Жанр: Драма
Черный принц
...вую жизнь, Брэдли, я
еще услышу фанфары!
- Всего наилучшего.
- Я еще буду счастлива и буду дарить счастье. Убирайся вон!
Последнее приказание относилось, как я почти сразу понял, не ко мне, а к
кому-то, появившемуся у меня за спиной, в
окне, выходившем прямо на улицу. Я повернул голову и увидел за окном Фрэнсиса
Марло. Он приблизил лицо к стеклу и
вглядывался, подняв брови, с кроткой, покорной улыбкой на губах. Разглядев нас,
он воздел перед собой по-молитвенному
сложенные ладони.
Кристиан сердито отмахнулась, даже как-то некрасиво оскалилась. Но Фрэнсис
плавным движением развел ладони,
распластав их по стеклу, и прижал между ними сплющенный нос.
- Пошли наверх. Быстрее.
По узкой лестнице я поднялся за нею в одну из спален. Здесь все
переменилось. На полу лежал ярко-розовый ковер, а
мебель была черная, блестящая и современная. Кристиан распахнула окно и
вышвырнула что-то на улицу. Я подошел ближе
и увидел на тротуаре полосатый мешочек, из которого вывалились электрическая
бритва и зубная щетка. Фрэнсис быстро
подобрал свое имущество и выпрямился, все такой же жалкий, подняв кверху
маленькие, близко поставленные глазки и попрежнему
кривя маленький рот в покорной улыбке.
- И вот еще твой шоколад! Посторонись. Нет, я лучше отдам его Брэдли. Брэд,
ведь ты еще любишь молочный шоколад?
Смотри, я отдаю твой шоколад Брэдли. - Она сунула шоколадку мне в руки. Я
положил ее на кровать. - Я не бессердечная, но
он пристает ко мне со дня моего приезда, воображает, что я буду его нянчить и
содержать. Настоящий паразит, живущий за
счет социального обеспечения, американцы считают, что все англичане теперь
такие. Ну ты только погляди на него! Что за
шут! Денег я ему дала, но он желает переехать сюда и у меня поселиться.
Забрался, пока меня не было, через окно на кухню,
прихожу - а он в постели. О-о! Смотри-ка, кто пришел!
Внизу появился еще один человек - Арнольд Баффин. Он остановился и
разговаривал с Фрэнсисом.
- Ау, Арнольд!
Арнольд запрокинул голову, помахал рукой и пошел к подъезду. Она убежала,
дробно простучали вниз по лестнице
каблуки, я услышал, как открывают входную дверь. Смех.
Фрэнсис по-прежнему стоял в канаве под окном с бритвой и зубной щеткой в
руках. Он перевел взгляд с закрывшейся
двери вверх, на меня. И, виновато улыбаясь, жестом шутовского отчаяния вскинул и
уронил руки. Я бросил ему в окно
плитку молочного шоколада. Как он ее подберет, я смотреть не стал, а медленно
пошел вниз по лестнице. Арнольд и
Кристиан стояли в дверях гостиной и оба одновременно говорили.
Я сказал Арнольду:
- Вы оставили Присциллу.
- Брэдли, не сердитесь, - ответил Арнольд, - но Присцилла набросилась на
меня.
- Набросилась?
- Я рассказывал ей о вас, Кристиан. Брэдли, вы даже не говорили ей о
приезде Кристиан, а она не знала, что подумать. Ну,
словом, я рассказывал ей о вас, и можете не делать такой гримасы, - все, что я
говорил, было очень лестно для вас, и вдруг с
ней случился припадок, она набросилась на меня, обхватила руками за шею...
Кристиан шумно захохотала.
- Мне, может быть, и надо было стойко терпеть, но... словом, я, как
джентльмен, не буду вдаваться в детали, но я подумал,
что для нас обоих будет лучше, если я удалюсь, а тут как раз появилась Рейчел.
Она не знала, что я там, у нее было какое-то
дело к вам, Брэдли. Ну, я и сбежал, а ее оставил вместо себя. Понимаете,
Присцилла обхватила меня за шею, да так крепко, я
даже ничего не мог сказать ей... Допускаю, что это было не слишком галантно,
однако... Словом, мне очень жаль. Но что,
интересно, сделали бы вы, Брэдли - mutatis mutandis? "Здесь: на моем месте
(лат.)."
- О господи, вот чудак! - проговорила Кристиан. - Да поглядите, как он
взволнован! И я вам нисколько не верю, все,
наверно, было совсем не так. А обо мне что вы говорили? Вы же ничего обо мне не
знаете! Верно, Брэд? Ты знаешь, Брэд,
этот человек меня смешит.
- Вы меня тоже смешите! - отозвался Арнольд. И они оба стали смеяться.
Веселое возбуждение, которое Кристиан еле
сдерживала в продолжение нашего разговора, шумно вырвалось наружу. Она
заливалась смехом, задыхалась, всхлипывала,
бессильно прислонившись к дверному косяку, и слезы катились у нее из глаз.
Арнольд тоже хохотал от всей души, хохотал
самозабвенно, запрокинув голову и прикрыв глаза. Они выли от смеха. Они едва
держались на ногах.
Я прошел мимо них в дверь и быстро зашагал по улице. Фрэнсис Марло бросился
за мной:
- Брэд, погодите, два слова!
Я не обращал на него внимания, и он вскоре отстал. Уже когда я сворачивал
за угол, он крикнул мне вдогонку:
- Брэд! Спасибо за шоколадку!
А потом я очутился в Бристоле.
Нескончаемые стенания Присциллы об оставленных "драгоценностях" сломили в
конце концов мое сопротивление. С
опаской и неохотой я все же взялся за это поручение и согласился проникнуть в
дом, чтобы в отсутствие Роджера вынести ее
горячо любимые побрякушки. Присцилла составила целый список, куда вошли также
кое-какие предметы покрупнее и много
ее носильных вещей. Все это я должен был "спасти". Список я сильно сократил. Мне
была не вполне ясна законная сторона
дела. Я считал, что сбежавшая жена сохраняет право собственности на свою одежду.
Присцилле я сказал, что и украшения
остаются за нею, но в действительности отнюдь не был в этом уверен. А уж то, что
покрупнее, я уносить наверняка не
собирался. В итоге, помимо украшений и норкового палантина, я должен был
доставить ей еще ряд вещей, а именно: жакет с
юбкой, вечернее платье, три пуховых свитера, две блузки, две пары туфель, узел
нейлонового белья, белую в синюю полоску
фарфоровую вазу, мраморную статуэтку какой-то греческой богини, два серебряных
кубка, малахитовую шкатулочку,
расписную коробку для рукоделия флорентийской работы, эмаль "Девушка, собирающая
яблоки" и веджвудский
фарфоровый чайник.
Присцилла обрадовалась, когда я согласился привезти ее вещи, видимо, они
имели для нее чуть ли не магическое
значение. Было решено, что после этого изъятия Роджеру будет направлена
официальная просьба сложить и выслать всю ее
остальную одежду. Присцилла считала, что надо только добыть украшения, а
остального он присваивать не станет. Она все
время повторяла, что Роджер может продать ее "драгоценности" просто ей назло, и
я, поразмыслив, склонен был поверить
ей. Я очень надеялся, что мое согласие на эту поездку, довольно самоотверженное,
если учесть все обстоятельства, развеет
Присциллину мрачность, но Присцилла, успокоившись на этот счет, тут же снова
начала стенать и причитать о потерянном
ребенке, о своей старости, о том, какой у нее ужасный вид и как плохо обращался
с ней муж, и о своей загубленной, никому
не нужной жизни. Такие приступы безудержной жалости к себе, не облагороженной
разумом и совестью, могут быть очень
непривлекательны. Мне тогда было стыдно за свою сестру, я бы с радостью спрятал
ее от людей. Но кто-то должен был с ней
остаться, и Рейчел, которая уже накануне наслушалась ее причитаний, любезно,
хотя и без восторга, согласилась побыть это
время у меня, при условии, что я постараюсь вернуться как можно скорее.
Телефон звонил в пустом доме. Было немного за полдень, рабочее время. В
стекле телефонной будки я разглядывал свою
выбритую верхнюю губу и думал о Кристиан. Что это были за мысли, я объясню ниже.
В ушах у меня все еще раздавался
демонический хохот. А несколько минут спустя, нервничая и страдая и чувствуя
себя почти вором, я вставлял ключ в
замочную скважину и осторожно толкал дверь. Я тихонько опустил на пол в прихожей
два чемодана, которые привез с собой.
В квартире что-то было не так, я это почувствовал, как только переступил порог,
но не сразу смог понять, в чем дело. Потом
догадался: сильно пахло свежей мебельной политурой.
Присцилла так красочно описывала мне царящее в ее доме запустение. Постели
не застилаются неделями. Посуду она
мыть перестала. Женщина, помогавшая по дому, разумеется, взяла расчет. Роджер с
каким-то даже удовольствием
увеличивал беспорядок, всю вину возлагая на нее, Присциллу. Он нарочно все
ломал. А она не убирала за ним. Он нашел
тарелку с заплесневевшими остатками пищи и прямо в прихожей бросил ее на пол
Присцилле под ноги. И она там так и
лежит - осколки фаянса вперемешку со слизистой кашицей, налипшей на ковер.
Присцилла тогда просто перешагнула и с
каменным лицом прошла в комнату. Но обстановка, в которую я попал, отперев
дверь, была настолько не похожа на все, о
чем я слышал, что мне даже пришло в голову, уж не ошибся ли я адресом. Чистота и
порядок так и бросались в глаза.
Полированное дерево блестело, уилтонский ковер сверкал чистотой. Были даже
цветы, большие белые и красные пионы в
медном кувшине на старом дубовом сундуке. Сам сундук был свежеотполирован.
Медный кувшин сиял.
Та же зловещая чистота и порядок царили и наверху. Постели стояли убранные
и по-больничному аккуратные. Нигде ни
пылинки. Мерно тикали часы. Что-то во всем этом было жуткое, как на "Марии
Селесте" " "Мария Селеста" - американская
бригантина, оставленная экипажем в океане при загадочных обстоятельствах.
Обнаружена в 1873 г.". Я выглянул в окно -
вокруг аккуратно подстриженной лужайки цвели сиреневые ирисы. Сияло яркое
холодное солнце. Должно быть, Роджер
после отъезда Присциллы как следует поработал в саду. Я отошел к комоду и открыл
нижний ящик, где, по рассказам
Присциллы, должен был лежать ларец с ее украшениями. Я вытянул ящик полностью,
но в нем ничего, кроме тряпок, не
было. Я запихал их обратно и стал искать в других ящиках здесь и в ванной
комнате. Открыл платяной шкаф. Нигде не было
никаких следов ни ларца с украшениями, ни норкового палантина. Не увидел я и
серебряных кубков, и малахитовой
шкатулки, которым надлежало находиться на туалетном столике. Обескураженный, я
стал ходить из комнаты в комнату.
Одна была почти доверху завалена Присциллиной одеждой - вещи лежали на кровати,
на стульях, на полу, яркие,
разноцветные, странные. В каком-то углу мне попалась на глаза сине-белая
полосатая ваза, которая оказалась значительно
больше, чем следовало из рассказов Присциллы; я прихватил ее. И как раз когда я
стоял на лестнице с вазой в руках,
размышляя, что мне с ней делать, внизу послышался шум и чей-то голос пропел:
- Ау! Это я.
Я медленно пошел вниз по ступеням. В прихожей стоял Роджер. При виде меня у
него отвисла челюсть, а брови полезли
на лоб. У него был прекрасный, цветущий вид. Каштановые, с сильной проседью
волосы тщательно зачесаны со лба вверх.
Хорошо сшитый серый пиджак спортивного покроя. Я осторожно поставил полосатую
вазу на сундук рядом с пионами в
медном кувшине.
- Я приехал за Присциллиными вещами.
- Присцилла тоже здесь?
- Нет.
- Она не собирается вернуться?
- Нет.
- Слава богу. Зайдите сюда. Выпьем чего-нибудь.
У него был сочный, "интеллигентный" голос, довольно громкий,
псевдоуниверситетский голос, голос завзятого оратора,
голос завзятого подлеца. Мы, скользя по паркету, прошли в "залу". (Голос
паркетного шаркуна.) Здесь тоже все было
прибрано, стояли цветы. В окно лился солнечный свет.
- Мне нужны украшения моей сестры.
- Выпьете? А я выпью, если не возражаете.
- Мне нужны украшения моей сестры.
- Очень сожалею, но я вам сейчас отдать их не могу. Видите ли, мне
неизвестна их стоимость, и пока я...
- И ее норковый палантин.
- То же самое относится и к палантину.
- Где эти вещи?
- Здесь их нет. Послушайте, Брэдли, зачем нам ссориться?
- Мне нужны ее украшения, и норка, и та ваза, что я принес вниз, и эмаль...
- О господи. Вы что, не понимаете, что Присцилла психопатка?
- Если и так, то это вы ее довели.
- Прошу вас, не надо. Я больше ничего не могу для нее сделать. Я делал все,
что мог. Можете мне поверить, это была не
жизнь, а сущий ад. И кончилось тем, что она все бросила и скрылась.
- Это вы ее выжили! - Я увидел на каминной полке При-сциллину мраморную
статуэтку. Вероятно, это была Афродита.
Горькая жалость к сестре охватила меня. Ей хочется иметь вокруг себя эти жалкие
вещицы, в них все ее утешение. Больше у
нее ничего не осталось в жизни.
- Жить под одной крышей со стареющей истеричкой, я вам скажу, не шутки. Я
старался, как мог. Она становилась буйной.
Кроме того, она перестала убирать, в доме был развал.
- Я не хочу с вами разговаривать. Мне нужны вещи.
- Все ценное находится в банке. Я предвидел, что Присцилла захочет
обчистить дом. Она может получить свою одежду,
но, ради бога, не подавайте ей мысли являться сюда лично. А так я буду только
рад освободить дом от ее туалетов. Но все
прочее я считаю sub judice "Арестовано на время суда (лат.).".
- Украшения являются ее собственностью.
- Отнюдь. Она покупала их, экономя на хозяйственных расходах. Я недоедал.
Конечно, она делала эти покупки, не
советуясь со мной. Но теперь, черт возьми, я рассматриваю их как
капиталовложение, как мое капиталовложение. И эту
чертову норку тоже. Ладно, ладно, успокойтесь, я буду справедлив к Присцилле, я
назначу ей содержание, но я совершенно
не склонен делать ей дорогостоящие подарки. Сначала я должен узнать, на каком я
свете, - в смысле денег. А присваивать все
ценное в доме я ей не позволю. Она убралась отсюда по своей доброй воле. Сама
знала, что делала.
От ярости и унижения я почти не мог говорить.
- Вы же сознательно, намеренно выжили ее отсюда. Она рассказывала, как вы
пытались ее отравить!
- Просто всыпал ей в тарелку соли с горчицей. Вкус, я думаю, был
премерзкий. Всыпал - и сижу смотрю, как она будет
есть. Картинка из преисподней. Вы этого и представить себе не можете. У вас, я
видел, с собой два чемодана. Я вам вынесу
кое-что из ее одежды.
- Вы сняли все деньги с вашего общего счета...
- Ну и что же? Ведь это были мои деньги, верно? Другого источника доходов у
нас нет. А она втихомолку тянула фунт за
фунтом и покупала себе тряпки. Она на этих тряпках просто помешалась. У нас
наверху одна комната до отказа набита ее
вещами, и все ненадеванные. Дай ей волю, она бы все пустила на ветер. Ей-богу,
не будем ссориться. Вы же мужчина,
можете меня понять, и незачем тут поднимать крик. Она обозленная неудачница, да
к тому же помешанная и жестокая, как
дьявол. Мы оба хотели ребенка. Она сыграла на этом, заставила на себе жениться.
Я женился только потому, что хотел
ребенка.
- Что вы врете! Вы же требовали аборта.
- Это она хотела сделать аборт. А я сам не знал, чего хотел. Но когда
ребенка не стало, я это очень тяжело пережил. Ну а
потом Присцилла сказала, что снова забеременела. Гениальная идея вашей матушки.
Но это была ложь. Я женился, чтобы не
потерять и этого ребенка. А никакого ребенка не оказалось.
- О господи. - Я отошел к камину и взял с полки мраморную статуэтку.
- Поставьте на место, - сказал Роджер. - Здесь вам не антикварная лавка.
Я поставил статуэтку назад, и в это время в прихожей послышались шаги.
Дверь отворилась, вошла красивая молоденькая
девушка в белых брюках и длинном розовом полотняном жилете, с темно-каштановыми
растрепанными волосами, словно
только что каталась на яхте. Лицо ее сияло каким-то значительным внутренним
светом, а не просто здоровьем загаром. Ей
было лет двадцать. В руке она держала сумку продуктами и опустила ее прямо на
пороге.
Может быть, я перепутал и у них все-таки был, в конце концов, ребенок? Вот
эта девица?
Роджер вскочил и бросился ей навстречу, лицо его смягчилось, губы
улыбались, глаза словно стали больше, залучились,
разошлись от переносицы. Он поцеловал ее в губы, прижал, потом отодвинул от себя
и, улыбаясь, смотрел на нее, словно
пораженный. Потом издал возглас довольного изумления и обернулся ко мне.
- Это Мэриголд. Моя любовница.
- Быстро вы обзавелись.
- Дорогая, это брат Присциллы. Скажем ему все, да, дорогая?
- Конечно, дорогой, - важно ответила девица, откидывая волосы со лба и
прижимаясь плечом к Роджеру. - Скажем ему
все.
Она говорила с легким провинциальным акцентом, и я теперь видел, что ей
больше двадцати лет.
- Мы с Мэриголд уже давно вместе, Мэриголд была моей секретаршей. Мы уже
тысячу лет живем как бы вместе. Но от
Присциллы скрывали.
- Не хотели ее огорчать, - добавила Мэриголд. - Несли бремя одни. Так
трудно было принять верное решение. Нелегко нам
пришлось.
- Теперь все позади, - сказал Роджер. - Слава богу. - Они держались за
руки.
Эта картинка любовного счастья наполнила меня ненавистью и отвращением. Не
обращая внимания на девицу, я сказал
Роджеру:
- Я вижу, что с молодой особой, которая вам в дочери годится, жить куда
приятнее, чем с пожилой женщиной, связанной с
вами супружеской клятвой.
- Мне тридцать лет, - возразила Мэриголд. - И мы с Роджером любим друг
друга.
- "И в бедности, и в богатстве, и в здравии, и в болезни". И как раз когда
она особенно нуждается в вашей помощи, взять и
выгнать ее из дому!
- Это неправда!
- Правда!
- Мэриголд беременна, - сказал Роджер.
- Как вы можете мне это говорить, - возмутился я, - и стоять тут с таким
порочно-самодовольным видом? Я что, должен
радоваться, что вы зачали еще одного ублюдка? Чем вы так гордитесь?
Прелюбодейством? В моих глазах это мерзость:
старик и молодая девушка. Если бы вы только знали, как на вас противно смотреть
- стоите там и лапаете друг друга и так
грубо радуетесь, что избавились от моей сестры! Вы точно убийцы...
Они отошли друг от друга. Мэриголд села в кресло, не сводя со своего
любовника горячего растерянного взгляда.
- Мы не нарочно, - сказал Роджер. - Так уж случилось. Чем мы виноваты, что
мы счастливы? По крайней мере, теперь мы
поступаем по совести, мы покончили с ложью. И мы хотим, чтобы вы сказали
Присцилле, - объясните ей все. Черт, гора с
плеч. Правда, дорогая?
- Нам так неприятно было лгать, ужасно неприятно, да, дорогой? - подхватила
Мэриголд. - Мы столько времени прожили
во лжи.
- У Мэриголд была квартирка, и я приезжал к ней... Унизительное положение.
- Но теперь все это позади, и мы... Господи, когда можно наконец просто
говорить правду! Мы так жалеем Присциллу...
- Вы бы на себя посмотрели. Полюбовались бы. А теперь, будьте добры,
отдайте мне Присциллины украшения.
- Мне очень жаль, - сказал Роджер. - Я же объяснил.
- Она просила украшения, норку, вон ту статуэтку, полосатую вазу, какую-то
эмаль...
- Статуэтку купил я. И она останется здесь. Эмаль тоже. Она мне самому
нравится. Эти вещи принадлежат не ей одной.
Неужели вы не понимаете, что еще не время приступать к дележу? Речь идет о
деньгах. Она уехала и все здесь бросила -
может немного и подождать! А тряпки увозите, сделайте милость. В ваши два
чемодана поместится довольно много.
- Я пойду упакую, хорошо? - предложила Мэриголд. И выбежала из комнаты.
- Вы расскажете Присцилле, да? - сказал Роджер. - Для меня это будет
огромным облегчением. Знаете, я такой трус. Все
время откладывал, не мог ей признаться.
- Когда ваша приятельница забеременела, вы сознательно выжили свою жену из
дома.
- Я ничего такого не думал! Все шло, как шло, само по себе, мы были очень
несчастны. Жили и ждали неизвестно чего...
- Присциллиной смерти, я полагаю. Удивительно, что вы ее не убили.
- Мы хотим ребенка, - сказал Роджер. - Ребенок - самое главное, и я
забочусь о его интересах. Он тоже, слава богу, имеет
свои права. И мы хотим наконец жить счастливо, честно и открыто! Я хочу, чтобы
Мэриголд стала моей женой. Присцилла
никогда не была со мной счастлива.
- А вы подумали о том, что теперь будет с Присциллой, какое существование
ее ждет? Она посвятила вам всю свою жизнь,
а теперь она вам больше не нужна.
- Ну, я тоже посвятил ей жизнь. Она отняла у меня не один год, когда я мог
бы жить счастливо и открыто!
- Идите к черту! - Я выскочил в прихожую и увидел Мэриголд, стоявшую на
коленях в облаке шелка, твида и розового
нейлона. Почти все вещи были совершенно новыми.
- Где норка?
- Я же объяснил, Брэдли.
- Ну как вам не стыдно? Посмотрите на себя. Вы очень плохие люди. Неужели
вам не стыдно?
Они сокрушенно, участливо посмотрели на меня, грустно переглянулись.
Счастье словно сделало их святыми. Задеть их я
не мог. Мне хотелось уязвить их, растерзать на куски. Но они были неуязвимы,
блаженны.
Я сказал:
- Я не стану тут дожидаться, пока вы упакуете чемоданы. - Я не мог видеть,
как эта девица встряхивает и аккуратно
складывает Присциллины вещи. - Можете отправить их ко мне на квартиру.
- Хорошо, мы отправим, верно, дорогой? - сказала Мэриголд. - Наверху есть
большой кофр...
- Вы ей расскажете, да? - сказал Роджер. - Только как-нибудь потактичнее.
Но чтобы была полная ясность. Можете
сказать и про беременность Мэриголд. Обратной дороги нет.
- Уж об этом-то вы позаботились.
- Но что-то вы должны ей привезти прямо сейчас, - сказала Мэриголд, стоя на
коленях и подняв к нам безмятежное лицо,
светившееся искренним доброжелательством счастливых. - Дорогой, может быть,
пошлем ей эту статуэтку или?..
- Нет. Она мне самому нравится. Это ведь и мой дом, верно? - сказал Роджер.
- Я его создавал. У этих вещей есть свое
место.
- Ну, тогда полосатую вазу... она ведь ее просила? Ах, дорогой, ну
пожалуйста, пусть эта ваза будет Присцилле, ну
согласись, ради меня!
- Ладно, пускай. Ну что за доброе, нежное сердечко!
- Пойду упакую ее получше.
- Не считайте меня дьяволом во плоти, Брэдли, дружище. Я, конечно, не
святой, но, право же, самый обыкновенный
человек, обыкновенней меня не найдешь, я думаю. Вы должны понять, что мне тут ой
как несладко жилось. Знаете, какое
мучение, когда приходится жить двойной жизнью? А Присцилла уже много лет
обращалась со мной ужасно, как настоящее
исчадие ада, годы я от нее слова доброго не слышал...
Вернулась Мэриголд с громоздким свертком. Я взял его у нее из рук и открыл
дверь на улицу. Мир за порогом ослепил
меня, словно все это время я находился в темноте. Я вышел в дверь и оглянулся.
Они стояли покачиваясь, плечом к плечу,
держась за руки, не в силах подавить сияющих улыбок. Мне хотелось плюнуть им на
порог, но во рту у меня пересохло.
Я пил у стойки легкий золотистый херес и разглядывал в окно черно-краснобелую
пароходную трубу на фоне
густосинего, подернутого дымкой неба. Труба была очень яркой, очень осязаемой,
до краев полной цвета и бытия. Небо было
умопомрачительно огромным и бесконечным: кулисы, кулисы, кулисы прозрачной,
зернистой, чистейшей голубизны.
Потом стреляли голубей, а труба была сине-белая, и синева смешивалась с
небом, а белизна висела в пространстве, словно
рулон хрустящей бумаги или змей на картинке. Змеи всегда много для меня значили.
Что за образ нашей судьбы - далекая
высота, легкое подергивание, натянутый шнур, невидимый, длинный, - и страх, что
оборвется. Обычно я не пьянею. Но
Бристоль - это город хереса. Превосходного дешевого хереса, светлого и
прозрачного, его цедят из больших темных бочек.
На какое-то время я почти обезумел от неудачи.
Стреляли голубей. Что за образ нашей судьбы - громкий хлопок, бедный белый
комочек перьев бьется на земле, машет
крыльями отчаянно, напрасно пытаясь опять взлететь. Сквозь слезы я смотрел, как
подбитые птицы падают и скатываются по
крутым крышам пакгаузов. Я видел и слышал их вес, их внезапное трагическое
порабощение силой тяжести. Как должно
огрубеть человеческое сердце, которому назначена такая обязанность - преображать
невинные, высоко парящие существа в
бьющийся комок лохмотьев и страданий. Я смотрел на пароходную трубу, и она была
желто-черная на фоне раздражающе
зеленого неба. Жизнь ужасна, ужасна, как сказал философ. Когда стало очевидно,
что лондонский поезд уже ушел, я
позвонил домой, но никто не поднял трубки.
"Все складывается к лучшему для любящих Бога", - сказал апостол Павел.
Возможно; но что значит - любить Бога? Не
знаю, никогда не видел. Мне знакома, мой дорогой друг и наставник, лишь тяжким
трудом заработанная тишина души, когда
мир видится близко-близко и очень подробно, так же близко и ясно, как
свежевыкрашенная пароходная труба весенним
солнечным вечером. Но темное и безобразное не смывается при этом, его мы тоже
видим, ужас жизни - неотъемлемая часть
жизни. Добро не торжествует, а если бы торжествовало, то не было бы добром. И
слезы не высыхают, и не забываются муки
невинных и страдания тех, кто испытал калечащие душу несправедливости. Говорю
вам, друг мой, то, что вы сами знаете
лучше и глубже, чем когда-нибудь смогу узнать я. Даже сейчас, когда я пишу эти
строки, которым надлежит сиять и лучиться
радужным светом, я чувствую, как темнота моего существа переполняет перо мое.
Но, может быть, только такими чернилами
и возможно написать эту повесть? Мы не способны писать, как ангелы, хотя иные,
кто приближен из нас к богам, по
небесному наитию почти исхитряются порой достичь этого.
Я чувствовал себя, уйдя от Роджера и Мэриголд, униженным и несчастным и был
от злости почти в истерике. С
беспредельной ясностью я увидел наконец, как несправедлива и жестока была судьба
к моей сестре. Меня терзало сожаление
о том, что я так и не сумел навязать Роджеру мою волю, уязвить, унизить его. Мне
было стыдно и грустно, что я не добыл
для нее даже того жалкого утешения, о котором она так самозабвенно просила. Ведь
я не привезу ей стразовый гарнитур,
хрустальное ожерелье с лазуритами, янтарные серьги. И нет у меня для нее
норкового палантина, нет даже мраморной
Афродиты и эмали "Девушка, собирающая яблоки". Бедная Присцилла, думал я, бедная
Присцилла, но жалость моя не
заслуживала похвалы, ибо, в сущности, это была просто жалость к себе.
Разумеется, я сделал для Присциллы "все, что мог",
сделал не колеблясь, просто потому, что раз надо, так надо. Наверно, именно эта
маленькая область бесспорных
обязательств, которые берет на себя человек, и есть его спасение, спасение от
звериной, эгоцентрической ночи, находящейся
в непосредственной близости от любого, самого цивилизованного из нас. Однако,
если пристальнее всмотреться в этот
"долг", в этот жалкий подвиг малодушного, заурядного человека, окажется, что
ничего славного в нем нет, что это не
обращение вспять реки мирового зла, отступающе
...Закладка в соц.сетях
