Жанр: Драма
Живой
...а. - Живой?
- Живой! А чего нам не жить? Воды сколько хочешь, в ней рыба - выбирай
на вкус. Птица поверху летает всякая, - весело отвечал Фомич. - А вы когда
приехали?
Полковник был старше Фомича лет на десять, среди односельчан это
заметная возрастная разница, поэтому Фомич обращался к Агашину
почтительно, с детства привык еще. Тот приезжал, бывало, в деревню
козырем. Красный командир! И даже старики величали его по имени-отчеству -
Михал Николае.
- Вчера приехал, - гудел сверху полковник. - Я тут не один... Давай и
ты к нам!
Фомич привстал из воды, прикрыв срам обеими руками, и сказал так
просто, для приличия:
- Вас самих, поди, много?
- Давай-давай! У нас тут сетишки есть. Бредешок закинем в Луке. Ты
знаешь здесь хорошие местечки.
- С бредешком, конечно, можно было бы пройтись. И сети хорошо бы
закинуть. Да уж и не знаю... запрещено! - в нерешительности стоял Фомич.
- Давай-давай! С нами тут власть, правда бывшая! - засмеялся полковник.
- Да вам что смотреть на власть? Вы сели да поехали, а мне тут жить...
- Но Фомич уже без лишних проволочек, не то еще передумают насчет
приглашения, вылез из воды, надел штаны и в момент взобрался на берег.
- Ого, ты как козел еще прыгаешь, - сказал полковник и подвел Фомича к
машине. - Полезай!
Фомич влез в машину и очутился на одном сиденье рядом с Мотяковым.
- Здравствуйте! - сказал Фомич, обращаясь как бы ко всем сразу.
- Привет! - сказал зять полковника.
А Мотяков промолчал.
Зять полковника сидел за рулем; это был еще молодой человек, но уже
полный, круглолицый и очень приветливый. Фомич знаком был с ним и знал,
что работает Роберт Иванович во Внешторге, побывал не раз в самой Америке
и привез оттуда эту самую машину под названием "форд". Изнутри в машине
сиденья были обшиты настоящей кожей, хорошо выделанной и простеженной на
манер фуфайки; а поверху, над головой, и не поймешь, чем было обтянуто, -
не то шелк твердый (Фомич потрогал пальцами, он впервые сидел в такой
машине), не то клеенка какая-то красная, вся в мелких пупырышках. А возле
заднего окошечка валялись журналы в ярких картинках: все девки в темных
очках, а на теле голо: два маленьких лоскута, так, с Фомичову ладонь, чтоб
срам прикрыть. "А темные очки надели от стыда, должно быть", - подумал
Фомич.
- Нравится? - спросил Роберт Иванович.
- Да как сказать... Красиво, но как-то неуютно. Замарать боишься, -
ответил Фомич.
- Хо-хо-хо! - оглушительно засмеялся полковник.
Подъехали к озеру. Из багажника вынули две сети капроновые. Фомич
слыхал про такие сети, но не видел еще и теперь с интересом разглядывал -
нитки были желтоватые, крученые и очень тонкие.
- Больно тонкие нитки!.. Не порвется?
- А ты возми, порви! - сказал полковник. - Бери! Ну? - Полковник всунул
в руки Фомичу сеть. - Тяни! Тяни, тяни!..
Фомич сильно натянул ячею, так что нитки в пальцы врезались.
- Кряпка! - восхищенно произнес он.
Бредень был тоже хорош, хоть и не капроновый, но новенький, ячея мелкая
и мотня большая - сом попадет, не вырвется. Бредень вытащили из машины, на
спинках лежал.
- Неужто и бредень из Москвы везли? - спросил Фомич.
- Бредень его, - кивнул полковник на Мотякова.
Впервые за послевоенные годы Фомич видел Мотякова в обыкновенной белой
рубахе с закатанными рукавами и не в галифе, а в простых серых брюках. И
оказалось, что он не дюжее его, Фомича, так же худ и мосласт. И даже его
широкий и ноздрястый нос, обычно грозно поднятый кверху, теперь казался
смешной нашлепкой.
- Это что ж, ваш бредень или бывший риковский? - спросил Фомич
Мотякова.
- Мой. А что?
- Дак ведь ты сам запрещал ловить бреднем? Зачем же его держал?
- Ты болтай поменьше! Вон делай, что заставляют.
Фомич с полковником разматывали сети.
- Что, Семен, не нравится критика снизу? - спросил полковник Мотякова.
- Привыкай, брат... Теперь дело к демократии идет.
- Чтобы критиковать - тоже надо образование иметь, не то что наши
дураки да лодыри. - Мотяков зло сплюнул и стал раскатывать бредень.
- Насчет образования это ты верно сказал, Семен! - осмелел Фомич. -
Помнишь, у нас на курсах был учитель по _гонометрии_? Он, бывало, говорил
нам: запомните - образование положит конец неразумному усердию.
- А вы вместе учились? - спросил, улыбаясь, полковник.
- Вместе академию кончали. Разве не заметно по усердию Мотякова? -
сказал Фомич.
- Прохвост! - Мотяков взвалил бредень и потащил его к воде.
Полковник спросил:
- Федор, у тебя, наверное, здесь где-нибудь лодочка припрятана или
ботничок? А то у нас надувная лодка, возиться не хочется.
- Есть! Как же без ботника? Я сейчас...
Фомич встал и пошел вдоль берега. Ботничок он хранил в камышовых
зарослях. В том же тайнике у него лежали весла, банки с запасом червей,
двукрылые шахи, связанные дедом Филатом, удочки. Фомич взял ботало -
железную воронку, надетую на конец тонкого шеста, длинное двухлопастное
весло и прыгнул в ботник...
Сети ставил Фомич с ботника - всю Луку перегородил. Потом долго ботал -
пугал рыбу то с одной стороны сетей, то с другой. Полковник с высокого
берега давал указания:
- Бултыхни-ка вон у того куста! Во-во... А теперь от камышей зайди! Там
что-то бухало... Щука, наверно.
Фомич вскидывал шест кверху жестяным раструбом и с маху бил, погружая
его в воду.
"У-у-угг! У-у-угг!" - утробно разносилось по озеру.
- Хорошо! Вот как их! - отзывался с берега полковник. - А теперь вон из
той заводи... Лупи их по мокрому месту!
Мотяков с Робертом Ивановичем растянули бредень, но после одного
заброда махнули рукой. Берега были приглубые, и в трех метрах с головкой
было, а там, где мелко, травы много: сусак да водяная зараза... Ноги не
протащишь, не то что бредня. Бросив свой бредень, они, голые по пояс,
сидели теперь на берегу и смотрели, как Фомич поднимал в ботничок сети.
Попались две небольшие, по локоть, щуки, судачок на кило и крупный, как
хлебная лопата, лещ.
- А этот лежебока как сюда втюрился? - говорил Фомич, выпутывая из
сетей леща. - Спросонья, должно быть, метнулся. Испугался! Так-то по
трусости и в котел угодил, дурья башка.
Уха получилась отменная - духовитая, мутновато-белая, как раз
"рыбацкого колеру", как сказал Фомич. Он кинул в нее три крупных луковицы
да дикого укропцу покрошил.
Рыбу вынул, положил на дощечку и посолил щедро крупной, как стеклянные
бусы, солью. Полковник протянул было ему пачку мелкой белой соли. Но Фомич
отставил ее:
- Этой солью только кисель солить или кашу манную.
Свою крупную соль достал он из загашника - в мешочке хранилась, а потом
еще в круглой старинной баночке из-под ландрина.
- Соль для рыбы - что перец для мяса, - сказал Фомич наставительно. - А
без них что мясо, что рыба - трава травой.
- И откуда вам такую соль привозят? Как стекло давленое, - сказал
Роберт Иванович.
- А мы сами ее давим. Из коровьего лизунца.
- Из чего?
- Лизунец коровий... Соль такая, камнями. Ее возле фермы бросают
коровам для лизания. И в магазине такую же, камнями, продают.
- И вы едите такую соль? - Роберт Иванович покачал головой.
Полковник задел деревянной ложкой дымящуюся уху и, причмокивая,
медленно спил.
- Ну, Федор, "Националь" перед тобой - что осел перед донским
скакуном...
- Само собой, - охотно подтвердил Фомич, хотя и не понял, что такое
"Националь".
- Этой ухой и маршала не грех потчевать, - восторгался полковник. -
Роберт, ну-ка вынь-ка две баночки!
"А зачем тут баночки? - подумал Фомич. - Что в них может быть хорошего?
Теперь бы водочки с литровку - коленкор другой".
Роберт Иванович полез в рюкзак (Фомич искоса поглядывал за ним).
Фомичу хотелось еще чем-нибудь порадовать полковника, он сказал:
- Чайку захочется после рыбки. Я вам сейчас такой колер заварю, что
писать можно.
Он срезал в кустах несколько стеблей у самого корня шиповника, нарвал
цвета ежевики да наломал веток черной смородины с зелеными ягодами и все
это положил в ведро, зачерпнул воды из озера и повесил чай варить.
- А не отравишь своим зельем-то? - спросил полковник.
- Помрешь - ни один профессор не определит отчего. Вот заварю - за ухо
не оттащишь... Пока мы с рыбой покончим, и чай подойдет.
Расстелили плащ-палатку под развесистым, как шатер, дубом; в центре
поставили дымящийся котел ухи, рыбу на доске и коньяк... Фомич как чай
отхлебывал - и приговаривал:
- Лекарственная штука... Теперь бы по вечерам его принимать от
простуды. И тогда лет до ста прожить можно.
Роберт Иванович сидел, прислонясь спиной к дубу, все смотрел с крутояра
на тот берег и восклицал:
- Ну что за прелесть! Что за виды! Весь мир, кажется, объездил, а такой
вот милой, скромной красоты не видывал.
Смотреть отсюда, с высокого берега, и впрямь было приятно: далеко, у
горизонта, куда хватал глаз, синели в этот вечерний час мягкие округлые
липовые рощицы, а сразу за озером одинокие темные дубки забрели по колено
в пестрое от цветов разнотравье и застыли в раздумье, будто дорогу
потеряли и теперь не знают, как выйти к лесу. Застыли, смирились со своим
одиночеством. Целый день куда-то рвавшиеся за ветром, буйствовавшие травы
тоже затихли. И камыши, уставшие склоняться день-деньской, над водой
шуметь, тоже выпрямились, стали выше, отраженные в спокойной прозрачной
воде. Все в этот час в природе было согласным, покорным и, знать, оттого
трогательно-грустным. Ни ветерка, ни дуновения. И даже птицы, казалось,
понимали, что громко кричать неприлично; где-то на том берегу торопливо
лопотал свое "спать пора!" перепел, да из ближних кустов тоненько
позванивала овсяночка: "Вези сено да не тряси-и-и! Вези сено да не
тряси-и-и..."
Фомичу от этой тихой красоты стало хорошо и грустно, и он сказал со
вздохом:
- И зачем живет человек на свете, спрашивается? Красотой
полюбоваться... Добро в себе найти и другим добро сделать... На радость
чтобы. А мы рычим друг на друга, как звери. Тьфу! - Он достал свой кисет,
но поглядывал на коробку "Казбека", лежавшую возле полковника.
- Не красотой любоваться, а работать надо. Враз и навсегда! - сказал
Мотяков.
- А ты чего же не работаешь? - Фомич свернул было цигарку, но потом
сунул ее в кисет и потянулся за папиросами.
- Пожалуйста, пожалуйста! - подал коробку полковник.
- Это не твоего ума дело, - ответил Мотяков.
- То-то оно и есть... Вам, Михал Николае, не приходилось видеть, как
курушка над утятами командывает? - обернулся Фомич к полковнику.
- Вроде бы у нас в Прудках раньше сами утки сидели на яйцах, - ответил
полковник.
- То раньше! А теперь и утки пошли привередливыми. Яйца нанесет, а
садиться не хочет. Вот вместо нее курушку и сажают. Та поглупее! - Живой
затянулся, пустил дым кольцами, что твой пароход. - Так вот, выведет эта
курушка цыплят на выгон и квохчет перед ними, хорохорится, хвост
распускает. Все приказывает на своем курином языке - делай то, а не это.
Но вот дойдут вместе до озера, утята - в воду и поплыли. А курушка на
берегу квохчет. Оказывается, плавать-то она и не умеет. А все командовала
- делай то, а не это. Так вот и у нас начальники иные. Сидит на посту,
распоряжается - делай так-то и эдак. Командует! А снимут - куда посылать?
Он, оказывается, работать-то не умеет.
- Ты на кого это намекаешь? - спросил, багровея, Мотяков.
- Да будет тебе, Семен! Шутки надо понимать, - сказал полковник.
Фомич и ухом не повел.
- Кому надо, тот поймет. А для того, кто не понял, я еще один анекдот
расскажу. Это по вашей части, Роберт Иванович.
Тот курил, заслонясь ладонью, и беззвучно смеялся.
- Ты мне ответишь за свои антисоветские анекдоты враз и навсегда! -
перебил его Мотяков.
- Это не антисоветские, а против разжалованных вроде тебя, - сказал
Фомич.
- Ты что, в озере купаться захотел? - привстал Мотяков.
- Я те не утенок... Смотри, сам не окажись там вроде той курушки,
которой охолонуть надо! - Фомич тоже привстал на колено.
- Ну ладно, ладно! - Полковник взял их за плечи. - Здесь пьют, шутят...
А кто хочет счеты сводить, мы наградим того штафной.
- А не боишься? - спросил Фомича полковник. - Вдруг Мотяков опять вашим
начальником станет?
- Его песенка спета, - сказал Фомич и, помолчав, добавил: - А мне
терять нечего, окромя своих мозолистых рук.
- Как нечего? А пристань? Должность!
- Я от этой должности нонешней зимой на одной картошке выехал. Кабы не
картошка, ноги протянул бы. При этой должности, Михал Николае, хороший
корень в земле надо иметь. А у меня все, что на мне, то и при мне. Яко
наг, яко благ, яко нет ничего.
- Тогда иди в колхоз... Пускай корни в землю.
- Рад бы в рай, да грехи не пускают.
- Это что еще за грехи?
- Смолоду нагрешил. Одного на сторону свалил, а пятеро при мне.
- Ну, это ты брось... Главное, нос не вешать. - Полковник поднял
розовый колпачок коньяка: - За непотопляемый прудковский броненосец и его
славного шкипера Федора Фомича Кузькина!..
18
Однажды хмурым июньским днем к прудковской пристани причалил катер.
Забрав пассажиров, капитан сказал Фомичу:
- Вот тебе буксирный трос. Зачаливай свою пристань и руби концы...
Приказано доставить твой сундук на участок.
- Это как понимать? - растерянно спросил Фомич.
- Как хочешь, так и понимай. - Капитан был стар и неразговорчив.
- По причине ремонта или как? - допытывался Фомич. - Может, ликвидация?
- В конторе скажут.
Весь путь до Раскидухи Живой метался по своей пристани, как заяц по
островку, отрезанный половодьем. В голову лезли всякие тревожные мысли
насчет ликвидации, но он гнал их, цеплялся за ремонт... "Да что я, в самом
деле, ремонта испугался? Ну, постою недельки две на участке,
проконопачусь... Только и делов. А может, и новый дебаркадер дадут? Теперь
техника вон как в гору пошла. У меня ж не дебаркадер - и впрямь сундук
старый. Одной воды из него выливаешь ведер сто за день. Я что,
насос-камерон?"
Вспомнил Живой, как еще прошлой осенью писал в контору заявление, чтобы
починили дебаркадер либо матроса еще назначили, "потому как одному отбоя
от воды нет, а семью свою держать на откачке задаром не имеем полного
права...". Садок Парфентьевич ответил коротко: "Просмолим". Но не прошло и
месяца с весны, как дебаркадер снова потек.
"Поди, совесть сказалась у них. Комиссия осмотрит, а там, глядишь, Дуню
проведу к себе матросом. И заживем..."
Напоследок Фомич написал карандашом на тетрадном листе новое заявление
насчет ремонта. Может, пригодится?
В контору вошел он вроде бы успокоенный.
- Меня что, в ремонт определили? - спросил он рыжую диспетчершу.
- Заместитель по кадрам все вам объяснит, - ответила она уклончиво.
- Это кто ж такой? Владимир Валерианович?
- Нового прислали. Он в кабинете Садока Парфентьевича.
Из диспетчерской дверь вела в кабинет начальника.
- Ну-ка я спрошу! - Фомич взялся за дверную ручку.
- Погодите! - строго сказала диспетчерша. - Что, не слышите? Он же
занят.
Из кабинета доносились голоса. Дверь была тонкая, фанерная. Живой
подался ухом к филенке, прислушался.
- Я вам говорю - план выполнять надо, план! Интересы государства! А вы
мне про детей да про варево... - раздраженно произносил вроде бы знакомый
голос.
Другой звучал глухо, просительно:
- А семьи наши в чем виноватые?
- Да кто вас просил с собой их брать? Здесь что, производство или
детский сад? А! Колхоз?
Знакомый голос, знакомый голос! Живой даже на дверь слегка надавил, но
она предательски скрипнула.
- Товарищ Кузькин, ступайте на берег. - Диспетчерша встала и
выпроводила Фомича за дверь. - Когда надо - позовем.
Делать нечего. Живой вышел на берег.
Неподалеку от конторского дебаркадера стояли две большие деревянные
баржи. Возле барж сидели две бабы в фуфайках да мужик, небритый, седой, в
резиновых сапогах и брезентовой куртке. "Видать, матросы с баржи", -
сообразил Фомич.
- Вы чего, как цыгане, расположились? - спросил он, подсаживаясь к
мужику и вынимая кисет.
- Да уволили... Без предупреждениев, - ответил матрос, закуривая
Фомичовой махорки.
- Как так?
- Да вот так... - Матрос длинно выругался. - Начальник новый появился.
- А Садок Парфентьевич?
- В отпуск ушел. Остался за него заместитель по кадрам. Нового
прислали... Такая щетина, что не говорит, не смотрит.
- Вот оно что! - Фомич теперь понял, почему его в кабинет не пустили. -
До порядку, видать, охочий. Меня тоже вот с места сорвал. Пристань моя
чем-то не понравилась. Во-он она стоит! - Фомич кивнул на свой дебаркадер,
причаленный к берегу. - Из Прудков сняли.
- Ликвидируют?
- Ну, этот номер у них не пройдет. Мы тоже законы знаем. - Фомич
сплюнул в воду. - А вы откуда?
- Из-под Елатьмы.
- Дальние!
- Не говори. Мы дрова на барках возили. А тут на Петлявке камень где-то
не успели вывезти. План, что ли, не выполняют. Он и задержал наши баржи.
"Выгружайся!" - "Как так?" - "А вот так. За камнем пойдут ваши баржи". -
"А мы?" - "Неделю посидите на берегу. Ничего с вами не случится". Вот и
сидим. И домой ехать - за сто верст киселя хлебать. И тут несладко.
Ребятишки...
- Да, этот храбрец, видать, из выдвиженцев, - сказал Фомич. - Я к нему
было сунулся - и на порог не пустил. Через дверь поговорили... В нашем
районе был один такой. Сапог сапогом, а войдешь к нему в кабинет - и не
глядит. Сам, паразит, сидит, а тебя стоять заставляет. А все почему?
Потому как академию под порогом кончал. Вот и этот заместитель по кадрам,
видать, такой же академик...
Матрос толкнул Фомича локтем в бок. Фомич обернулся и застыл. Перед ним
стоял в синем кителе, в фуражке с крабом Мотяков. По тому, что был он в
сопровождении Владимира Валериановича и дюжего парня в резиновых сапогах и
в фуфайке, - видать, второго матроса с баржи, - Живой сразу догадался, что
новый заместитель по кадрам и есть не кто иной, как сам Мотяков.
Он не крикнул на Фомича, не обругал его - только повел ноздрями, как бы
принюхиваясь, и ушел, так ничего не сказав.
- Ну, теперь он сядет на тебя верхом, - сказал матрос в брезентовой
куртке.
Фомич только плюнул и кинул окурок в Прокошу...
С тяжелым сердцем шел он теперь в контору. Мотяков на этот раз не
заставил его ждать за дверями. Он кивнул Фомичу на стул у стены, сам
прошелся несколько раз по кабинету, знакомо заложив руки в карманы.
Наконец сел за стол и еще долго смотрел на Живого, будто впервые видел
его.
- Я хочу, чтобы вы нас правильно поняли, товарищ Кузькин, - сказал он,
миролюбиво и очень даже любезно глядя на Фомича. - В Прудки ваш дебаркадер
не пойдет.
- А куда же он пойдет? - У Живого в момент взмокла вся спина.
- На Петлявку, в Высокое. Будет стоять там под общежитие грузчиков.
Отправляйтесь завтра же.
- А в Прудки кто пойдет?
- В Прудках пристань сокращаем в целях экономии.
- А пассажиры как же?
- Там пассажиров-то два человека в день. Один убыток.
- Вон вы как рассуждаете! А ежели на Север двух человек посылают? Им и
самолеты дают, и шиколату с мармеладом на цельный год. А наши чем хуже их?
- Ты мне политграмоту не читай, враз и навсегда... У нас план -
сократить две пристани. Экономия. Понял?
- На двух шкиперах много не сэкономишь.
- По нашему участку - да. А по всей стране? Сколько таких участков?
Может, сто тысяч? Вот и подсчитай.
- Насчет остальных я не знаю. Только мне в Высокое никак нельзя итить.
Я весь оклад там проем. А чего семье пошлю?
- Не хотите - увольняйтесь.
Живой вдруг вспомнил про заявление насчет ремонта, вынул из бокового
кармана, в бумажнике хранилось.
- Поскольку дебаркадер мой худой, вода натекает за ночь по самые
копани, в Высокое мне итить одному никак нельзя. Там семьи у меня нет,
которая помогала бы отливать воду. Либо матроса мне назначайте, либо жену
мою матросом проводите. Прошу не отказать в просьбе. - Живой положил
заявление на стол перед Мотяковым.
Тот прочел и пронзительно уставился на Живого:
- Ты с кем это думал, один?
- Один.
- Вот и поезжай один в Высокое. И не дури.
- Не могу... Дебаркадер течет. По самые копани вода. Идите посмотрите.
- Ты ее нарочно напустил.
- Я вас не понимаю. Как так нарочно? Поясните! Вы человек при
должности.
- Я знаю. Я все знаю, враз и навсегда! - Мотяков погрозил пальцем. -
Выводишь на берег и заливаешь воду.
- Это как же? Через борт ведрами? - Живой иронически глядел на
Мотякова.
Тот понял, что хватил через край, но продолжал напирать:
- А по-всякому... Ты мастер отлынивать от работы. Я тебя знаю.
- Ага! - Живой мотнул головой. - Есть такая притча о гулящей свекрови и
честной снохе. Свекровь подгуливала в молодости и не верила снохе, что та
мужу верность соблюдает. И сына учила: ты побей ее, может, откроется. Так
и вы.
- Поговори у меня! - Мотяков не так сильно, как бывало в рике, но все
же ладонью прихлопнул по столу. - Захочешь работать, сам качать будешь.
- Я вам что, камерон? У меня на руке вон только два пальца. Я инвалид
войны. Давайте мне матроса!
- Да пойми, голова два уха! Сокращение у нас. Либо иди в Высокое, либо
увольняйся, враз и навсегда.
Вышел Фомич от Мотякова как во хмелю, аж в сторону шибало. Зашел в
ларек.
- Валя, дай-ка мне поллитру перцовочки.
- Ты чего нос повесил, дядя Федя?
- Небось повесишь... - Фомич только рукой махнул. - Вся жизнь моя к
закату пошла...
Возле ларька встретил его небритый матрос в брезентовой куртке.
- Ну, что он тебе сказал?
- В Высокое посылает. А мне жить на два дома никак нельзя. Всего
четыреста восемьдесят пять рублей. Чего их делить? Ну и беда свалилась...
- Фомич сокрушенно качал головой.
- Да брось ты, чудак-человек! Руки-ноги имеешь, и голова на плечах!
Проживешь! Ноне не прежние времена. Пошли к нам! У нас ужин варится. Как
раз и выпьем.
На берегу Прокоши на месте бывших куч тряпья стоял брезентовый балаган.
Перед ним вовсю горел костер. Дым, сбиваемый ветром, сваливал под крутой
берег и медленно расползался над рекой. На треноге кипел, бушевал котел с
варевом. Бабы расстилали перед балаганом мешки, клали на них хлеб, чашки,
ложки. Босоногие ребятишки с визгом носились вокруг костра.
- Тише вы, оглашенные! Смотрите, в огонь не свалитесь... Тогда и жрать
не получите! - шумели на них бабы.
Второй матрос, тот, что был у Мотякова, теперь в одной рубахе с
закатанными рукавами, босой, красный от огня, помешивал в котле, поминутно
черпал деревянной ложкой, сильно дул в нее и громко схлебывал горячее
варево.
- Бог на помочь! - сказал Живой, подходя.
- Ужинать с нами, - отозвались бабы.
- Кулеш с пылу с жару... Выставляй бутылок пару! - сказал матрос от
костра, косясь на отдутый карман Живого.
- Сдваивай! - Живой поставил на мешковину перцовку.
- Дельно! Маня, принеси бутылочку! - сказал матрос от костра.
Давеча, издали, он показался Фомичу совсем молодым. Теперь кепки на нем
не было - во всю его голову раздалась широкая лысина, по которой жиденько
кудрявился рыжеватый пушок. Он снял котел с дымящимся кулешом и крикнул:
- Навались, пока видно, чтоб другим было завидно!
Разлили кулеш - мужикам в одну чашку, бабам и ребятишкам - в другую.
Появилась еще бутылка, заткнутая тряпичным кляпом. Самогонку цедили сквозь
губы, морщились, крякали. Она была хороша.
- Неужто сами производите? - спросил Фомич.
- А чего ж мудреного, - сказал небритый.
- Аппарат нужен.
- Мой аппарат - вон блюдце да тарелка. Только сахару подкладывай, -
хитро подмигнул небритый.
- С таким аппаратом вам ветер в спину. И дождь не страшен, - улыбнулся
Живой. - Мой табачок по такому же рецепту сработан. Ну-кася!
Он вынул кисет и пустил его по кругу. Закурили.
- Дождь теперь в самый раз под траву, - сказал, помолчав, старик.
- Да, сена ноне будут добрые, - подтвердил лысый.
- Все равно половина лугов пропадет. Выкашивать не успевают, - сказал
Фомич.
- Нет, у нас в прошлом годе все выскоблили. Косили и старики, и бабы -
третью часть накошенного сена колхозникам давали.
- У нас до этого не дошло. Все жмутся... Эх, хозяева! - вздохнул Фомич.
- Нужда заставит - дойдут, - сказал лысый.
- Дак по нужде-то давно уж пора дойтить.
- Те, которые с головой, ноне от нужды уходят, - сказал старик. - Наши
вон исхитрились лук на гародах ростить. Государству сдаст - и то по два
рубля семьдесят копеек за кило. Вот и деньги!
- Теперь еще и ссуды под корову дают. А в ином колхозе и телку бери, -
подхватил лысый.
- Да, это я слыхал... В Брехове у нас дают. Там председатель сильный.
Петя Долгий, мой друг-приятель, - соврал Живой. - Он все зовет меня. А вы,
случаем, не думаете в колхоз вернуться?
- У нас не горит, - ответил старик. - Обождем малость, посмотрим, что
выйдет. Осенью, правда, приезжаем домой на помощь. Картошку копаем в
колхозе исполу. На зиму запасаем и себе, и свиньям.
- Это хорошо! А сенца раздобыть - и корову завести можно. Ежели ссуду
дают под корову, почему б и не взять? - спрашивал, оживляясь, Фомич. - Я
ведь мастак по коровам был. Очень даже умею выбрать корову. Первым делом
надо посмотреть, как у нее шерсть ветвится. Ежели развилок начинается на
холке, меж молок ходит до четырех недель... Добрая корова! Потом колодец
пощупать... меж утробы и грудей. Большой палец по сгиб погрузнет - пуд
молока в день даст... А что? Вот возьму и подамся к Пете Долгому. Чем в
Высокое за полета верст, лучше в Брехово. Побегаю сначала с работы в
Прудки. Это ничего. Мне не впервой. Я на ходу легкий. Зато корову
получу...
Фомич жадно затягивается табаком, улыбается. Он думает о том, как ловко
проведет Мотякова; как придет в контору и выкинет ему кукиш: "Ты меня в
Высокое хотел загнать... На-кась, выкуси!.." Голова его кружится от хмеля.
Ему и в самом деле хорошо и весело.
- По нонешним временам везде жить можно, - сказал старик.
- Это верно, - соглашается Фомич. - Теперь жить можно.
Записал я эту историю в деревне Прудки со слов самого Федора Фомича
Кузькина в 1956 году. Записал да отложил в сторону.
Как-то, перебирая свои старые бумаги, наткнулся я на эту тетрадь.
История
Закладка в соц.сетях
