Жанр: Драма
История села брехова, писанная петром афанасиевичем булкиным
..., в носках от одной к другой и плюет.
Беда, думаю. Кабы он хотел что сказать, уже сказал бы. А тут замышляет.
И такое, что и высказать не хочет. Ходил он ходил, и вдруг ни с того ни с
сего:
- Ты почему провокационные вопросы задаешь?
Я так и обомлел:
- Кому, Семен Иванович, задавал я провокацию?
- Ты не прикидывайся дураком! Кто спрашивал нашего инструктора про
оппортунистов?
- Дак ведь это я для поддержания порядка.
Тут все как загогочут. А Мотяков подошел ко мне и рявкнул:
- Комедию ломать! Я отобью у тебя охоту дурачиться враз и навсегда. Ты
что, не знаешь, кто такие оппортунисты?
Я аж привскочил:
- Знаю, товарищи члены бюро районного комитета, знаю.
Все опять засмеялись, а меня обида взяла:
- Товарищи, не считайте меня за дурака.
- Ты давай сам не придуривайся. Ну, говори, зачем задавал вопрос? -
Мотяков стоит передо мной и на носках покачивается.
А второй секретарь Семкин, такой кучерявенький и очень уж шустрый,
говорит:
- Семен Иванович, ей-богу, он это без цели. Позвольте, я ему вопрос
задам?
- Задавай.
- Скажите, Филипп Самоченков, кто такие оппортунисты?
И все снова захохотали.
- Дак все мы с вами и есть оппортунисты, - отвечаю.
- Как? И я оппортунист? - Мотяков аж голову вскинул кверху, а все
остальные притихли.
- Нет, вы, Семен Иванович, не оппортунист. А мы все оппортунисты.
- Почему?
- Потому как планы мы не выполняем.
И все снова захохотали.
- Дурак, - говорит Мотяков. - Оппортунизм - это течение. Понял, враз и
навсегда?
Ну, думаю, пропал. Ежели под течение определили меня - конец. Я знал,
что в партии какое-то течение было... Стою я, будто в рот воды набрал. А
они смеются. Даже Мотяков прыснул два раза.
- Ладно, - говорит, - потешил. Ты почему хлеб не сдаешь?
- Дак ничего нет, Семен Иванович. Окромя проса.
- Сколько проса у тебя?
- Да пудов шестнадцать осталось. Товарищи члены районного бюро, не
сумлевайтесь! Завтра же всю сдам...
Все опять засмеялись. И Мотяков не удержался: "Га, га, га! Ну,
Самоченков, запомнишь ты оппортунизм. А просо чтоб завтра же было на
ссыпном пункте".
Так я и откупился от оппортунизма просом.
Ну, посмеялись мы. А Петя Долгий и спрашивает:
- В самом деле, кто же такие оппортунисты?
- А кто их знает, - сказал Филипп. - Может быть, это тунеядцы, которых
выселяют теперь в отдаленные места.
- Нет, - сказал я. - Оппортунисты это люди, которые не выдерживают
руководящей линии. И поэтому за ними нужно следить.
- Ай да Булкин! - сказал Петя Долгий. - Рано тебя на пенсию отправили.
Ты еще пригодился бы кое-где.
- А что ж? Все может быть... И пригожусь еще...
О РАЗБОЙНИКАХ, О ХУЛИГАНСТВЕ И О ТОМ, КАК
ВСЕ ЭТО ИЗМЕНИЛОСЬ К ЛУЧШЕМУ
У Матвея Кадушкина, садовника из деревни Малые Бочаги, на стене висит
карта европейской части Советского Союза, - карта перекрещена черным
карандашом; и как раз на пересечении линий жирный кружочек выведен. Это и
есть Малые Бочаги. Пуп Земли. Тридцать верст до Брехова и пять километров
до Тиханова. Значит, наш район есть центральный, выставленный как бы
напоказ. Поэтому раньше у нас было много бродяг, богомольцев, всяких
калек, перехожих и воров. Рассказывают, якобы царь с царицей пеш прошли по
нашему району (раньше - уезду), в Сэров богу молиться ходили. Первых мы
перевели начисто, уничтожили то есть, а воровство еще осталось, как
пережиток прошлого. И более того, оно усилилось хулиганством. Тут есть
объяснение причины: наш народ раньше имел притеснение от помещиков и
заезжей буржуазии, купцов то есть. Поэтому много было разбойников.
Возле деревни Желудево у нас городок есть - старинная крепость с
насыпными валами. Все говорят, что там разбойник Кудеяр жил со своей
шайкой. А на реке Прокоше даже целые разбойные села были, - это Слезнево и
Богомолове. Между ними река сильно сужается, перекаты идут. Вот на этих
перекатах и работали разбойнички - купцов встречали. Те, бывало, подходят
к верхнему селу Слезневу - слезы льют. Проскользнут благополучно через
перекаты, выйдут на простор к Богомолову - богу молятся. Тут уж не опасно
- на лодке не догонишь.
Петя Долгий якобы в книжке читал: пуще всех разбойничали в нашем крае
бабы. Мы даже поспорили с ним, потому как таперика, по моим наблюдениям,
бабы, то есть женщины по-современному, работают, а мужики пьянствуют и
хулиганят. Но Петя Долгий показал мне книгу тамбовского буржуазного
историка Дубасова. И я прочел, будто и вправду бабы раньше разбойничали.
Один случай я даже переписал, чтобы вы сами смогли убедиться. Некий
дворянин Веденяпин, проезжая из Елатьмы в свое имение Зуево, остановился у
одной вдовы, тоже дворянки. И вот что пишет буржуазный историк со слов
того дворянина Веденяпина. Беру в кавычки: "В то число, в полночь, к оной
вдове приехала воровски М.А.Еталычева с людьми своими и со крестьяны из
Матки, с попом Семеном Акимовым да церковником Силою Семеновым, и, связав
меня, били смертно и топтали, и деньги 70 рублей моих отняли, и лошадь,
мерина гнедова, отняли ж".
Или вот еще исторический пример (это я выписал из районной газеты
соседнего города Кадома): "Кадомский купец Заливаев набрал шайку
разбойников и ночью напал в городе на дом купца Лытина. Вооруженные
ружьями и кистенями разбойники вырубили сенные двери и ворвались в дом.
Причем растлили двух девиц и на рассвете вернулись благополучно домой..."
- так и далее.
Тут мы скажем - эге! Разбой-то разбоем, но он классовый характер носит.
Порождение антагонизма то есть. Я хочу сказать - окраска у него была
непримиримая. У нас же таперика если и случается драка, то только промеж
себя и то по пьянке. Безо всякого антагонизма, по чистой дурости, можно
сказать. А воровство бывает чаще всего из общественной кладовой
накопления. И тут без антагонизма обходится дело. Случаются, конечно, и
обострения, и даже судят. Особенно после указа насчет хулиганства и
усиления борьбы с ним. Дак без этого тоже нельзя. Сами посудите. Взять
хоть такой случай...
В прошлом годе только что район у нас открыли (на десять лет закрывали
нас); пришел я в Тиханово насчет пензии. Поселился в доме приезжих.
Дежурила как раз Агафья Ивановна. "Здорово!" - "Здорово!" - "Как вы, да
как я... Давненько, мол, не виделись". Я, бывало, в бытность председателя
повозил ей и кур, и гусей, и меду... Дело прошлое, как говорится.
- Жизнь к нам вернулась, - говорит Агафья Ивановна. - В магазинах и
хлеб и сахар появился. Чего теперь не жить? Одно вот плохо - выбрали меня
в судебные заседатели. И каждый день все заседаем.
- Чего вы там заседаете? Или вам делать нечего?
- Дак все судим. По новому указу за хулиганство. Вчера Валерку Клокова
засудили. Шофера из Провотарова.
- За что?
- Колхозное собрание разогнал.
- Там же Иван Свиненков в председателях.
- В нем-то вся и притчина. Его раньше из потребсоюза в председатели к
ним назначили. Ну! Когда район закрывали... А теперь открыли район -
колхозники и говорят: "Забирайте его обратно". Но кому он нужен? Он же
работает у них, а живет в Тиханове. И заместителя себе тихановского
назначил. И тащат за компанию из Провотарова. Колхозники роптали, роптали.
Да кто их слушает? А тут как раз отчетное собрание. Народ собрался возле
правления, и председатель со своим заместителем тут. Вот тебе, подъезжает
на самосвале Валерка, пьяный. Встал он на крыле и говорит колхозникам:
"Чего вы по углам все шепчетесь? Вяжите Свиненкова да его заместителя и ко
мне в кузов бросайте. Я их в Тиханово на свалку отвезу".
Все засмеялись. А Свиненков крикнул: "Взять его!" Бросился к нему
заместитель. А Валерка в кузов. Там у него поленья лежали. Заместитель на
колесо. Валерка его хлоп поленом по голове. Тот с ног. Этот выпрыгнул из
кузова - на него председатель сельсовета. Валерий выхватил из кабины
насос... и того успокоил. Свиненков убежал. А Валерка залез на кабинку,
как на трибуну, и говорит: "Собрание закрывается". Ну, посмеялись да
разошлись. А этому вчера три года дали. Плакал-то... Трое детей осталось.
- Пусть поплачет, - говорю. - Тут потакать нельзя. Острастка - большое
дело. Иначе диктатура ослабнет.
- Дак ведь и я не против, - сказала Агафья Ивановна. - Мы вот сегодня
опять судим.
- Кого?
- С кирпичного завода. На трубу лазили.
- На какую трубу?
- Да на заводскую. Вон она торчит, как чертов перст.
Я поглядел в окно - как раз труба напротив была... высоченная!
- В ней, - говорю, - метров пятьдесят будет.
- Пятьдесят четыре метра.
- Зачем же они лазили?
- На спор. После работы Ванька Салазкин говорит: "Эй, вы, сосунки! Вот
я сейчас залезу на трубу и куфайку на громоотвод повешу. Ежели кто из вас
сымет, ставлю поллитру водки. А не сымете - с вас литр". Бригадир было не
пускал его. Да он мотанул того: "Не твое дело!" Ну, залез он, повесил на
громоотвод куфайку... Вон видишь, он еще отогнут в сторону.
Я посмотрел в окно - громоотвод и в самом деле отогнут был.
- Кто же снял куфайку?
- Витька Бузинов. Подумаешь, говорит, дерьма собачьего! Куфайку повесил
на громоотвод. Взял он гармошку, ремень через плечо и полез. Залез на
трубу, снял куфайку. Еще покрутил ей над головой и бросил. Потом сел на
край трубы, страданье сыграл: "Ты, залетка, залетуха, полети ко мне, как
муха". Потом и гармошку бросил. Встал, походил по краю трубы... Еще
кепочкой помахал. Стал слезать - ухватился за крайнюю скобу, она вместе с
кирпичом и вывалилась. Он и полетел.
- Разбился?
- Нет, жив... Вот сегодня судить будем.
- За что же? За то, что упал?
- Да судить не Витьку, а Ваньку Салазкина. Того, который куфайку вешал.
Бригадира ударил. Руку поднял.
- Ну, за это следует, - говорю. - Руку подымать нельзя.
Пошел я на кирпичный завод; надо проверить, думаю. Что за чудо?
Пятьдесят четыре метра пролетел человек и не разбился.
Подхожу. Они все сидят возле красного уголка, суда ждут. А судья-то в
Рязани застрял.
- Чего ж вы, - говорю, - на трубу лазаете?
- А чего ж делать? Работа ноне в пять часов кончается.
- А культурно-массовые мероприятия, - говорю.
- Это чего? "Козла", что ли, забивать? Итак руки все отколотили.
- Как же это он не разбился? - спрашиваю. - Святой, что ли?
- У нас там, возле трубы, навес, крытый шифером. Над мотором для
подкачки тяги. Он и угодил на этот навес. Навес с прокатом. Вдребезги
разбился. Витька пробил крышу да угодил на сетку металлическую - каркас
над электромотором... И сетку погнул.
- И долго лежал?
- Да ну!.. Сам встал. До больницы дошел. Вроде бы в больнице дня два
кровью помочился. А так ничего.
- Где же он сейчас?
- В чайной водку пьет.
Осмотрел я и навес пробитый, и сетку металлическую - как зыбка
прогнулась... Пришел в чайную. Там Свиненков как раз сидел, председатель
из Провотарова. "Привет!" - "Привет". Сели, взяли бутылку "райкомовской"
(это перцовку у нас так называют), разлили. Я ему рассказываю про чудо на
трубе, а он мне:
- Вон, - говорит, - он, герой! Витька Бузинов.
Тот ходит и в самом деле героем - свитер на нем в полоску, да еще шарф
пестрый поверху. У одного стола выпьет, к другому садится.
- Витя, давай к нам! - позвал его Свиненков.
Он подходит, берет мою стопку - и в рот.
- Привет, - говорит, - Свиненкову!
А мне руку подает, как тот космонавт:
- Виктор Бузинов.
Я тоже называюсь:
- Булкин Петр Афанасиевич, из Брехова.
- О-о! - ахнул он. - Уже туда пошло.
- Витя, - спрашиваю его, - долго ты летел с трубы?
- Долго.
- Успел что-нибудь подумать?
- Успел.
- О чем же ты думал, когда летел?
Он выпил еще и говорит:
- Лечу я с трубы и думаю: вот дьявол! Опять дома будет неприятность...
Как видите, все здесь сводится к чисто домашним неприятностям. Никакой
непримиримости тут нет. Ну самое большое - это недоразумение в масштабах
колхоза, как было в случае со Свиненковым и шофером из Провотарова.
Опять-таки чисто местное противоречие. В самом деле - все встало на свои
места: и председатель работает, и его заместитель. И колхозники, то есть
общество, не страдает от такого хулиганства. А ежели общество не страдает,
то, значит, никакого антагонизма в нем нет. Дурость одна, и больше ничего.
КАК МЕНЯ СУДИТЬ ХОТЕЛИ
Погорел я на мелочи - обиделся на меня Семен Мотяков через заведующую
райздравотделом Степаниду Пятову.
Женщина она была образованная и потому в любой мороз ходила не в
валенках, а в белых ботиках, которые натирала мелом или зубным порошком.
Однажды в предвыборную кампанию поехали они по району для встречи с
избирателями.
Позвонили нам из района. Мы вышли встречать их всем колхозом. Стали
вдоль дороги на краю села, ждем-пождем, а их все нет. Уже стемнелось.
Мужики спор завели; одни говорят - депутат едет, а другие - кандидат. А
Парамон Дранкин говорит: "Дурачки! Ни то, ни другое... А едет к нам
депутат в кандидаты".
Наконец показались... На паре едут, с колокольцами. И песняка наяривают
- пьяные. Мы: "Ура! Ура!" - и шапки вверх бросаем. А они галопом мимо
нас... Свернули к моему дому. Бегу.
Маруська моя уже печь растопила и возле огня ноги Степаниде растирает.
Говорит, с пару зашлись. И ботики ее тут же валяются, как деревянные
колодки. Мотяков ходит по горнице босой, депутата нет, а Смирнов,
агитатор, на стол облокотился и вроде бы заснул.
- Петька! - говорит мне Мотяков. - Народ собрал?
- Дак вы же сами видели. Мимо проехали.
- Это на случай проезда... А для политической беседы?
- Все пошли в клуб.
- Хорошо. Потормоши нашего агитатора. Веди его к народу...
Я только тронул его за плечо - он встал, как по команде.
- В каком направлении идти? - говорит, а сам за стул держится.
- Может, отложим на утро? - спрашиваю Мотякова.
- Веди! Он человек привычный.
И в самом деле привычный... Пока вел его до клуба, он висел на мне. Но
как только увидел трибуну на сцене - сразу воспрянул, оттолкнул меня, сам
дошел, обнял ее обеими руками и заговорил, будто с перерыва вернулся:
- Товарищи! Как мы все с вами знаем - наши достижения налицо...
Ну, шире - дале. Рассказал о росте благосостояния народа, о происках
международных агентов империализма, и про двенадцать держав, которые шли
на нас в гражданскую войну, и про внутреннюю контрреволюцию на колхозном
фронте, и про путь к изобилию. Словом, все этапы исторического развития
отметил. И заздравием кончил за кого следует. Все честь честью...
Что значит - была верная руководящая линия! Даже ребенок знал, с чего
начинать надо и чем кончать. И на каких этапах остановиться... то есть все
перечислить по порядку... Вот что главное. А таперика некоторые говорят,
что, мол, в любом выступлении главное, якобы, есть внутреннее содержание.
Но позвольте задать вопрос: что важнее, порядок или внутреннее содержание?
Конечно же порядок, потому что он задается враз и навсегда и спускается он
сверху. За ним можно следить, его удобно контролировать. А как ты
проконтролируешь внутреннее содержание? Во-первых, его сочиняют все, кому
не лень, а во-вторых, оно бывает разное. Поэтому я и говорю: надо иметь
что-нибудь одно - либо порядок и дисциплину, либо внутреннее содержание.
Но еще неизвестно, куда оно приведет. Вот так.
Таперика возвратились мы домой с агитатором. Я еще Якова Ивановича с
собой прихватил - бухгалтера. Пельменей много наделала Маруська, и водки
всем хватит. Пей, по случаю народного гуляния.
Приходим ко мне домой - за столом одна Маруська.
- В чем дело? Где остальные?
- Они в горнице, обогреваются...
Я шасть в дверь. Брат родной! Семен Иванович ее приобщает прямо в
кровати. Остолбенели мы все на пороге, язык не поворачивается. А Семен
Иванович эдак, через плечо:
- Ты что, провокации в собственном доме устраиваешь?
- Пельмени готовы...
- Да подавись ты своими пельменями. Закрой дверь!
Я прикрыл дверь, а в горнице завозились. Ну, будет буря. Мой бухгалтер
выпил стакан водки, утерся - и только его видели. Агитатор захрапел на
диване, а мы с Маруськой сидим друг перед дружкой, нос к носу, как две
кукушки на старинных часах - в пору только закуковать.
Наконец выходят они одетые из горницы. Степанида сняла свои ботики с
печки и стала надевать их. Потянет, потянет, да как топнет ногой вроде бы
на меня и на Маруську. Мы только вздрагиваем.
- Скажи, чтоб запрягали, - приказал мне Мотяков.
Я кликнул кучера - он в соседней избе расположился. Тот в момент
запряг. Входит с ним. Мотяков и не глядит на меня.
- Лошади готовы?
- Так точно, - отвечаю.
Он покосился на Смирнова. Тот храпит в обе ноздри.
- Утром привезешь его на своих лошадях в Свистуново... А насчет горницы
не вздумай трепаться. Язык отрежу!
И уехал. Встал наутро мой агитатор и спрашивает:
- Ну, когда мы встречу проведем с народом?
- Дак вы уже, - говорю, - выступили.
- Когда?
- Вчера вечером.
- Да ну? Убей - не помню. И что же я говорил?
- Хорошую речь произнесли. Точь-в-точь как по бумажке.
- А что я, сидел?
- Нет, - говорю, - за трибуну держались.
- Ну, спасибо, Булкин. Хорошо у тебя служба поставлена.
Мне бы, дураку, промолчать, а я обрадовался этой похвале и говорю:
- Вы бы это Семену Ивановичу сказали, а то он остался недоволен. Уехали
по служебным надобностям.
- Что ему, водки не хватило?
- Потревожили его ночью... Петухи поют, собаки лают. Деревня!
- Ничего... Я все улажу.
Вот тебе, неделя не прошла - вызывает меня Мотяков. Сидит в кабинете
один и руки не подал. Я было на стул присел, возле двери. Он поманил меня
пальцем:
- Подойди-ка к столу. Хочу на тебя посмотреть.
Подхожу, смотрю ему на стол; перед ним лежит разнарядка на заготовку
леса по колхозам. Он меня распекает, а я ту разнарядку читаю - кому
сколько кубов запланировано.
- Я еще понимал бы, - говорит, - ошибся, допустим. Подглядел чужую
личную жизнь. Но чтобы агитатора в курс дела вводить! Этого я тебе никогда
не прощу.
Отчитывал, отчитывал, потом и говорит:
- Ступай к председателю райисполкома на совещание. А я подумаю насчет
твоего поведения. Как с тобой поступить.
Заест он меня таперика, думаю. Иду в райисполком, а самому и в голову
ничего не лезет. Какое тут совещание, ежели Семен Мотяков тебя за штаны
взял. Кабы по миру не пустил в чем мать родила?
Ну, собрались мы, все председатели. Глядь - и сам Семен Иванович идет,
в руках держит тую самую разнарядку. Садится он за стол рядом с
председателем райисполкома и говорит:
- Товарищи руководители колхозов! Мы вас пригласили посоветоваться. На
совесть вашу, значит... Кто сколько может заготовить и вывезти лесу? Сами
понимаете, обстановка требует. Соседи взяли высокие обязательства. Неужели
мы отстанем?
Значит, выколачивать высокий процент решили. Вроде бы как
добровольно... Перекрыть контрольную цифру, что у них в разнарядке. Надо
бы мне промолчать, а я ляпнул не подумавши:
- Дак у вас же есть разнарядка... Там все расписано.
Мотяков аж подпрыгнул:
- Кто тебя уполномочил выступать за райком партии? Ты кто такой? Тебя
допустили к священному столу секретаря райкома, а ты бумаги на нем
читать?! Не дозрел ты еще до руководителя...
И дали мне строгача. А потом уполномоченные зачастили. Первым нагрянул
к нам секретарь по животноводству. Целый лагун медовухи выпил. Красный
сделался, глаза выпучил и все приглядывается - за что бы зацепиться. Идет,
ноги в стороны расставляет, вроде бы у него промежность распирает. А
навстречу по селу конюх наш на жеребце едет, все с галопа осаживает того
на рысь... Тут секретарь и зацепился.
- Кто дал право ездить на производителе? - спрашивает меня.
- Это не езда, а проминка.
- Кто же проминку делает галопом?
- Где же ты видишь галоп? Это рысь!
- Не рысь, а галоп!
- Может, иноходь тоже галоп?..
Ну, шире - дале. Заходим в кабинет - он на меня:
- Тебе, - говорит, - не токомо что людей - производителя доверять
нельзя. Сдавай дела!
Ну, меня и взорвало - я тоже лагун выпил. Хватаю свою печать, обмочил
ее чернилами и шлеп ему в будку:
- На, руководи!..
Щеки у него пухлые и потные. Печать моя смазалась, и потекло ручьями по
щекам.
- Ах, так! - он схватил чернильницу - да в меня.
Я ей на лету ладонь подставил - все брызги опять в него. Он хватает
телефонную трубку и прокурору:
- Прошу, - говорит, - арестовать Булкина. Он руку поднял на районную
инстанцию, на меня то есть.
А тот его и спрашивает: на бюро, мол, разбирали? Нет? Тогда обождем...
И вот вызывают меня на бюро. Я нарочно надел тот самый китель, в
котором сражался с секретарем по животноводству, - когда он запустил в
меня чернильницей - рукав у меня залило.
- Как же, - говорю, - так выходит? Я его якобы избил чернильницей, а
чернила на меня полетели?
- А кто тебе дал право ставить служебную печать на руководящее лицо? -
спрашивает Мотяков.
Я было насчет производителя заикнулся, но меня и слушать не хотят.
"Тут, - говорит Мотяков, - дело не в жеребце, а в политике... Дать ему
строгана!" И записали мне двенадцатый по счету выговор. А про себя они
постановили - проверить мою черную кассу и отдать меня под суд. Но кто не
имел в тую пору черной кассы?
Накануне этого бюро авария у нас случилась. Дали нам за молоко новый
ГАЗ-51. А шофера нет. Тут как раз из армии пришел племянник Сморчкова,
счетовода нашего. У меня, говорит, есть права. Вызвали мы его на правление
и решили ему дать новую машину. Оказалось, что эти права он где-то спер и
подделал. Поехал он на другой день в город и врезался в МАЗ. Звонят мне
оттуда - выезжай, забирай свою телегу! Едем с Сашкой на конях в область.
Двести километров за сутки покрыли. Являюсь в рембазу. "Выпиши, говорят,
наряд". - "Когда машину исправите?" - "Через полгода". - "Брат родной?! А
на чем урожай вывозить?" - "Это дело нас не касается..." - "Поедем, Сашка,
в Пугасово..."
Взяли мы бочку меду, мешок муки. Ходы знакомые... Заехали сначала в
Тиханово, по фляге меду - литров по сорок завезли начальнику милиции
Змееву и прокурору Абрамкину. Приняли... Ну, значит, тормоза поставлены.
Таперика газуй до поворота - шламбалка открыта.
Заехали мы на Пугасовскую автобазу, показали кому надо свое добро...
Ну, что ты? За это самое не токмо что машину починить - кишки тебе новые
поставят. Через неделю загудела моя машина, только куры разлетаются с
дороги.
А мед и муку списали мы по черной кассе, якобы за ремонт. Вот на эту
свежую раструску они и побежали, как мыши...
Приезжает ко мне не кто иной, как сам начальник милиции Змеев:
- Петр Афанасиевич, я к тебе на случай выявления хулиганства. Братья
Хамовы с Дранкиными подрались.
- Чего их выявлять? Забирай и тех и других. Все они виноватые.
- Так-то оно так, но мы все ж таки власть. Нельзя забирать огульно.
Надо выявлять по очереди.
- Ну, выявляйте.
Поселился он у меня. Пьет, ест, на улицу глаз не кажет. А мне не жалко.
Живи! Чего у меня не хватало? Одних баранов было двадцать штук, да две
свиньи. Пей, Змеев, ешь! И я вроде бы ничего не замечаю. А он нет-нет да и
сходит в бухгалтерию. Выбрал там документы насчет меда и муки и уехал. А
на прощание сказал Якову Ивановичу: "Смотри у меня, Булкину ни слова. Не
то вместе с ним загремишь".
Но Яков Иванович напился у меня и все рассказал. "Подлец я, говорит,
иуда-предатель. И хуже того - сотрудник. Привлек он меня на свою сторону.
Хочешь - мне сейчас плюй в рожу, хочешь погоди. Но все равно я тебя
уважаю..." Признается он, а сам плачет. Перепили мы.
На другой день поехал я в район. Захожу в магазин - Змеев как раз там:
- Здорово! Ты где остановился?
- У приятеля.
- Нет уж, давай ко мне. Располагайся, как дома.
- Это где? - спрашиваю. - В камере, что ли?
Он и остолбенел.
- Спасибо, - говорю, - Змеев, что не побрезговал моей хлеб-солью. - И
пошел прочь.
А он мне вслед:
- Ты вот как заговорил... Ну, погоди, ты у меня запоешь по-другому.
Не успел я до своих дойти, как догоняет меня наш милиционер Тузиков:
- Петр Афанасиевич, срочно в кабинет Змеева.
Прихожу. Он с улыбочкой приглашает к столу, на "вы", якобы незнакомого.
Сажусь.
- Прокурор приказал арестовать вас насчет кражи и следствия.
- Вам, - говорю, - виднее. Вы - люди при исполнении обязанностей.
- Напишите, товарищ Булкин, объяснение. Куда вы бочку меда дели?
Я написал - сто двадцать литров на ремонт ушло, сорок литров начальник
милиции взял, тов. Змеев, а сорок литров прокурор Абрамкин. И подаю ему
тоже с улыбочкой; обращаюсь на "вы", якобы незнакомы.
- Здесь, товарищ начальник, все расписано.
Он прочел и ногтем свою фамилию подчеркнул:
- А это зачем? Сними мою фамилию. Я же к тебе по душевной
откровенности, вроде бы предупреждаю тебя.
- Спасибо за вашу заботу, а вычеркнуть не могу.
- Это еще доказать надо. Я у вас не брал.
- Точно, - говорю. - Я вам лично не давал. Брала ваша жена от моего
кучера. Мы порядок тоже знаем.
- Шельма! А ежели я тебя посажу?
- На то вы и состоите при исполнении обязанностей.
Так он меня обнюхивал, обнюхивал, а взять боялся. Но тут случилась
история - на место Мотякова прислали нового секретаря Демина. А я попал
под кампанию: кто из председателей не окончил ЦПШ, ШКМ или хотя бы ШКШ -
увольнялись. Новый секретарь Демин привез в Брехово нового председателя
Петю Долгого. А мое увольнение пошло в зачет - растраченный мед покрыло.
Сноска: читателям, которые не знают, что такое ЦПШ, ШКМ, ШКШ, объясню:
ЦПШ - есть сокращенно церковно-приходская школа; ШКМ - школа крестьянской
молодежи, а ШКШ значит школа кройки и шитья.
ПЕТЯ ДОЛГИЙ
Я все логически себе воображаю: почему Петя Долгий поднял колхоз? На
этот вопрос ответил мой брат Леванид. Дурак, говорит, тот коммунист, кто
хочет построить коммунизм своими собственными руками. Надо строить его
сообща, в том числе и руками врагов. И вот я логически себе воображаю: у
нас есть руководители, которые не токмо что врагов не приобщают к
строительству светлого будущего, но даже мужикам не доверяют. Да что
мужикам! Отцу родному не доверит.
Помню, на другой день, как меня сняли, Петя Долгий сказал:
- Петр Афанасиев
...Закладка в соц.сетях
