Жанр: Драма
Нагие и мертвые
...охотными живыми существами.
Галлахер чувствует, как пробуждается в весенней ночи земля, вдыхает
сладкий, успокаивающий воздух. Ночное небо
усыпано звездами.
"Господи, как прекрасно", - думает он. В голове его мелькают, сменяя друг
друга, какие-то неясные мысли. Он глубоко
вздыхает.
"Действительно прекрасно. Жаль, что нет женщины, с которой бы можно было
обо всем поговорить. Нет, я должен чегото
добиться в этой жизни".
Галлахер охвачен благоговейным трепетом. "Такие ночи, как эта, заставляют
поверить в бога даже самых закосневших в
неверии безбожников. Господи, как это прекрасно! Такая красота позволяет
надеяться, что все будет хорошо".
Галлахер сидит, поглощенный тьмой. "Я не такой, как другие.
Во мне что-то есть такое... - думает он и снова вздыхает. Он пытается
ухватить свою мысль, как рыбу, голыми руками. -
Господи..."
- Рой, с тобой все в порядке! Мы собираемся предложить тебе одно дельце.
Оно как будто специально для тебя... Есть у
нас одна небольшая группа, и ты будешь работать с ними. Называть имена не будем.
- Макнамара делает многозначительный
жест рукой. - Ну, есть два босса, они работают против международного заговора,
знаешь, того самого, что задумали богатые
жиды, чтобы устроить у нас коммунизм...
Теперь Галлахеру платят десять долларов в неделю, хотя работает он только
по вечерам. Кабинет на чердаке
двухэтажного домика. Письменный стол, комната завалена листовками и журналами,
связанными в пачки. Позади стола -
большое знамя с крестом и переплетенными буквами "О" и "X".
- "Объединенные христиане" - вот как называется наша организация, Галлахер.
Мы - объединенные христиане,
понимаешь, мы должны сорвать этот чертов заговор. Если наша страна в чем-нибудь
и нуждается, так это в небольшом
кровопускании. Ты боишься крови? - спрашивает Роя сидящий за столом здоровенный
парень. У него выцветшие бледносерые,
словно тусклое оконное стекло, глаза. - Нам нужно мобилизоваться и
подготовиться, эти евреи пытаются втянуть нас
в войну, но мы их прижмем. Сам знаешь, они расхватали всю работу, и виноваты в
этом мы сами, у нас нет никаких шансов,
они занимают все высокие должности, но ничего, и у нас есть, где надо, свои
люди.
Галлахер продает журналы на перекрестках. "Читайте о крупном иностранном
заговоре! Покупайте журнал отца Килиана,
и вы узнаете правду!" Он ходит на тайные сборища, час в неделю тренируется в
спортклубе, учится стрелять из винтовки.
- Единственное, что я хочу знать, это когда же мы начнем, - говорит он. -
Хочу, чтобы началось настоящее дело.
- Спокойнее, Галлахер, дай срок, вот подготовим все как следует и тогда
сможем выступить открыто. Мы должны вывести
нашу страну на правильный путь. Пойдешь с нами сейчас, потом не пожалеешь...
- О'кей! (По ночам ему порой не спится, одолевают тяжелые эротические сны;
дает знать резкая боль где-то в
груди.) Боюсь, что я свихнусь, если мы... если мы не начнем в ближайшее
время.
Но...
У Галлахера наконец появляется подружка.
- Знаешь, - говорит Галлахер Мэри, - ты отличная девчонка. Я... Я так люблю
разговаривать с тобой.
- Какая ночь, Рой! - восхищается Мэри, вглядываясь в сгустившуюся над
пляжем тьму, туда, где светится огнями
Бостонская гавань. Огни мерцают в облачном небе, словно звезды. Мэри набирает
горсть песка, сыплет его на свои туфли. В
ярком свете костра ее волосы кажутся золотистыми, а худое длинное лицо,
веснушчатое и грустное, - приятным, почти
хорошеньким.
- Хочешь, я поджарю тебе сосиску? - спрашивает Рой.
- Давай просто поговорим.
В разных уголках пляжа уединились ушедшие от костра парочки, вместе с
которыми приехали сюда и они. Какая-то
девчонка вскрикивает в притворном испуге. Галлахер резко поворачивается на шум.
- Да, ночь роскошная, - повторяет Рой.
"Интересно, могла бы она пойти на это сейчас, здесь? - думает он и внезапно
смущается. ("Она не такая, как эти, ей это не
понравится, она чистенькая, славная, верующая девочка".) Он чувствует стыд за
свои мысли.
- Мне хотелось бы о многом с тобой поговорить, - продолжает он вслух.
- Пожалуйста, Рой.
- Понимаешь, мы встречаемся уже месяца два... Что ты обо мне думаешь? -
Сказав это, он вспыхивает от смущения, ему
стыдно своего желания переспать с ней. (Хихиканье на пляже становится громче.) -
Я хочу сказать, нравлюсь ли я тебе?
- По-моему, ты действительно славный, Рой. Ты - джентльмен, ты не такой
грубый, как другие ребята.
- Да-а? - разочарованно тянет Галлахер. В ее словах есть что-то унижающее
его и в то же время приятное. "Да, но у меня
другое на уме", - думает он.
- Мне кажется, ты всегда о чем-то думаешь, но понимаешь, Рой, я никогда не
знаю - о чем. А мне хотелось бы знать,
потому, что ты отличаешься от других.
- Чем?
- Ну... ты скромный, то есть я не то хотела сказать, просто ты хороший.
- Гм... послушала бы ты, как я разговариваю с ребятами, - говорит,
улыбаясь, Галлахер. Оба смеются.
- О, я уверена, что с ними ты точно такой же, ты не можешь быть другим. -
Ее рука случайно касается колена Галлахера,
но, смутившись, она тотчас же отдергивает ее. - Мне только хотелось, чтобы ты
чаще ходил в церковь.
- Я в общем хожу регулярно.
- А что тебя беспокоит? Ведь тебя что-то беспокоит? Ты такой таинственный.
- Да? - Галлахер польщен.
- Ты всегда кажешься очень сердитым. Мой отец недавно заговорил о тебе, он
сказал, что ты состоишь в организации
объединенных христиан. Я ничего не понимаю в политике, но знаю одного парня из
этой организации - Джекки Иванса. Он
ужасный человек.
- Гм... Все зависит от клуба... Знаешь... Они меня испытывают. Но в этом
нет ничего такого...
- Мне бы не хотелось, чтобы ты попал в беду.
- А почему?
Мэри смотрит на него. В ее глазах покорность и покой. На этот раз она уже
намеренно, а не случайно касается его руки.
- Ты знаешь почему, Рой, - тихо говорит она.
В горле застревает какой-то комок. Когда он слышит, как та девчонка на
пляже снова хихикает, его охватывает трепетная
дрожь.
- Здесь, в Сити-Пойнт, можно отлично провести время, - замечает он,
вспоминая о мучительных эротических снах. - Вот
что я скажу тебе, Мэри, если я был бы твердо уверен в тебе, - его голос крепнет
от сознания самоотречения, - я не проводил
бы с ними столько времени. Ты же знаешь, что мне хотелось бы тогда видеть тебя
чаще.
- В самом деле?
Галлахер прислушивается к шуршанию набегающих на песок волн.
- Я люблю тебя, Мэри, - неожиданно говорит он твердым голосом, несмотря на
некоторую тревогу, оттого что
неопределенности настает конец.
- Я думаю, что тоже люблю тебя, Рой...
- Да? - Он целует Мори сначала нежно, потом с жаром, но какая-то частичка
его души не участвует в происходящем,
оставаясь холодной. - О, конечно же, я люблю тебя, детка! - говорит он сипло,
пытаясь подавить смятение. И отводит глаза в
сторону.
- Сити-Пойнт, здесь так прекрасно! - говорит Мэри.
В темноте они не видят разбросанною мусора, водорослей и плавника.
- Да, здесь хорошо, - соглашается Галлахер.
- А вот и Рой! Как твои дела Женатик? Как тебе живется с твоей красоткой?
- О'кей. - Галлахер дрожит от холода. Унылый сентябрьский рассвет еще
только занимается над серыми каменными
мостовыми и неряшливыми деревянными домишками. - Господи, ну и холод. Хоть бы
скорее начинались эти проклятые
выборы.
- Я рад, что мы встретились сегодня, Рой. Мы так и думали, что у тебя все в
порядке, но все же недоумевали, почему ты
долго не показываешься.
- А ну их к черту! Я покончил с этими христианами, - бормочет Галлахер. - Я
думаю, ребята теперь не очень-то хотят меня
видеть.
- - Да? Но тебе надо было бы сказать им об этом. Между нами - клуб
собирается отстать от них на время, начали давить
сверху, на уровне штата, как я слышал. Придерживаться клуба всегда выгодно,
здесь уж никогда не ошибешься. Держу пари,
не свяжись ты с этими христианами, быть бы тебе старшиной клуба на сегодняшних
выборах. Надеюсь, ты не обиделся, Рой?
- Нет. - В действительности Галлахер обижен: опять оказался ни с чем. -
Бьюсь об заклад, что объединенных христиан
подкармливали пробравшиеся в партию богатые евреи.
- Очень может быть.
- Жена настаивала, чтобы я порвал с ними.
- Как она поживает?
- Хорошо, - отвечает Галлахер. (Он представляет, как она спит сейчас,
слышит ее громкий, прямо-таки мужской храп.)
- Значит, семейная жизнь идет отлично? А где ты сейчас работаешь?
- Устроился шофером, вожу грузовик. Как и мой старик...
"Мэри купила кружевную скатерть на стол", - вспоминает он.
- Слушай, эти красные выдвигают Макджилиса, ну, знаешь, того черного
ирландца, если он только когда-нибудь был
ирландцем. Представь себе, парень отрекся от своей религии. Он, правда, не
очень-то беспокоит наших на первичных
выборах. А вот в этом округе есть кучка членов профсоюза, и Макнамара сказал,
чтобы мы хорошо себя показали в этом
районе, чтобы они не перетащили на свою сторону еще больше избирателей.
- Привлечем подставных избирателей, что ли? - спрашивает Галлахер.
- Это само собой, но у меня есть одна маленькая идейка.
Его собеседник достает из бумажного мешка несколько бутылок кетчупа и
начинает поливать соусом тротуар.
- Что ты делаешь?
- О, это остроумнейшая штука. Это дело поможет нам добиться своего.
Понимаешь, это очень хорошая мысль: стой здесь
и раздавай листовки, призывающие голосовать за Хейни, а заодно скажешь пару
слов. Так мы не промахнемся.
- Неплохо придумано. ("Почему мне не пришло это в голову?")
Твоя идея?
- Целиком. Когда я рассказал о ней Маку, он просто обалдел.
Позвонил в полицию сержанту Нолану и попросил выделить на избирательный
участок двух полицейских, которые не
будут нам мешать.
Галлахер стоит у лужи кетчупа. Как только на участке появляются первые
избиратели, он разражается речью:
- Смотрите, смотрите, что делается! Это кровь! Вот что случается с честными
американцами, когда они пытаются
голосовать против красного. Их избивают иностранцы, поддерживающие Макджилиса.
Это работа Макджилиса. Кровь!
Человеческая кровь!..
Поток избирателей на время редеет. Галлахер рассматривает лужу кетчупа,
который кажется ему слишком красным. Он
посыпает лужу пылью. "Вкалываешь, вкалываешь, а у какого-нибудь умника
появляется хорошая идейка, и все заслуги его.
Эти проклятые красные. Из-за них все мои несчастья".
- Смотрите, смотрите! - снова кричит он подходящим избирателям.
- Куда ты собрался, Рой? - спрашивает Мэри. Ее любопытство злит Галлахера.
Он поворачивается в дверях и кивает
головой.
- Просто пройтись...
Мэри разрезает картофелину пополам и кладет в рот большой кусок. Кусочки
вареного картофеля прилипают к ее губам.
Это раздражает Галлахера.
- Почему ты всегда ешь картошку? - спрашивает он.
- У нас есть мясо, Рой, - отвечает Мэри.
- Знаю, - произносит Галлахер.
У него в голове целая куча вопросов. Он хочет спросить жену, почему она
никогда не ест вместе с ним, а всегда сначала
кормит его. И еще он хочет сказать ей, что ему не нравится, когда она
расспрашивает, куда он идет.
- Уж не идешь ли ты на собрание объединенных христиан? - спрашивает она.
- А тебе какое дело! - раздраженно отвечает Галлахер. ("Почему она всегда
расхаживает дома в комбинации?")
- Наживешь ты там себе неприятностей, Рой. Не нравятся мне эти люди, они
испортят тебе отношения с клубом. Ты же
знаешь, сейчас идет война, и клуб совсем порвал с объединенными христианами.
- Ничего опасного здесь нет, - обрывает он Мэри, - оставь ты меня в покое,
черт возьми!
- Не ругайся, Рой.
Галлахер хлопает дверью и уходит. Падает редкий снег, под подошвами хрустит
подернувший лужицы лед. Галлахер
чихает. "Мужчине надо иногда выбираться ил дому и... и позволять себе кое-что. У
меня ведь есть кой-какие идеалы, за
которые надо бороться в организации, а она пытается меня удержать. Когда-нибудь
все-таки я проберусь наверх", - думает
он.
Воздух в зале теплый, от калориферов пахнет металлом, воняет высыхающей
мокрой одеждой. Бросив на пыльный пол
окурок, Галлахер растирает его ногой.
- Пусть мы вступили в войну, - говорит оратор, - мы должны сражаться за
свою страну, но не следует забывать наших
личных врагов. - Оратор ударяет кулаком по столу, покрытому флагом с крестом. -
Чуждые элементы, вот от кого нам надо
избавиться. Мы должны покончить с силами, которые вступают в заговор с целью
захватить власть в стране.
(Одобрительный рев сотни мужчин, сидящих на складных стульях.) Мы должны
сплотиться, в противном случае нашим
женщинам грозит насилие.
- Вот это да! - произносит сосед Галлахера.
- Да, Уот прав, - поддакивает Галлахер. Он чувствует, как в нем закипает
ярость.
- Кто отобрал у нас работу? Кто пытается залезть на ваших жен, дочерей и
даже матерей? Эти люди ни перед чем не
останавливаются. Кто подминает вас под себя только потому, что вы не красный и
не еврей, потому, что вы не желаете
кланяться перед каждым, кто не чтит имя божия, для которого нет ничего святого?
- Перебить их всех! - взвизгивает Галлахер. От возбуждения его трясет.
- Вот именно! Мы хотим очистить от них страну. После войны создадим
настоящую организацию. Вот у меня есть
телеграммы от наших соотечественников, патриотов и друзей - все они
придерживаются тех же взглядов, что и мы. Ребята,
вы все в выгодном положении. Те, кто уйдет в армию, должны научиться владеть
оружием, чтобы потом... Я думаю, вы
поняли, что я хочу сказать. Мы отнюдь не побеждены, нас становится все больше и
больше.
После собрания Галлахер отправляется в бар. В горле першит, и весь он в
каком-то болезненном напряжении.
Понемногу ярость растворяется в выпитом пиве, он делается угрюмым, ему
обидно.
~- Они всегда надувают нас в последнюю минуту, - говорит Галлахер сидящему
рядом мужчине, вместе с которым вышел
с собрания.
- Заговор, - уверенно заявляет тот.
- Конечно заговор, и во всем виноваты эти проклятые ублюдки.
Но им не удастся сломить меня, я еще добьюсь своего.
По пути домой Галлахер поскользнулся и упал в лужу. Штанина намокает от
низа до самого бедра.
- А-а, чтоб тебя!.. - смачно ругается он. - Люди пропадают изза этих
заговоров... но я-то не дамся, меня не проведешь.
Шатаясь, Галлахер вваливается домой, сбрасывает пальто. Он замерз,
беспрерывно чихает и ругается.
Заснувшая в кресле Мэри просыпается, изумленно смотрит на него.
- Ты весь мокрый! - восклицает она.
- И это все, что ты можешь сказать?
- Рой, всякий раз ты возвращаешься в таком виде.
- Ты все хочешь, чтобы я сидел дома. Единственное, что теоя интересует, так
это проклятые деньги, которые я приношу в
дом. Ну хорошо же, я достану столько денег, сколько тебе хочется.
- Рой, не говори со мной так, - умоляет она, ее губы дрожат.
- Давай, давай, реви. Ты это умеешь. Я ложусь спать. Иди сюда.
- Рой, я не обижаюсь на тебя. Но я не понимаю, что с тобой происходит, в
тебе что-то такое, чего я никак не могу понять.
Чего ты от меня хочешь?
- Оставь меня в покое.
- Рой, ты мокрый, сними брюки, дорогой. Зачем ты пьешь? Ты всегда
становишься злым, когда выпьешь. Я молюсь за
тебя, честное слово молюсь, Рой.
- Я сказал - оставь меня в покое.
Некоторое время Галлахер сидит один, тупо уставившись на кружевную
скатерть.
- А-а-а... не знаю, не знаю, - бормочет он.-Что же делать? Что мне остается
делать? Завтра опять вкалывать...
(Он будет защищать свою даму в платье, пахнущем лавандой...)
Галлахер засыпает в кресле. Утром он чувствует, что простудился.
10.
Галлахер все еще был в оцепенении. В дни, последовавшие за сообщением о
смерти Мэри, он неистово работал на дороге,
непрестанно копая лопатой кюветы или срубая дерево за деревом, когда приходилось
укладывать бревенчатый настил. Во
время перекуров, которые объявлялись каждый час, он редко прекращал работу, а по
вечерам обычно съедал свой ужин в
одиночестве, а затем нырял под одеяло и, поджав ноги к подбородку, засыпал,
сраженный усталостью. Уилсон часто замечал
среди ночи, как Галлахера трясла лихорадка, и набрасывал на него свое одеяло.
Внешне Галлахер не проявлял своего горя,
хотя сильно похудел, а его глаза и веки припухли, как после долгой пьянки или
игры в покер в течение двух суток подряд.
Солдаты пытались проявить участие к нему. То, что с ним случилось, внесло
какое-то разнообразие в их монотонную
жизнь на прокладке дороги. Они выражали ему молчаливое сочувствие; если он
оказывался поблизости, говорили
вполголоса. А кончалось тем, что, когда он садился рядом, они чувствовали себя
просто-напросто не в своей тарелке и
раздражались, потому что вынуждены были сдерживаться в выражениях. Одним словом,
его присутствие стало вызывать у
всех неловкость. Однажды ночью, стоя в карауле и размышляя о Галлахере, Ред
почувствовал какие-то укоры совести.
"Тяжело все это, но изменить ничего невозможно, - подумал он, всматриваясь в
темноту. - Впрочем, что я-то пекусь, - пожал
он плечами, - это дело Галлахера, а мне наплевать на все".
Почта продолжала поступать почти ежедневно, и при этом случилась ужасная
вещь: Галлахеру продолжали поступать
письма от жены. Первое пришло через несколько дней после того, как отец Лири
сообщил ему о ее смерти; оно было
отправлено почти за месяц до этого события. Уилсон, получивший в этот вечер
письма для всего взвода, начал размышлять:
отдать или не отдавать письмо Галлахеру.
- Оно ведь очень расстроит его, - сказал он Крофту.
Крофт пожал плечами:
- Трудно сказать. Может быть, наоборот. - Крофту было любопытно посмотреть,
что произойдет. Уилсон решил отдать
письмо Галлахеру.
- Тут какое-то письмо для тебя, - сказал он как бы между прочим.
Почувствовав замешательство, он отвернулся.
Взглянув на конверт, Галлахер побелел как полотно.
- Это не мне, - пробормотал он, - здесь какая-то ошибка.
- Это тебе письмо, друг, - настаивал Уилсон, положив руку на плечо
Галлахера, но тот стряхнул ее. - Что же мне,
выбросить его? - не унимался Уилсон.
Галлахер взглянул на дату на конверте и вздрогнул.
- Нет, дай его мне, - решительно заявил он.
Он отошел в сторону и вскрыл конверт. Слова показались ему неразборчивыми,
и он не смог прочесть ни строчки.
Его охватила дрожь. "Святые Мария, Иосиф и Иисус", - пробормотал он едва
слышно. Наконец он смог сосредоточиться
на нескольких строчках, и их смысл проник в его сознание: "Я все беспокоюсь о
тебе, Рой, тебя всегда все так раздражает, я
молюсь за тебя каждую ночь. Я так люблю тебя и все время думаю о ребенке, только
иногда мне не верится, что он родится
так скоро. Доктор говорит, что осталось всего три недели". Галлахер сложил
письмо и, ничего не видя вокруг, шагнул
вперед.
- О, Христос Спаситель! - сказал он громко. Его снова охватила дрожь.
Галлахер не мог смириться со смертью Мэри. По ночам, стоя в карауле, он
ловил себя на мысли о возвращении,
представлял, как Мэри встретит его. Его охватывало глубокое отчаяние, он
механически повторял: "Она умерла, она
умерла", но сам все еще не верил в это. Он доводил себя до исступления.
Теперь, когда письма от Мэри приходили через каждые несколько дней, ему
начинало казаться, что она жива. Если ктонибудь
спрашивал его о жене, он отвечал, что она умерла, но сам всегда думай о
ней как о живой. Когда пришло письмо, в
котором она писала, что ожидает ребенка через десять дней, Галлахер начал
отсчитывать дни от даты получения письма.
Если она писала, что навестила свою мать накануне, он думал: "Это было вчера,
примерно в то время, когда нам выдавали
жратву". Многие месяцы он следил за ее жизнью только по письмам, и это стало
слишком сильной привычкой, чтобы сразу
перестать следовать ей. Он начинал чувствовать себя счастливым, ожидая ее писем,
а вечером, ложась спать, думал о них.
Однако через несколько дней наступила ужасающая развязка.
Дата родов неумолимо приближалась, и в конце концов должно было прийти
последнее письмо. Она должна будет
умереть. Больше от нее ничего не придет. Больше она не сообщит ни слова.
Галлахер то впадал в отчаяние, то отказывался
верить в происшедшее; временами он был совершенно убежден, что она жива. Беседа
с капелланом представлялась
обрывком сна. Временами, когда писем от Мэри не было по нескольку дней, она
становилась для него далекой, и он начинал
сознавать, что больше никогда не увидит ее. Однако большей частью он суеверно
ждал писем и верил, что она не умерла, но
умрет, если он не придумает, как предотвратить это. Капеллан несколько раз
спрашивал, не хочет ли Галлахер получить
отпуск, но у него не хватало решимости даже подумать об этом. Отпуск заставил бы
его признать то, во что он пе хотел
верить.
Больше не было той одержимости, с которой он работал первые дни, теперь он,
наоборот, начал уклоняться от работы и
подолгу бесцельно бродил вдоль дороги. Его несколько раз предупреждали, что он
может попасть в засаду и какой-нибудь
японец подстрелит его, но Галлахер не думал об этом. Однажды он прошел так до
самого бивака, то есть около семи миль.
Солдаты решили, что он сходит с ума.
- У этого парня не все дома, - говорили о нем, и Крофт соглашался с этим.
Все ощущали неловкость, не находя, о чем говорить с ним. Ред предложил
больше не отдавать ему писем, но другие
побоялись вмешиваться в это дело. Испытывая неловкость, они исподтишка наблюдали
за тем, что с ним происходит. Они
осторожно изучали его, как изучают безнадежно больного, которому немного
осталось жить.
Полковому почтальону рассказали обо всем, и тот сходил к капеллану, чтобы
он поговорил с Галлахером. Однако, когда
отец Лири заметил, что, может быть, лучше не читать получаемых писем, Галлахер
взмолился:
- Она тогда умрет...
Капеллан не понял, что хотел сказать Галлахер, но тем не менее уступил ему.
Он подумал с тревогой, не следует ли
направить Галлахера в госпиталь, но его приводили в ужас психиатрические палаты,
у него было предубеждение против них.
По своей инициативе Лири направил ходатайство о предоставлении Галлахеру
отпуска, но штаб базы отказал, сообщив, что
согласно справкам Красного Креста младенец находится на попечении родителей
Мэри. В конце концов священник решил
просто наблюдать за Галлахером.
А Галлахер бродил по окрестностям, погруженный в свои мысли, которыми ни с
кем не делился. Солдаты иногда
замечали, как он чему-то улыбался. Глаза же его были налиты кровью, веки
напряжены. По ночам его начали мучить
кошмары, и однажды среди ночи Уилсона разбудили стоны Галлахера: "О господи,
умоляю, не дай ей умереть, я буду
хорошим. Клянусь, я буду хорошим". Уилсон содрогнулся и зажал Галлахеру рот
ладонью.
- У тебя жар, дружище, - прошептал оп.
- Да, - ответил тот и замолчал.
На следующий день Уилсон решил рассказать об этом Крофту, однако поутру
Галлахер вел себя спокойно, а на
строительстве дороги работал с подъемом, поэтому Уилсон никому ничего не сказал.
Через пару дней разведывательный взвод послали на работы по разгрузке
кораблей. Галлахер получил накануне последнее
письмо от жены и теперь собирался с духом, чтобы прочитать его. Он был задумчив
и рассеян. По пути к берегу он не
обращал никакого внимания на разговаривающих в грузовике солдат. Взвод заставили
выгружать ящики с продовольствием
с десантной баржи. Тяжелые, давившие на плечи ящики вызывали у Галлахера глухое
раздражение. Сбросив груз и
пробормотав "К чертовой матери!", он пошел прочь.
- Куда ты собрался? - крикнул ему вслед Крофт.
- Не знаю, скоро вернусь, - ответил он, не оборачиваясь, и, как бы желая
предупредить новые вопросы, побежал по песку.
Пробежав сотню ярдов, Галлахер внезапно почувствовал усталость и перешел на
шаг. У излучины берега он рассеянно
оглянулся на оставшихся позади солдат. Несколько десантных барж с работающими
моторами уперлись носом в песок, а
между ними и складом на берегу выстраивались две цепочки людей. Над морем висела
дымка, почти скрывавшая из
видимости несколько транспортов, стоявших на якоре мористее. Галлахер обогнул
излучину и увидел несколько палаток,
поставленных почти у самой воды. Входные клапаны палаток были закручены, и
сквозь них были видны лежавшие на койках
и разговаривавшие между собой солдаты. Тупо уставившись на указатель, Галлахер
прочитал: "5279 интендантская
авторота". Вздохнув, он продолжал путь. "Проклятым интендантам всегда везет", -
подумал он, но не испытал при этом
никакой обиды.
Он прошел мимо того места, где был убит Хеннесси. Воспоминания вызвали в
нем прилив жалости, он остановился,
набрал в пригоршню песок и начал пропускать его между пальцами. "Ребенок еще.
Даже не испытал, что такое проклятая
жизнь", - подумал он. Неожиданно Галлахер вспомнил, что, когда Хеннесси
приподняли, чтобы оттащить подальше от воды,
с его головы свалилась каска и, зазвенев при ударе о песок, покатилась в
сторону. "Парень убит, и это все, чего он добился", -
подумал он. Галлахер вспомнил о лежащем в кармане письме и вздрогнул. Взглянув
на дату, он сразу понял, что это
последнее письмо и больше ни одного не будет. "А может быть, она написала еще
одно?" - подумал он, погружая носок
ботинка в песок. Он сел, посмотрел вокруг с подозрительностью зверя,
собирающегося есть добычу в своей берлоге, и
надорвал конверт.
Звук рвущейся бумаги тотчас же напомнил ему, что все эти движения он
проделывает в последний раз. Неожиданно он
понял парадокс: какая может быть жалость к Хеннесси? "Мне вполне достаточно
своего горя", - подумал он.
Бумажные листки письма казались ему необычно тонкими.
Прочитав письмо, Галлахер вновь пробежал последние строчки:
"Рой, милый, это последнее письмо. В ближайшую пару дней писать не смогу,
так как только что начались схватки и
Джейми пошла за доктором Ныокамом. Я ужасно боюсь, он сказал, что мне придется
нелегко, но не беспокойся, все будет в
порядке, я знаю. Хотелось, чтобы ты был здесь. Береги себя, милый, потому что я
боюсь остаться одной. С большой
любовью к тебе, милый, Мэри".
Галлахер сложил листки письма и сунул их в нагрудный карман.
Тупая боль в голове, горячий затылок. Несколько минут он ни о чем не думал,
потом зло сплюнул. "А-а... Эти бабы только
и знают: любовь, я люблю тебя, милый. Просто хотя
...Закладка в соц.сетях
