел.
Сегодня она все ходила вокруг конторы, видимо, хотела наедине
поговорить с Вороновым. Но он все время просидел в конторе в окружении то
десятников, то экспедиторов... Он избегал этого прощального разговора, -
еще сцену какую-нибудь разыграет. И теперь он решил притвориться спящим, -
может, не найдет. А так выйдешь - и тут как тут: "Здрасте... я вас давно
ищу"...
- Ты чего не уехала? - спросил ее Семен. - Обеденные машины уже ушли.
- Ей карету надо... - сказал Михаил. - С принцем на запятках.
- И запряженную двуногими ослами, - подхватила Катя.
- Да что в самом деле? Иль обходной лист не подписали? - спросил опять
Семен.
- Какое тебе дело? - ответила Катя. - Я вот, может, с Мишей хочу побыть
наедине. В укромном местечке... Отвернитесь! Видите, я раздеваюсь.
- Хоть донага, - сказал Семен и пошел прочь, грохая сапогами.
- А чего ты по сторонам смотришь? - спросил Михаил. - Или ждешь кого?
- А ты чего не раздеваешься? Или боишься?
- Пожалуйста! Как тебе угодно. Я тень души твоей.
- Какая несуразная тень!
- Это я заморился, - Михаил скинул майку и заботливо осмотрел свои
крупные выпирающие ребра. - От любви сохну.
Катя залезла на скалу и оглядывала дальние извивы бухты, не
догадываясь, что тот, кого она искала, лежит тут же, в пятнадцати шагах,
за выступом.
- Ну что, не видать его... в "тумане моря голубом"? - спросил Михаил.
- Кого это?
- Ну, этот самый... парус одинокий.
- Давай сюда... Погляди - во-он он...
- Я за тобой и в небо поднимусь.
- А вот посмотрим, как ты летаешь, сокол небесный. Лови! - Катя
прыгнула, вытянувшись ласточкой, с отвесной скалы. А через минуту,
вынырнув, потряхивая блестящей, черной от воды головой, позвала его: - Ну,
что же ты?
Михаил набрал побольше воздуха, угрожающе надул щеки, потом вытянулся
во весь свой длинный рост и выбросил из руки камень.
- Подходящая высота, - произнес он, прислушиваясь к падению камня и,
кряхтя, медленно стал спускаться вниз; потом поплескался возле берега и
вылез за Катей.
- Какой ты все-таки трусливый, - сказала она пренебрежительно.
Михаил произнес миролюбиво:
- Выражайся точнее: благоразумный. Мне нельзя прыгать с большой высоты
потому, что я руководитель. Мне положено занимать высоты, а не прыгать с
них.
- Ну, будь здоров, руководитель!
- Подожди.
- Что еще?
Он подошел к ней, взял ее за руку и заговорил иным тоном:
- Зачем ты себя унижаешь?. Почему бегаешь за ним? Ну кто он тебе? Что
он такого сделал?
- Ах вон ты что? Хорошо, я тебе отвечу... У него есть совесть и
мужество. Хотя бы для начала... Он не хочет мириться с бараками, например.
- Барак! А что такое барак с общественной точки зрения? - перебил ее
Михаил опять шутовским тоном и назидательно ответил: - Барак - это
временная трудность.
- Может, пояснишь, что сие значит?
- Пожалуйста! Представь себе, что один человек любит другого, но
открыться пока не может. Вот это и есть временная трудность. Сейчас одни
страдания, а впереди - блаженство.
- Боюсь, что такому человеку придется долго ждать.
- Э-эй! Лукашин приехал!.. - закричал кто-то от конторы.
- Ладно, мы еще поговорим о показной храбрости и о трезвости, - сказал
Михаил. - А сейчас пошли в контору. Начальство ждет.
- Торопись... не то вдруг чего подумают, - ответила насмешливо Катя,
удаляясь.
Через несколько минут вышел из своей засады Воронов.
"Скажи ты на милость, она еще и в делах разбирается... Тоже следит", -
подумал он.
Против желания своего ему было приятно услышать от нее лестный отзыв о
своих начинаниях. Дело в том, что он, собрав бригадиров и десятников,
предложил отжать "лишки" с промышленных объектов на жилье. Из-за этого,
собственно, и спорили Семен с Михаилом. Ради этого Воронов увез потихоньку
от главного инженера его резерв транспортеров. Увез без накладных,
нахрапом. Стояли они на наружном дворе под навесом, и завскладом просто
просмотрел их. Воронов понимал, что это ему не простят, но ради пользы
дела он готов и взыскание получить. "И зачем это Лукашин пожаловал? -
думал он. - Не из-за этих ли транспортеров?"
Там, возле конторы, стояли окруженные рабочими начальник строительства
Лукашин, главный инженер Синельников, секретарша Неля. Среди этой
разноголосой шумной толпы Лукашин ходил по кругу, пожимал каждому руку,
приговаривая:
- Здравствуйте, труженики, здравствуйте! Нуте-ка, стол сюда! - весело
крикнул он. - Мы вам привезли, товарищи, так сказать, производственный
подарок - ордера на квартиры. Многие из вас переселятся завтра в
благоустроенные дома.
- Сколько?
- Кто именно? - послышались голоса.
- Только десять ордеров, - предупредил Синельников.
- А на очереди полторы сотни...
- Ничего себе - многие...
- Кто списки составлял?
- Товарищи, списки составлены в порядке строгой очередности месткомом.
Прошу, - Лукашин передал лидериновую коричневую папку Неле. Та уселась за
стол и стала выписывать ордера.
Синельников взял под локоть Воронова и отвел тихонько в сторону:
- Пройдем к карьеру.
- Пожалуйста! - сказал Воронов.
В неглубоком скальном забое только что подорвали очередной отвал, и
теперь камень лежал грудой, завалив все подходы. Но ни одного грузчика не
было. Ни тачек, ни носилок... Лишь около бурового станка возились двое
бурильщиков. А над катальными ходами тянулась целая вереница только что
установленных транспортеров.
- Значит, сняли грузчиков? - насупившись, спросил Синельников.
- Да. Поставлю на жилье.
- Все лишки отжимаете, - усмехнулся Синельников и спросил: - А где
остальные транспортеры?
- На домах.
- Почему не выписали на них накладные?
Воронов отлично знал, что никто бы ему таких накладных не подписал, но
ответил с извинительной улыбкой:
- Не успел в суматохе.
- Партизанщина...
- Но ведь они стояли без дела!
- А вы знаете, что это резерв? Через три недели пойдет бетон в доке...
- За день освобожу.
- Думаете, их так просто перебросить и установить?
- Я надеюсь, что вы это сможете.
- Надейтесь... - сухо сказал Синельников. - Но за самовольство получите
взыскание.
Они вернулись к столу, когда уже началась выдача ордеров.
Неля выкликала рабочих, те подходили к столу, Лукашин вручал им ордера,
пожимал руку, произнося свое неизменное: "Поздравляю, труженик,
поздравляю".
Синельников стоял рядом, скрестив на груди руки; и каждая пуговица его
светлого френча ослепительно блестела. И выражение лица его было
снисходительно-степенным, полным собственного достоинства; и весь он был
похож на маршала, принимающего парад. "Точно похвальные грамоты раздают.
Духового оркестра лишь нет... Вот комедианты! - думал Воронов, глядя на
застывшего в важной позе Синельникова. - Ведь уже сколько домов-то нужно
было сдать и заселить!.. А они привезли десяток ордеров... Смотрите, какие
мы добрые! Любим вас, заботимся..." И Воронову захотелось нарушить это
парадное настроение Синельникова какой-нибудь неожиданной выходкой.
Дождавшись, когда назвали последнюю фамилию; он повернулся к толпе и
сказал громко:
- Товарищи! Вы знаете, как нужны нам квартиры. Я Подсчитывал - людей
для строительства жилья дополнительно можно найти на участках.
- Что?
Воронов, даже не оборачиваясь, почувствовал, как вытянулось вместе с
возгласом лицо Синельникова.
В толпе кто-то крикнул, кажется, Семен: "Правильно!" На него зашикали.
Покрывая шум, Воронов сказал:
- Я выделяю со своего участка сорок человек. Если так поступит каждый
участок, к зиме у нас не останется ни одного барака!
Он повернулся к Лукашину. На лице начальника не осталось и следа от
давешнего благодушия. Синельников прищурил карие глаза и с легкой иронией
смотрел на Воронова.
- Как вы думаете, товарищ начальник? - спросил Воронов Лукашина.
С минуту длилось напряженное молчание. Но вот Лукашин улыбнулся, развел
руками и произнес тихим добродушным голосом:
- Да что ж я! Давайте послушаем производственников. У нас здесь главный
инженер Синельников.
- Я возражаю, - резко заявил Синельников. - Надо собрать совещание,
обсудить. Нельзя же с ходу решать такие важные вопросы. План под угрозу
ставить.
- Я обязуюсь выполнить его без сорока человек, - упрямо настаивал
Воронов. - На наших участках лишние люди. Резерв на всякий случай.
В толпе послышался гомон, и Воронов понял, что выходка ему удалась.
- Кого ты хочешь снять? - спросил Лукашин.
- Часть землекопов, грузчиков, плотников. И потом часть бетонщиков.
- А бетонщики согласятся? Ведь они лишатся своих высоких заработков.
- Они сами предложили. - Воронов отыскал в толпе Семена Саменко: -
Подойдите! Где ваши подсчеты? - спросил Воронов подошедшего Семена. -
Изложите, в чем суть.
- Понимаете, мы предлагаем двенадцать бетонщиков высвободить, -
смущенно заговорил Семен, обращаясь к Лукашину.
- А кто будет массивы бетонировать? - спросил Синельников.
- Справимся! Я тут одно приспособление придумал...
- Как план завалить, - вставил, улыбаясь Лукашину, Михаил.
- Извините... У меня даже чертежик есть. Вот! - Семен вынул тетрадный
листок, пересыпанный хлебными крошками. Синельников усмехнулся. Семен
заметил это, покраснел и стал торопливо пояснять:
- Вот что я предлагаю! Все вибраторы намертво прикрепить к опалубке
массивов, соединить параллельно - и на один пульт управления. Понимаете?
Только опалубку прочнее обычной надо сделать. И оставить по одному
бетонщику на массив. Тут вся хитрость в вибраторах...
- Ну-ка! - Лукашин взял листок и с минуту разглядывал его.
- Ну что ж, дельно! - сказал он, передавая листок Семену, и спросил
Воронова: - А как же все-таки бетонщики? Согласятся на жилье?
- Как, ребята? - обернулся Воронов к толпе.
- Выделим... Пойдем... Дело доброе.
- Ради жилья стоит и нам не поскупиться.
- Дело, дело, ребята, - загомонили в толпе.
Лукашин, улыбаясь, протянул Воронову руку:
- В таком случае - я ваш.
Рабочие стали расходиться.
Синельников, о чем-то разговаривая с секретаршей, прошел мимо Воронова,
не прощаясь. Лукашин, наоборот, задержался и, пожимая на прощанье руку
Воронову, одобрительно заметил:
- Хвалю, деятель, хвалю! Ответственное дело взял на себя. Только, чур,
пока не подбивать другие участки. Посмотрим на твой эксперимент. Смотри не
подкачай! - И, погрозив пальцем, пошел к машине, где его поджидали
Синельников и секретарша.
Когда Воронов остался один, к нему неожиданно подошла Катя. Она как-то
неестественно опустила руки по швам и сказала, чуть нагибая голову, словно
кланяясь:
- Я теперь жалею, что ушла от вас. Но все равно, спасибо вам за все. Вы
прекрасный человек! И если вам будет трудно, если потребуется чья-то
помощь - позовите, я всегда приду, - и она побежала прочь, не дожидаясь
его ответа.
Никакой тетки в Красноярске у Кати не было. И в жизни никогда не была
она в этом городе. И тетку, и Красноярск она выдумала для Воронова. Нельзя
сказать, чтобы сделала она это с умыслом... Просто у нее была пора, когда
она играла роль бойкой десятиклассницы. Она всегда кого-нибудь играла.
Перед родителями-педагогами, жившими в далеком городе Златоусте, она
играла роль педагога. "Мы, Ермолюки, люди твердого характера, - говорила
она. - И фамилия у нас мужская. Катерина Ермолюк звучит мужественнее, чем
какой-нибудь Иван Наволочкин... Самое подходящее дело для нас учить
людей..."
Но в Свердловском педагогическом институте она проучилась всего полтора
года. Как-то, уезжая в колхоз на копку картошки, она познакомилась на
вокзале с художником, писавшим на стенах и на потолке исполинские фигуры
рабочих и крестьян и груды золотых плодов изобилия... Художник был седой и
неопрятный, с очень длинными волосами, в вельветовой куртке, а на шее у
него был повязан какой-то чудной пестрый шарф. Одет ну точно как в
старину... Позже Катя узнала, что этот шарф он повязывал потому, что ходил
без рубахи. Неожиданно художник открыл у нее талант живописца и позволил
ей расписывать яблоки и груши. Она так влюбилась в художника, что ушла из
пединститут а и поступила в художественно-профессиональное училище ФЗУ.
Но, расписав вокзал, художник бесследно исчез, а Кате до чертиков надоело
шлифовать гранитные плиты и вырубать каменные цветочки на фризах.
На счастье, она познакомилась на главном почтамте с кинооператором
местной студии. Этот был молодой, но опытный. Наметанным глазом он
определил, что у Кати фотогеничное лицо и что она вообще обладает талантом
актрисы. Ее пригласили на пробы - сниматься в каком-то
художественно-документальном фильме, рассказывающем о красотах Урала. Там
две студентки-выпускницы должны совершать путешествие по родному краю и
часто купаться на фоне красивых гор. Художественная комиссия нашла, что у
Кати для этой роли подходящая фигура, и особенно ноги. В эту пору Катя
носила пальто без пуговиц, придерживая левой рукой борта, точно так, как
носят знаменитые актрисы свои роскошные манто. Но кто-то где-то не
отпустил на этот фильм денег, а ее знакомый оператор влип в какую-то
коллективку по общежитию. Их разбирали на бюро за лозунги, вывешенные в
коридоре: "Перекуем мечи на ключи" и "Да здравствует Манолис Глезос -
почетный член нашего общежития!.." Оператора услали куда-то в Татарию, а
Катя осталась без копейки в кармане, без работы, без жилья.
Тогда она махнула рукой на это искусство и завербовалась на Дальний
Восток, на годичные курсы старших нормировщиков. Надо было иметь
профессию, идти снова в институт не хватало ни сил, ни терпения... Хоть и
горько было убедиться в бесплодности своих притязаний на артистический
успех... Да ведь голод не тетка. Нужда заставит сопатого любить, как
говаривал ее отец. И потом, еще не известно, что там ждет ее на Дальнем
Востоке. Курсы она окончила успешно и попала на стройку в Тихую Гавань...
Она довольно быстро раскусила Синельникова - что он за тип и что ему
надо от нее. Она уже испытала удовольствие - быть на положении полужены. С
нее хватит! Ее больше устраивали геологи; они неожиданно приходили и
уходили - ничего не обещали и с нее ничего не спрашивали. Она была почти
счастлива - по крайней мере выбирала того, кого хотела. Осечка у нее
произошла впервые в жизни - с Вороновым. И она ушла с его участка; ушла
еще и потому, что работа сварщицы дурно сказывалась на лице и на руках и
вообще оказалась вовсе не такой денежной, как об этом трепались.
Единственно о чем сожалела она теперь - так это о том, что отдалилась
от Воронова и не станет видеть его. Но неожиданно для себя она обнаружила,
что даже здесь, в Управлении, Воронов присутствовал незримо, о нем
говорили почти во всех отделах; он будоражил, вызывал споры.
Начальник отдела кадров Михаил Титыч Дубинин, по прозвищу "Поддержка",
крупный, сырой мужчина со щеткой седых волос и с каким-то недоуменным
выражением на лице, переписывая ее учетную карточку, обронил как бы
вскользь:
- Вовремя сбежали вы от этого Воронова.
Катя вопросительно посмотрела на него.
- Говорят, он план заваливает... А это значит - сидеть его рабочим без
денег.
В производственном отделе о Воронове заговорил Леонид Николаевич
Зеленин.
- А начальник-то ваш бывший с бесинкой, - посмеивался он, поглаживая
лысину. - Все лишних людей отыскивает. А главный инженер ему лишние
объекты подкидывает. Интересное состязание получается - кто кого.
- И он берет? - тревожно спросила Катя.
- Бере-от! - весело протянул Зеленин. - Он все берет: и вокзал, и новый
жилой квартал, и рудники ему хотят подкинуть. Раза в полтора программу
увеличили его участку, а люди почти те же.
- Но ведь он сорваться может!
- Все может быть... Но он старается - мечется с объекта на объект, как
торпедный катер. Но если еще и рудники получит, то уж сорвется наверняка.
- Почему?
- У нас эта площадка называется чертовым колесом. Так что кого хотят
прокатить по наклонной плоскости - туда посылают.
- А что же такого непозволительного сделал Воронов?
- Ого! - воскликнул Зеленин. На его желчном сухом лице изобразилось
удивление. - Вот что значит быть нормировщиком в чистом виде. Слушайте,
вам это полезно знать. Вся примудрость состоит в том, что наше хозяйство
всегда выполняет производственный план. Заметьте - всегда! И это главный
наш козырь. За это нас хвалят и даже премируют. Правда, по вводу объектов
в эксплуатацию, особенно жилья, мы отстаем - это наш минус. За это нас
даже и критикуют. Но что за беда! У кого нет минусов?! Кого не критикуют?!
А что хочет Воронов? Он решил снять часть людей, ну кой-какой резервишко,
с основных объектов на жилье. Понимаете, чтобы и то тянуть и другое.
Словом, за двумя зайцами решил погнаться. Ай-я-яй, какой неопытный! -
Зеленин защелкал языком и покачал головой. - На пределе захотел работать.
И думает, что все последуют его примеру, вся стройка. Но ведь работать так
- значит смотреть надо в оба. А то, не ровен час, и сорваться можно. Разве
могут рисковать такими вещами разумные люди? А во главе стройки у нас люди
стоят очень даже разумные. Впрочем, вы и сами убедились в этом.
Желчная речь Зеленина делала свое дело, и Катя все больше тревожилась
за Воронова. "Надо непременно поговорить с ним, - думала она, - убедить
его, чтобы он поступал более осторожно..."
Но в эту минуту в кабинет Зеленина вошел высокий беловолосый паренек
лет восемнадцати в вельветовой курточке, из которой он заметно вырос. По
светлым голубым глазам, по густому щетинистому бобрику Катя уловила в нем
сходство с начальником отдела кадров. Это был его сын Толя, работавший
лаборантом.
- Леонид Николаевич, ну что это за безобразие?! - сказал он, капризно
наморщив лоб. - Меня Воронов выгнал из лаборатории.
- Воронов? Тебя? Выгнал? - качал головой Зеленин, поджимая свои тонкие
губы. - Как же он тебя выгнал, интересно?
- Я им приготовил состав бетона для массивов-гигантов. А он приехал с
этим рецептом и как заорет: "Кто подписывал этот рецепт?" Я отвечаю: "Я,
потому что начальник в отпуске". А он говорит: "А кто составлял его?" Я
говорю: "Тоже я". А он как гаркнет: "Вон из лаборатории, чтобы ноги твоей
здесь не было! Тебе, говорит, не состав бетона готовить, а мякину для
коров". Я ему сказал, чтобы он сам убирался подальше. Он тогда схватил
меня за руки, повернул и коленом... вытолкал.
- Какая непочтительность!
- Если его не накажут, я не буду работать в лаборатории.
Зеленин развел руками.
- Ну зачем же так пугать, Толя? Ведь ты только подумай - на тебе вся
лаборатория держится. Как же без тебя будет существовать стройка?
- Вы все шутите, Леонид Николаевич! Я вижу - мне тут делать нечего.
На пороге с Толей столкнулся Воронов, хмуро посмотрел на него и вдруг,
заметив Катю, смутился.
- Что этот недоросль у тебя делал? Жаловался? - спросил он Зеленина.
- Нет, восторгался твоей силой.
- А черт с ним! Все равно его нужно выгонять.
- А ты об этом поговори с Синельниковым либо с начальником.
- И поговорю. - Воронов набычился и сурово смотрел на Зеленина.
- Что ты на меня уставился? Может, и меня выгнать хочешь?
Воронов вскользь посмотрел на Катю.
- Массивы бетонировать скоро. А этот недоросль прислал такой состав
гравия, что им не тонкие стенки бетонировать, а фундаментные башмаки.
За дверью раздался трубный голос жены Дубинина:
- Идем, идем! Это ему так не пройдет. Я покажу ему...
Могучая, пышущая гневом, она ворвалась, как пожарный, почуявший запах
дыма. За руку она тянула сына и с ходу пошла в атаку на Воронова:
- Ты что же это безобразничаешь? Думаешь, на тебя управы не найдется?
Врешь! Я в суд подам! Я до Верховного Совета дойду!..
- Что случилось, Ефросинья Ивановна? - перебил ее Зеленин.
- Как, что случилось? И ты еще спрашиваешь? Он, злодей, осрамил моего
сына. Толя, расскажи, как он тебя ударил. Ну, чего стоишь? Рассказывай!
Дверь снова распахнулась, и вошел сам Дубинин.
- Фрося, у тебя совест
...Закладка в соц.сетях
