Жанр: Драма
Живой
..., попались у меня. Я эту справку не в собес
отправлю, а в ЦК пошлю.
- Ну-ка дай сюда! - грозно поднялся Корнеич, но Фомич выкинул ему под
самый нос кукиш:
- А этого не хотел! Так и передай Гузенкову.
- Я скажу, что ты выманил ее обманом.
- Привет! - махнул Фомич малахаем. - Приятного разговора с Михал
Михалычем.
Придя домой, Фомич вырвал из тетради двойной лист и на весь разворот
начертил химическими чернилами круг. По этому ободу он вывел большими
буквами: "Заколдованный круг Тихановского райисполкома". А в центре круга
написал: "Я, Федор Фомич Кузькин, исключен из колхоза за то, что выработал
840 трудодней и получил на всю свою ораву из семи человек 62 килограмма
гречихи вместе с воробьиным пометом. Спрашивается: как жить?" К этому
чертежу Фомич приложил справку о выработке трудодней и жалобу, в которой
изложил, как его исключали, как выдали "твердое задание" и потом отбирали
велосипед. Жалобу начал он "издаля". "Подходят выборы. Советский народ
радуется: будет выбирать родное правительство. А моя семья и голосовать не
пойдет..." Все эти сочинения Фомич запечатал в конверт, написал адрес
обкома, на имя самого первого секретаря Лаврухина, и пешком сходил на
станцию Пугасово за сорок километров. Там опустил конверт в почтовый ящик
на вокзале - "здесь не догадаются проверить". И, довольный собственной
хитростью, выпил за успех - взял кружку пива, сто пятьдесят граммов водки,
смешал все, и получился преотличный ерш.
8
О том, что жалоба сработала, Фомич догадался по тому, как
нежданно-негаданно зашел однажды под вечер Пашка Воронин и, не разгибаясь
в дверях, через порог сказал:
- Забери свой велосипед. Он в сельсовете стоит, в Свистунове.
- Я не имею права, - скромно ответил Фомич. - Кто его брал, тот пусть и
приведет.
- Как же, приведут. На моркошкино заговенье. - Пашка хлопнул дверью и
ушел.
- Ну, мать, теперь жди гостей повыше, - изрек глубокомысленный Фомич.
Через день пополудни они нагрянули. Один совсем молоденький,
востроносый, простовато одетый - полушубок черной дубки, на ногах черные
чесанки с калошами. На втором было темно-синее пальто с серым каракулевым
воротником и такая же высокая - гоголем - шапка. И телом второй был из
себя посолиднее, с белым мягким лицом, и смотрел уважительно. Вошли,
вежливо поздоровались, сняли шапки, обмели у порога ноги и только потом
прошли к столу.
- Вы писали жалобу? - спросил Фомича тот, что посолиднее.
- Не знаю, - Фомич выжидающе поглядывал на них.
Авдотья замерла возле печки с ухватом в руках - чугун с картошкой
выдвигала, чтоб немного остыл к обеду.
- Мы представители обкома, - сказал младший.
- Не знаю, - Фомич и ухом не повел.
- А-а, понятно! - улыбнулся востроносый. - Федор Иванович, покажите ему
бумаги.
Тот, что посолиднее, вынул из бокового кармана конверт с бумагами и
протянул Фомичу. Живой взял конверт, проверил бумаги - все писано им, но
ответил опять уклончиво:
- Не знаю... Кто такие будете?
- Да вы, товарищ Кузькин, воробей стреляный! - засмеялся опять
востроносый. - Вот наши документы. - Он протянул Фомичу свое обкомовское
удостоверение, за ним последовал и солидный.
Фомич, не торопясь, прочел удостоверения и только потом предложил сесть
к столу.
Вошли ребята - сразу втроем - с сумками в руках и, не глядя, кто и что
за столом, заголосили от порога:
- Мам, обедать!
- Да погодите вы, оглашенные. Не успели еще порог переступить. Как
грачи. Не видите - люди за столом.
- Нет, нет, кормите! - быстро встал из-за стола молодой. - Мы посидим,
подождем.
Фомич вынес из чулана лавку и усадил обкомовцев.
Авдотья налила чашку жидкого гречневого супа и поставила в алюминиевой
тарелке очищенную, мелкую, как горох, картошку. Ребята бесцеремонно
осматривали гостей и только потом проходили к столу. Ели они молча, дружно
и быстро, как вперегонки играли. Вместо хлеба ели картошку, макали ее в
соль и отправляли в рот. Опустошив алюминиевую тарелку, выхлебав чашку
супа, они полезли на печь.
- А что ж вы им второе не подали? - спросил Авдотью солидный.
- Все тут было, - ответил Фомич. - В чашке, значит, первое, а в
люменевой тарелке второе.
- Мам, а что было на второе? - спросил от порога меньшой Шурка.
- На второе кресты, - ответила Авдотья.
- Перекрестись, да на боковую. Так, что ли? - солидный с улыбкой
смотрел на Фомича.
Фомич принял шутку:
- Да живот потуже подтяни.
- Кажется, вы уж и так на последнюю дырку затянулись, - сказал
солидный.
- Есть еще запас, есть, - отшучивался Фомич, похлопывая себя по животу.
Солидный вопросительно поглядел на молодого, а тот, еле заметно
подмигнув Фомичу, улыбаясь, сказал:
- А вы покажите-ка нам свои запасы. - И солидному: - Начнем с подпола,
Федор Иванович.
- Да, конечно. Посмотреть надо. - Солидный встал и начал
расстегиваться.
Фомич принял его тяжелое пальто и положил на кровать.
- Вы бы лучше повесили, - сказал солидный, с опаской поглядывая на
кровать, на ветхое лоскутное одеяло.
- Да у нас на вешалке шоболья-то больше, - сказал Фомич. - Как хотите!
Я повешу.
Но солидный, увидев на вешалке драную Фомичову фуфайку да обтрепанные
ребячьи пиджаки, поспешно остановил его:
- Нет-нет. Пусть там лежит. Я ведь ни о чем таком не подумал.
Востроносый, растягивая во все лицо подвижные смешливые губы,
похлопывал дружески хозяйку по плечу:
- Ничего, ничего. Уладится. - Свой полушубок он кинул рядом с пальто на
койку. - Айда в подпол! - Он сам открыл половицы и первым же спрыгнул. -
Посветить чего не найдется?
Фомич подал ему зажженную лампу.
- Ну как, Федор Иванович, спуститесь? - спрашивал он из подпола.
- Да, да. - На Федоре Ивановиче был хороший черный костюм и ботинки. Он
осторожно оперся о половицы. - Да тут глубоко! Без парашюта не обойдешься.
А ну-ка мне точку опоры!
- Сейчас табуретку поставлю. - Фомич подал им табуретку.
Федор Иванович спустился в подпол, и они с минуту оглядывали небольшую
кучу мелкой картошки.
- Это что у вас, расходная картошка? - спросил Федор Иванович.
- Вся тут, - ответил Фомич.
Они молча вылезли.
- Кладовая у вас есть?
- Нет.
- Это что ж, весь запас продуктов? - Федор Иванович ткнул рукой вниз.
- Вон еще кадка с капустой в сенях стоит.
Они вышли в сени.
- Как же вы живете? - спросил Федор Иванович растерянно.
- Вот так и живем, - ответил Фомич.
- Я же говорил вам - типичный перегиб, - сказал востроносый. -
Мотяковщина!
Федор Иванович как-то посерел, и лицо его вроде бы вытянулось. Не
сказав ни слова, он возвратился в избу, быстро оделся и попрощался с
хозяйкой, глядя себе под ноги:
- Извините за беспокойство. Постараемся помочь. А вы пройдемте с нами,
- сказал он Фомичу.
Возле бригадировой избы стоял "газик".
- Садитесь! - Федор Иванович пропустил Фомича на заднее сиденье вместе
с востроносым и приказал шоферу: - Посигналь!
На звук сигнала выбежал из дому Пашка Воронин. Федор Иванович кивнул
ему:
- Садитесь...
Пашка влез тоже на заднее сиденье, притиснулся к Фомичу, и поехали.
Свернули в Свистуново. Остановились возле правления.
- Пошли! - Федор Иванович вошел первым.
В правлении Гузенкова не оказалось. Лысый Корнеич высунулся из дверей
бухгалтерии и сказал услужливо:
- Посидите! Я сбегаю за Гузенковым. Мигом обернусь.
- Не надо! - остановил его Федор Иванович. - Вы кто здесь?
- Счетовод.
- И отлично! Вам Кузькин знаком?
- Так точно! - по-военному ответил Корнеич.
- Завтра Кузькину лошадь выделите. Он в райком поедет.
Корнеич передернул усами и с недоумением глядел то на приезжего
начальника, то на стоявшего за ним Пашку Воронина. Наконец осторожно
возразил:
- Я, конечно дело, передам Михаил Михайлычу. Только это, товарищ
начальник, лодырь. - И поспешил добавить: - Правление, значит, определило
его таким способом.
- А это что? - Федор Иванович показал справку. - Кто ее выдавал?
Правление?
Корнеич только глянул и рявкнул:
- Так точно! Я то есть. Но, позвольте сказать, товарищ начальник, эту
справку он взял обманом.
- Как обманом?
- Он у меня выпросил ее для райсобеса.
- Это не важно, для кого. Верно, что он выработал столько трудодней?
- Это уж точно! - Корнеич по-прежнему стоял навытяжку, и его тяжелые, в
крупных синих жилах кулаки доставали почти до колен.
- Так вот, завтра же дать Кузькину лошадь. А вы приезжайте в райком к
девяти часам, - обернулся он к Фомичу.
- Товарищ начальник, я лучше пешком пойду, - сказал Фомич.
- Почему?
- Боюсь, замерзну в дороге-то. Мороз вон какой. А моя одежка что твои
кружева - спереди дунет, сзади вылетит.
- Хорошо. Дайте ему с подводой и тулуп, - сказал Федор Иванович.
- Сделаем! - рявкнул Корнеич.
- А вы, - обернулся Федор Иванович к Пашке Воронину, - сегодня же
возвратите Кузькину велосипед. Он у вас где хранится?
- В сельсовете.
- Вот так. - Федор Иванович, не прощаясь, вышел из правления.
Фомич выбежал за ним.
- Садитесь! - сказал Фомичу Федор Иванович. - Подвезем вас до дому. Да
смотрите, завтра вовремя приезжайте. И непременно на лошади.
А поздно вечером Пашка Воронин привел велосипед; он оставил машину на
крыльце и постучал в окно. Когда Фомич вышел, его и след простыл.
Фомич лошадь все-таки не взял - хлопотно больно: надо идти в
Свистуново, глаза мозолить в правлении, потом отгонять ее туда же и топать
обратно пешком почти пять верст. Что за корысть? Кабы она на дворе стояла,
лошадь-то, или хотя бы в Прудках. А то сбегай в Свистуново туда и обратно
- ровно столько же в один конец и до Тиханова будет. И без тулупа нельзя
ехать - замерзнешь. А с тулупом еще больше хлопот: не занесешь его в
райком, и в санях оставить боязно. А ну-ка кто украдет? Тогда и вовсе не
расплатишься.
Утречком по морозцу он легкой рысцой трусил без передышки до Тиханова -
мороз подгонял лучше любого кнута.
"Чудная у нас жизнь пошла, - думал Фомич по дороге. - На все Прудки
оставили трех лошадей - одну Пашке Воронину, двух для фермы воду
подвозить. А мужики и бабы добирайся как знаешь. Ни тебе автобусов, ни
машин. В больницу захотел - иди сперва в Свистуново в правление, выпроси
лошадь, если дадут - поезжай. А куда-нибудь на станцию, или на базар, или
в район - и не проси. У Гузенкова своя машина, у Пашки лошадь и
мотоциклет, а у колхозника - шагалки. Бывало, свой автомобиль на дворе
стоял - запрягай и езжай, куда захочешь. Хоть по делу, хоть в гости. А то
и так просто по селу покататься, выпимши, к примеру, больно хорошо. И
ребятам повозиться с лошадью - одно удовольствие. Там в ночное сгонять, в
лес съездить. Красота! А теперь они, как бродяги, цельными днями без дела
по лугам слоняются. А ведь раньше в зимнюю пору последний человек пеш
ходил в Тиханово. Вон Зюзя-конокрад. Да и то, когда подфартит, и на чужом,
бывало, проедет..."
В Тихановском райкоме Живого встретила заведующая райсобесом Варвара
Цыплакова.
- Зайдем ко мне, Федор Фомич, - пригласила она любезно и поплыла
впереди, загораживая собой почти весь коридор.
Время было раннее, в райкоме - пусто.
Фомич удивлен был и ее вежливым обхождением, и таким неожиданным
приглашением. Обычно, когда пенсионеры собирались в райсобесе и чересчур
шумно толклись возле окошечка кассы, она громовым голосом кричала из
соседней комнаты на кассира:
- Егор, уйми своих иждивенцев! Не то всех вас выгоню на мороз.
А теперь она сама открывает перед Фомичом дверь - райсобес был рядом с
райкомом - и пропускает его впереди себя.
- Проходите, проходите, Федор Фомич.
Было всего лишь половина девятого, Фомич не торопился. Он сел поудобнее
на клеенчатый диван. "Уж коли ты вежливость несусветную проявляешь, -
подумал он, - то и я тебя отпотчую". Он достал кисет, свернул "козью
ножку" толщиной с большой палец и зачадил кольцами в сторону начальства
крепчайшим табачным дымом.
- Я давно еще хотела с тобой, товарищ Кузькин, все поговорить. Кх-а,
кх-а! Да ведь ты не заходишь. На дороге тебя не словишь. Кх-а, кх-а! Да
что у тебя за табак? Аж слезу вышибает.
- А ты нюхни, Варвара Петровна, своего, - сказал Фомич, подмигивая. - И
все пройдет. Клин клином вышибают. У тебя, чай, покрепче моего будет.
Варвара Петровна нюхала табак. Но эту свою слабость она скрывала от
посетителей.
- Да я ведь просто так, балуюсь иногда. Да уж ладно! За компанию,
пожалуй, нюхну. - Варвара Петровна, смущенно улыбаясь, достала из стола
большую круглую пудреницу с черным лебедем на крышке, насыпала оттуда на
большой палец щепоть нюхательного табаку и сунула сначала в одну ноздрю,
потом в другую. Потом она как-то тихо и тоненько запищала, закрыла глаза
ладонью, все больше выпячивая нижнюю губу, судорожно глотая воздух, и
вдруг как рявкнет! Фомич даже вздрогнул, поперхнулся дымом и тоже
закашлялся.
- А-а-апчхи! Чхи! Хи-и-и! Ой, батюшки мои! - говорила, улыбаясь и
вытирая слезы, вся красная, словно утреннее солнышко, Варвара Петровна.
- Кха! Кх-а! Кх-и-и! Черт те подери! - выругался Фомич, сморкаясь и
вытирая слезы за компанию с Варварой Петровной.
- Ах, грех мне с вами, Федор Фомич! - Варвара Петровна спрятала наконец
пудреницу с лебедем и сразу приступила к делу: - Ведешь ты себя прямо
гордецом, товарищ Кузькин. Ведь нуждаешься?
- Да как сказать, - уклончиво ответил Фомич, - с какой стороны то
есть...
- В том-то и дело. Нет чтобы зайти ко мне, поговорить, заявление
написать. А то приходится все за вас делать. Ведь я одна, а вас,
пенсионеров, не перечтешь.
- Мы на тебя не в обиде, - на всякий случай ввернул Фомич.
- То-то и оно-то. Сказано - стучащему да откроется. А вас надо мордой
тыкать в дверь, как кутят. Сами-то небось не подойдете. Да уж ладно. Чего
там манежить! - Варвара Петровна открыла серую папку, взяла сверху деньги
и протянула Живому. - Здесь пятьсот рублей. Бери! Единовременное пособие.
И вот тут в ведомости распишись.
Фомич взял деньги и стал медленно пересчитывать их. Пока он считал
деньги, мысли его лихорадочно работали: "Кабы мне тут не продешевить?
Ежели она вписала эти пятьсот рублей в ведомость, то они никуда от меня не
уйдут. Но брать ли их сейчас - вот вопрос. Я ее не просил об этом. Значит,
начальство нажало... И что ж получится? Не успели еще мое дело разобрать,
а я уже пятьсот рублей взял. Значит, все подумают, что я эту кашу заварил
из-за денег. Э-э, нет! Так не пойдет..."
Фомич аккуратно сложил деньги, пристукнул пачкой по ладони:
- Да, верно. Тут пятьсот рублей. - И положил их обратно на стол.
- Это тебе. Пособие, говорю. Бери и расписывайся. - Варвара Петровна,
улыбаясь, протягивала ведомость.
- Как же я их возьму? Я не писал, не хлопотал. И вот тебе раз! Бери
деньги! Какие деньги? Откуда?
- Я ж тебе говорю - помощь, пособие!
- Пособие обсудить надо. Вот если на бюро райкома решат, тогда другое
дело. - Фомич направился к двери и у порога сказал, обернувшись: - А за
вашу заботу, Варвара Петровна, спасибо!
Оторопевшая Варвара Петровна только глазами хлопала.
В райкоме в комнате дежурного уже толпился народ. Вчерашнего Фомичова
гостя - востроносого, в черном полушубке - окружили несколько
председателей колхозов, среди которых был и Гузенков.
- Товарищ Крылышкин, а в наш район будут направлять тридцатитысячников?
- спрашивали востроносого.
- Бюро еще не собиралось. Но, по-моему, будут.
- В какие колхозы?
- Кого, товарищ Крылышкин?
- Этого я не могу сказать.
- А вы сами не думаете в колхоз?
- Не думать надо, а решаться, - ответил востроносый.
- Во-во! Думает знаешь кто? Гы, гы...
- Товарищ Крылышкин, давайте ко мне! Нам зоотехник нужен позарез.
- Голова! Он вместо тебя сядет... Столкнет!
- А я подвинусь. На одном стуле усидим.
- С тобой усидишь! У тебя сиделка-то шире кресла. Ха, ха!
- Федор Иванович идет! - крикнул от стола дежурный, и шумный кружок
председателей мигом рассыпался и затих.
По лестнице тяжело поднимался Федор Иванович. Шапку он держал в руках,
и только теперь Живой заметил - сквозь редкие зализанные волосы у Федора
Ивановича просвечивала большая розовая лысина. Рядом с ним шел Демин, а
сзади в своем военном френче и в сапогах твердо печатал шаги Мотяков.
Выражение лица у него было такое, с каким начальник караула обходит посты:
кто бы ни взглянул на него сейчас, сразу понял бы - все эти шумные
председатели приумолкли при появлении его, Мотякова, а не какого-нибудь
Федора Ивановича.
- Здравствуйте, Федор Иванович! - между тем раздалось со всех сторон.
И Федор Иванович любезно отвечал всем:
- Здравствуйте, товарищи, здравствуйте! - и улыбался при этом.
Глядя на него, все вокруг тоже улыбались, и Фомич, сам не зная почему,
тоже улыбался.
- Здравствуйте, товарищ Кузькин! - Федор Иванович протянул руку Живому,
и Фомич безо всякой робости пожал эту мягкую, теплую руку.
- На лошади приехали? - спросил Федор Иванович.
- Никак нет! - ответил Живой, как вчерашний Корнеич, вытягиваясь по
стойке "смирно".
- Почему? Не дали? - Федор Иванович строго посмотрел на Гузенкова.
- Холодно, Федор Иванович, - ответил Фомич, впервые называя по
имени-отчеству вчерашнего гостя.
- А тулуп?
- Так ведь тулуп в райком не внесешь. А в санях оставишь - сопрут.
Тогда Гузенков с меня и третью шкуру спустит. Две-то Мотяков спустил.
Федор Иванович рассмеялся, его дружно поддержали остальные.
- Мотяков, вот так показали тебе кузькину мать, - сквозь смех говорил
Федор Иванович. - Ты сапоги-то свои сшил случаем не из шкуры Кузькина?
- Его шкура на кирзовые сапоги и то не годится, - мрачно сострил
Мотяков, а сам так поглядел на Живого, будто хотел сказать: "Ужо погоди, я
тебе покажу такую кузькину мать, что слезами красными обольешься".
Федор Иванович вынул из кармана бумагу и показал ее Мотякову:
- Кто писал это твердое задание?
- Тимошкин, - по-солдатски ответил Мотяков.
- А кто подписывал?
Мотяков с минуту разглядывал свою подпись и выдавил наконец:
- Я.
- Так вот за это твердое задание мы с тебя штаны спустим, - и деловым
тоном приказал Демину, кинув на Живого: - Сперва решим с ним.
- Проходите, товарищ Кузькин!
Демин пропустил Фомича в свой кабинет.
Народу ввалилось много, все расселись вдоль стен. "Как в шеренгу
вытянулись", - подумал Живой. Ему приказали остаться у торца длинного
стола, покрытого зеленым сукном. На противоположном конце на секретарское
кресло сел Федор Иванович, рядом с ним - Демин. Мотяков теперь пристроился
на отшибе, и Фомич глядел на него как бы с вызовом даже.
- Ну, докладывайте, Гузенков, что у вас с Кузькиным? - сказал Федор
Иванович.
Михаил Михайлович шумно откашлялся и, не сходя с места, стоя, сказал:
- Исключили мы его как протчего элемента... Потому что не работал.
- Как не работал? А восемьсот сорок трудодней за что ему начислили? -
спросил Федор Иванович.
- Так это он на сшибачках был, - ответит Гузенков.
- Вы что там, в колхозе, в городки играете? Какие еще такие сшибачки? -
повысил голос Федор Иванович.
- Ну, вроде за экспедитора он был. Где мешкотару достать какую, лес
отгрузить. Или там сбрую, запчасти купить, - сбивчиво отвечал Гузенков. -
Вот за это и писали. Много написали. Недоглядел.
- Он что же, плохо работал? Не умел достать? - спросил Федор Иванович.
- Насчет этого, чтоб достать чего, он оборотистый.
- Та-ак! А что вы требовали, Кузькин? - посмотрел на Живого Федор
Иванович.
- Поскольку не обеспечили мою семью питанием в колхозе, просил я
паспорт. Чтоб, значит, на стороне устроиться. За деньги работать то есть.
- Понятно! А вы что? - спросил Федор Иванович Гузенкова.
- Отказали... поскольку нельзя. А за невыход на работу исключили из
колхоза.
- Он вам нужен в колхозе или нет?
- Если не работает, зачем нам такой тунеядец?
- Эх вы, председатель! Такого человека выбрасывать. Сами говорите, все
добывал он для колхоза. И честный, видать. Иной половину вашего оборота
прикарманил бы. И жил бы - кум королю, сват министру. Ведь при деньгах
был! А у этого изба, как у той бабы-яги, что на болоте живет, - свинья
рылом разворотит. Дети разуты-раздеты. Самому есть нечего. А колхоз чем
ему помог? Ты сам-то хоть бывал у него дома?
Гузенков сделался кумачовым и выдавил наконец:
- Не был.
- Видали, какой фон-барон! Некогда, поди? Или авторитет свой
председательский уронить боишься? Я вот из области нашел время - заходил к
нему. А ты нет... Как это можно понять?
Гузенков, пламенея всем своим объемистым лицом, тягостно молчал.
- Ты сколько получаешь пенсии по инвалидности? - спросил Фомича Федор
Иванович.
- Сто двадцать рублей.
- Да, не разживешься.
- Райсобес давал ему в помощь пятьсот рублей... так отказался! -
заявил, усмехаясь, Мотяков. - Видать, мало?
- Как отказался? Почему? - спросил Федор Иванович.
- Такая помощь нужна тем инвалидам, которые на карачках ползают. А у
меня руки, ноги имеются. Я прошу работу, чтобы с зарплатой. И потом, чудно
вы пособие выдаете, - Фомич обернулся к Мотякову. - За двадцать минут до
бюро заманили меня в райсобес и суют деньги. На, мол, успокойся! Я что,
нищий, что ли?
- Вон оно что! - протянул с усмешкой Федор Иванович. - А вы народ,
Мотяков, оперативный. Вот что! - стукнул он карандашом по столу. - Хитрить
нечего. Не смогли удержать Кузькина в колхозе. Отпустить! А вам, Гузенков,
и вам, Мотяков, впишем по выговору. Дабы впредь разбазаривать колхозные
кадры неповадно было. Заботиться о людях надо. Жизнь улучшать. Пора
отвыкать от старых методов - с кулаком да с палкой. Вы вон у кого учитесь
с кадрами работать, - он кивнул в сторону Пети Долгого, - у Петра
Ермолаевича.
- Звонарев тоже хорош, - сказал Мотяков. - Кукурузу отказался на лугах
сеять.
- Почему? - спросил Федор Иванович.
- Места низкие - вымокает, - ответил Петя Долгий.
- У тебя вымокает, а у Гузенкова нет? - спросил Мотяков.
- Наоборот - у Гузенкова вымокает, а я не сеял.
- Вы что же, Мотяков, норму Звонарева Гузенкову передали? По кукурузе?
- спросил, улыбаясь, Федор Иванович.
- Вроде того... А он у Гузенкова кадры переманывает.
- Ого!.. Смотри, Гузенков, распустишь колхоз - сам пойдешь рядовым
работать. Не то к Звонареву в бригадиры.
- В бригадирах не нуждаемся, - отозвался Звонарев. - Вот дояром могу
взять.
Все так и грохнули, а Гузенков напыжился и смиренно потупил взор.
- Ну, хватит! Давайте решать с Кузькиным. Куда его устраивать? - сказал
Федор Иванович, вытирая проступившие от смеха слезы.
- Дадим ему паспорт, пусть едет в город, - сказал Демин.
- Ехать не могу, - ответил Фомич.
- Почему?
- По причине отсутствия всякого подъема.
- Это что еще за прудковская политэкономия? - спросил Федор Иванович.
- Это не политэкономия, а тоска зеленая. У меня пять человек детей, да
один еще в армии. А богатства мои сами видели. Спрашивается, смогу я
подняться с такой оравой?
- Настрогал этих детей косой десяток, - пробурчал Мотяков.
- Дак ведь бог создал человека, а рогов на строгалку не посадил. Вот я
и строгаю, - живо возразил Фомич.
Федор Иванович опять громко захохотал, за ним все остальные.
- А ты, Кузькин, перец! Тебя бы в денщики к старому генералу...
Анекдоты рассказывать.
- Так у нас в Прудках живет один полковник в отставке. Да он вроде бы
занят. Там Гузенков и днюет, и ночует, - сказал Живой.
И все снова захохотали.
- Ну ладно, хватит! - сказал Федор Иванович, вынимая платок и утираясь.
- Решайте, решайте! Быстрее.
- Может быть, на пресспункте устроим его охранником? - спросил Мотяков
Демина.
- Но там же есть Елкин, - сказал кто-то. - Бреховский.
- Его убирать надо, - мрачно сказал Мотяков. - Родственники за границей
объявились.
- Какие еще родственники? - спросил Демин.
- Сын. В Америке оказался. А он уж и поминки по нему справил.
- С этим торопиться не следует, - сказал Демин.
- Я возьму его к себе, - поднялся худой и нескладный Звонарев,
председатель соседнего с Прудками заречного колхоза. - Мне как раз нужен
на зиму лесник, заготовленный лес охранять. Плата деньгами и хлебом.
- Пойдете? - спросил Живого Федор Иванович.
- Пойду. Только пусть Гузенков даст мне отпускную, справку выпишет. А я
паспорт получу.
- Подожди там. После совещания сделаем, - сказал Гузенков.
Совещание затянулось до самого вечера. И когда Фомич пришел наконец с
долгожданной отпускной справкой, его встретила в сенях сияющая Авдотья:
- Иди-ка, Федя, иди в избу!
Посреди избы при ослепительно ярком, как показалось Фомичу,
электрическом свете лежали вповалку два мешка муки и три мешка картошки, а
поверху на этих мешках еще два узла. Фомич потрогал мешки и определил на
ощупь, что мука была сухая, а картошка крупная. Потом он развязал узлы и
по-хозяйски осмотрел вещи: всего было три детские фуфайки, три серые
школьные гимнастерки, три пары ботинок на резиновой подошве и три
новенькие серые школьные фуражки.
- А это уж ни к чему! - взял он фуражки. - По весне-то можно и без них
обойтись. Лучше бы шапки положили.
До самого половодья Фомич жил без заботы; муки хватило почти на всю
зиму, картошки он подкупил, так что и на семена осталось. Авдотья даже
поросенка завела. Фомич справил детишкам и себе валенки, полушубок купил,
малахай собачий. В лес ходил с ружьем, как часовой на пост.
Как-то в марте его окликнул с завалинки дед Филат - на солнышке грелся:
- Федька, никак, ты? Подь сюда!
Фомич подошел, поздоровались.
- А я гляжу, что за бурлак идет? Иль кто со стороны приехал? - Дед
Филат прищуркой смотрел на Фомича. - Ишь ты как разоделся.
- Я теперь вольный казак... вроде лесничего, - похвастался Живой.
- Слыхал, слыхал. - Дед Филат поймал его за полу рыжего полушубка,
помял пальцами овчину. - Мягкий. Казенный, поди?
- Сам справил. А ты как живешь, дядь Филат?
- Да ничего. Пензию вот хлопочу. Намедни в Свистуново ходил, в
сельсовет. Председатель говорит: "Уходи из колхоза. Тады мы тебя как
беспризорного оформим. По восемьдесят пять рублев в месяц". Хочу уйтить из
колх
...Закладка в соц.сетях
