Жанр: Драма
Горбатые атланты, или новый Дон Кишот
...и все мне на голову... Все течет - и все из меня.
Сабуров хотел было сходить еще и в паспортный стол, но потом передумал
- к чему? Старик сдал ему на руки младенца и исчез, не польстившись
на жалкое бессмертие имени. И вода из протекающего унитаза смыла его
следы...
На ветке среди едва пробрызнувших зеленых звездочек соловьем заливался
воробей - самозабвенно раскрывал клювик, вибрировал горлышком. Внезапно
Сабурову пришло в голову, что воробью и дела нет до того умилительного
чувства, с которым Сабуров на него смотрит, - и Сабуров почувствовал
детскую обиду на неблагодарную черствость самовлюбленной пичуги.
Когда Аркаша был совсем маленьким, про каждого незнакомого человека
он немедленно спрашивал: "А он меня знает?" - Вот она, забота о продолжении
своего духовного рода, ибо отпечатки, которые мы оставляем в
других людях, - единственная доступная нам форма бессмертия.
По пути домой Сабурову встретилась девушка, в первый миг напомнившая
Лиду, и у него радостно екнуло сердце. Во второй раз оно тоже екнуло, но
уже не очень, а в третий раз он просто рассердился, что ему подсовывают
такие грубые подделки.
Дома Сабуров неожиданно застал Аркашу, преждевременно вернувшегося из
школы. Аркаша по обыкновению пребывал в полной прострации, портфель на
этот раз выпал из его бессильных рук еще в прихожей. Сабуров почувствовал
всегдашний прилив раздражения этим систематическим бездельем, но
взглянул на Аркашину горестно поникшую голову, и - раздражение сменилось
пронзительной жалостью. Боже, да ведь перед ним его Наследник! И так-то
он делился с ним любовью к бессмертному... Но как же Наталья-то допустила,
чтобы ее обожаемый супруг вливал яд сорокалетнего неудачника в беззащитную
душу ребенка! Да и убежден ли ты сам, что люди способны только
завидовать и затаптывать все незаурядное? Свои обиды ты вымещал на беззащитных
детенышах, вел себя с ними не как мужчина, берущий тяжесть мира
на собственные плечи, а как капризная бабенка, готовая наговорить вдесятеро
больше, чем думает, чтобы другие брали на себя труд утешать и разубеждать
ее. Хуже того: детей, внимавших тебе, словно пророку, ты отравлял
саркастическим празднословием из заурядного кокетства и даже ревности,
когда видел в них любовь и уважение к кому-то или чему-то.
"Но ведь я оберегал Аркашу от увлечений, чтобы уберечь от неизбежных
разочарований!.." - теперь и любуйся сыном, "глядящим на мир без розовых
очков". Чувства вины - вот чего, оказывается, не хватало Сабурову, чтобы
сделаться хорошим отцом. Ему вдруг сделалось неловко заговорить с Аркашей
- любой тон казался фальшивым. Он позвонил на службу, взял отгул за
последнюю овощебазу. Постоял у аппарата в поддельной задумчивости. Но
Аркаша внезапно выручил его:
- Я заметил: кто ненавидит непохожих, обязательно любит Сталина.
- Правильно. Сталин и был Верховным Хранителем Единообразия, - насчет
чего высокоумного привычная интонация выскакивала сама собой.
- А ненавистники Сталина, оказывается, тоже любят единообразие...
- Что ж они, не люди? Плюрализм и релятивизм - общее бедствие для
всех. Вроде экологической катастрофы.
- Если любишь правду, так хоть сам не ври, - Аркаша бормотал, словно
в отключке. - А они ("Сторожа евонные, что ли?") ничего официального заранее
не признают - да еще и врут. Чтоб все наверху были гады. Горбачев
гад, Ельцин гад... Я иногда думаю: может, они просто завистники? Им все
заранее известно... как бабки прямо: болтают много, а сахар пропал. Да я
бы поклялся всю жизнь сидеть на мороженой картошке - только б разрешали
болтать правду!
- Я тоже больше всего на свете дорожу болтовней. Болтовня, а не жратва
делает нас людьми. - Сабуров ощутил на щеках жар застенчивости.
Аркаша не слушал. Сабурову вспомнилось: лет шесть назад они с Аркашей
ждали поезда морозным зимним вечером (можно, стало быть, считать - морозной
зимней ночью). В другие вагоны уже давно входили люди, только их
с Аркашей вагон угрюмо чернел и безмолвствовал, и так же угрюмо чернела
и безмолвствовала длинная очередь на посадку.
- Почему все молчат? - кипятился наивный Аркаша.
- Убедились, что так легче отделаются. - Понимать, как и почему тебя
секут - последняя услада интеллектуала.
- Так надо пожаловаться! Начальнику! - два магических слова.
- Тем временем и поезд уйдет. Выяснится, к тому же, что начальник
вчера в Читу укатил - рельсовые стыки ревизовать. А может, его и на свете
нет. Но чтобы узнать это, нужно три года изучать штатное расписание
из четырех тысяч пунктов, - мазохистски расчесывал Сабуров свое бессилие
перед последней административной вошью.
Аркашины мысли, столкнувшись на пути закона с несокрушимой стеной,
двинулись в направлении партизанской борьбы:
- Надо проводницу взять за шкирку!..
- Ты ее за шкирку, а она тебя в милицию: Коленька, попросит, сволоки-ка,
по старой дружбе, этого субчика в участок, пусть посидит, пока
поезд не отправится. Ишь, пьяная рожа, залил глаза, да еще бузит!
- Они не имеют права! - еще одно заклинание. О правах лучше и не
знать, если все равно не можешь ими воспользоваться. - Мы не пьяные!
- А в протокол запишут, что пьяные - жалко что ли. Ну, помашешь метлой
суток пятнадцать...
- Почему же они нас всех еще не посадили?!
- Исключительно по милосердию своему.
- Ну... а... а если они... а если мы...
Аркашина мысль заметалась по клетке, будто новичок в зверинце: а потом...
потом Аркаша сморщился, как старенький китаец, и беззвучно безнадежно
заплакал. А Сабуров, высокоумная скотина, смотрел на эту картину,
как хирург на умело ампутированную подрагивающую конечность: избавление
от иллюзий не может проходить безболезненно.
И те китайские морщинки, кажется, так и не разгладились на Аркашином
личике... Воспоминание пронзило Сабурова такой болью, такой жалостью к
несчастному Аркаше, что он и сам сморщился не хуже престарелого китайского
крестьянина и начал шарить по карманам, извлекая из них мятые бумажки.
Обыскав еще и старые брюки, он наскреб четырнадцать рублей.
- Возьми, купишь "Кримсон, Лейк и Палмер". Или "Модерн Шопинг".
- Что?! - оскорбленно вскинулся Аркаша. - Такой группы вообще нет!
Это все равно что я бы тебе сказал: купи Толстоевского или Паскудина!
- Бери, пока дают!
Диалог с сыном охладил неумеренную вспышку родительской нежности. А
каким, в самом деле, манером он должен был утихомиривать Аркашу, не подрывая
в нем веру в свою социальную защищенность? Уговаривать в елейной
манере: у проводницы, мол, маленькие детки - она их накормит, напоит,
спать уложит и придет? Или в молодецкой: ништо, мол, горе не беда - на
таких ли морозах в войну стаивали! (Молодецкая манера переносит внимание
с моральных тягот на физические, но и елейная придумана с толком - притворяешься,
будто оказываешь снисхождение тому, кто тебя унижает).
А вот не додумался же он сказать Аркаше с полной откровенностью: "Мы
бессильны на земном поприще, против хамства и начальства. Но на бессмертной
стезе мы можем сражаться, а изредка и побеждать". Вот самый хитроумный
ответ на самый непостижимый вопрос, о который рано или поздно
расшибается почти каждый, кого угораздило родиться в России с душой и
талантом: а кому нужно то, что я делаю? "Для слесаря, токаря, плотника,
грузчика на каждом шагу висят объявления: требуются, требуются, требуются,
а между этих однообразных строк я читаю обращенное лично ко мне: не
требуется, не требуется, не требуется...".
Бедная псина Игоря Святославовича, забирая уже в утробный рев, выла
так жутко и безнадежно, что Сабурову подумалось: не к покойнику ли?
Обидно: уж больно незатейливое кладбище (надо же - комбинат!) ему предоставлялось:
именно здесь вот, среди серебрящихся, как елочные игрушки,
типовых надгробий тебе и предстоит скоротать вечность...
В прихожей послышался Натальин голос, окрашенный безнадежностью, и
Шуркин, окрашенный закоренелостью. Наталья была отозвана с ответственнейшего
совещания телефонограммой (страшным усилием воли ухитрилась побледнеть
только за дверью): ее сын Александр окончательно превратился в
завзятого спекулянта, пытаясь сбыть своему приятелю Бобовскому (прямо в
школе - до дому дураку недотерпеть!) иностранную пластинку в неприличном
конверте (женская талия была обнажена на пару дюймов пониже, чем принято
в фирме "Мелодия"). Мало того, этот идиот начал еще и разглагольствовать
в перестроечном духе, что частник торгует честней, чем государство. Видимо,
в семье такая идеологическая обстановка, не без надрыва указала
Эра Николаевна.
- Государство - это Церковь, - понимая Эру, покивал Сабуров. - А Церковь
способна освятить любое мошенничество.
Но для Натальи главный ужас был в том, что Шурка намеревался не просто
"сдать" приятелю "пласт", но еще и нажиться на этом!
История началась с того, что Шурка на толчке присмотрел крутой пласт,
за который просили всего-навсего четверть, но у Шурки был только двадцатник.
Шурка начал было душиться, но хозяин равнодушно отметал все
предложения:
- Файф, юноша, файф, - и утешал: - Да ты всегда сдашь за сороковник -
мне только душиться времечка нет. А тут вижу - парень понимает в музыке.
Шурка был тронут такой проницательностью, а кроме того, его пленила
заостренная коварная борода продавца, - это был олдовый мэн, напоминающий
Генриха VIII кисти Гольбейна-младшего (Шурка немедленно дал зарок
при первой возможности обзавестись такой же бородой). Проявив чудеса изворотливости,
Шурка раздобыл файф и сделался обладателем пласта, сулившего
пятнаху чистой прибыли. Однако, по старой дружбе, Шурка согласился
взять с Бобовского только тен (чирик) надбавки и, следовательно, опуститься
на файф.
- Так это теперь значит и есть наше светлое будущее - на товарищах
наживаться?! - воззвала Наталья уже не к мальчику, но к мужу.
- Нажива, - разъяснило божество, - это, как правило, только символ
достоинства. Вроде медали.
Семейство успело перебраться на кухню, поэтому всем кажется, что уже
наступил вечер.
На расстроенном лице Натальи появилась тень надежды: по отношению к
денежным все прочие мотивы являются возвышенными.
А Аркаша зацепился за другое.
- Государство превратилось в Церковь оттого, что слишком уж сверхчеловечески
могущественно. Я заметил: кто сильнее других в два раза, вызывает
зависть, в тысячу раз - восторг, а в триллион раз - благоговение.
Поэтому и не должно быть таких сверхчеловеческих...
- Почему не должно - людям они нужней всего, - сейчас Аркаша даст понять,
что он успел подглядеть стариковские записки... Но Аркаша дернулся
как ужаленный - "Это еще с чего?!" - и умолк, окрасившись в малиновый
цвет.
- Чтобы не знать сомне... - но тут возмутилась Наталья: - Ну что за
трепачи - ведь мы должны что-то решить с... - однако Аркаша так зыркнул
на нее, что она, к удовольствию Шурки, уже не смела прерывать монолог
Отца и Учителя, непогрешимого, как папа.
- При товарище Сталине, господа, мы жили в десять раз хуже, чем сейчас,
а недовольных было в сто раз меньше. Потому что те, кто обитал за
железным занавесом, как-то очень слабо напоминали людей. Трудящиеся мечтали
исключительно раздобыть десять центов, чтоб отравиться газом. Иногда
они, правда, еще устраивали забастовки - это было второе и последнее,
что они умели. Капиталисты же были запрограммированы исключительно на
выкачивание сверхприбылей, к которым, как это свойственно механизмам,
они стремились безо всякого смысла, поскольку не имели ни одной человеческой
потребности, ради которых люди только и хотят быть богатыми. Их
невозможно было ощущать людьми - вроде нас.
- А я ужасно сочувствовала угнетенным, - мечтательно произнесла Наталья.
- А я блэкам сочувствовал, - выпалил Шурка и покраснел. В первом
классе он подарил негру двадцать копеек и был задержан за приставание к
иностранцам.
- Ну дайте же договорить! - застонал Аркаша.
- Я тоже сочувствовал угнетенным, но это были люди в каком-то все же
упрощенном исполнении. Но именно это и нужно - чтобы тебе в голову не
приходило, что у чужаков можно что-то перенять. Все самое лучшее - от
причесок до самолетов - у нас: "советское значит лучшее". Но чтобы уберечь
тебя от сомнений - от собственного зрения, неоходимо насилие такого
масштаба, которое вызывало бы уже не вульгарный страх, а благоговение.
Для нашего счастья нужен океан крови - под такой подливкой мы с благоговением
и аппетитом, как спагетти под томатным соусом, уплетем даже несколько
меридианов колючей проволоки - что там суп из топора!
- А если бы Сталин был еврей - его бы любили? - вдруг брякнул Шурка.
- Да будь он негром преклонных годов - все равно обожали бы, - ненавистно
усмехнулся Аркаша. - Как же не обожать, если столько людей поубивал!
- Да, но еще чаще его обожатели борются за право оставаться автоматами.
Нынешнее помешательство на диетах, на "травах", на экстрасенсах -
все это погоня за автоматизмом, за слепотой: ведь абсолютное единомыслие
возможно только во лжи - только ложь бывает простой и общепонятной, а
истина всегда многослойна и необщедоступна. И...
Сабуров понял, что он упивается собственным краснословием, что, уловив
один фактор - погоню за несомненностью, он хочет из него вывести
чуть ли не всю человеческую историю...
- Получается, - вдруг вознегодовал Шурка, - люди любят, чтобы ими командовали?
Получается, я собираюсь в кино, а мне говорят: "садись за
уроки" - так я, получается, еще и доволен? Или я хочу купить мопед...
- Хватит, хватит, мы уже все поняли, - взмолился Аркаша. - Тебе же
объяснили, люди любят, чтобы им самим не хотелось ничего неположенного.
Ты, правда, любишь как раз неположенное, но все равно любишь. А вот когда
сам не знаешь, чего и хотеть...
Знакомо было до галлюцинации. Но истерический Аркашин захлеб, малиновые
тона, которые больше пристали бы петлицам лейтенанта внутренних
войск, чем физиономии мыслителя, всколыхнули в Сабурове привычное раздражение.
Ему снова захотелось преподать Аркаше урок просвещенного скептицизма.
- Так, так, - произнес он тоном искушенного диагноста, - значит маятник
начал обратное движение.
- Какой маятник? - малиновый Аркаша почувствовал, что сейчас его будут
оскорблять.
- Когда обманет нечто Великое, Высокое и тому подобное, начинается
откат к простому, наглядному. К так назывемым первичным, то есть примитивным
ценностям: друг, любимая, будничные человеческие отношения - ничего
сверхличного, никакой философии, никакой политики...
- Как у Ремарка, - всунулся Шурка. - И у Хэма.
- Верно. Ты не так глуп, как кажется.
Шурка торжествующе показал Аркаше язык. Аркаша, передернувшись, отвернулся.
- Но уставши от убогости мелочей, - продолжал эстрадный пророк, - ты
начинаешь чувствовать, что жизнь проходит впустую, растрачивается на заурядные
хлопоты о заурядном куске хлеба, на заурядные услуги заурядным
людишкам. И в тебе начинает зреть бунт: да с какой стати благоденствие
этих посредственностей следует считать мерилом добра и зла?! Вперед к
великому - пусть туманному и опасному! Нам уже хочется связать наше маленькое
"я" с каким-то грандиозным целым, а вовсе не с благополучием
равного нам, а потому и неинтересного маленького человека.
- А дальше что? - с заинтересованным презрением спросил Аркаша.
- А дальше отдельные дерзкие человеколюбцы начинают подозревать, что
успех целого не приносит счастья ни одному реальному человеку: наш паровоз
вперед летит, а по бокам-то все косточки русские... Понемногу всякое
величие уже вызывает скепсис, становится дорог не величественный Медный
Всадник, а бедный Евгений под копытами его коня, не "слава, купленная
кровью", а "полное гумно"... Словом, виток приближается к завершению. И
тогда приходит Сабуров Аркадий Андреевич. Который уже не желает ничего
надчеловеческого - ни культуры, ни величия ценой хотя бы одной замученной
слезинки.
- Браво! - очень серьезно произносит Аркаша, подчеркнуто пренебрегая
насмешкой.
И это концертное одобрение снова покоробило Сабурова - тоже мне, эстрадно-кухонный
Екклесиаст: нет ничего нового под солнцем - только маятник,
качающийся от малого до великого и обратно... Сабуров покосился на
Наталью, но эта дуреха гордилась его красноречием, как и двадцать лет
назад: ее подруги и родня глазам своим не верили, до чего их умница, общественница
и золотая медалистка послушна какому-то ученому дохляку. Вот
оно - право таланта! И счастье быть рядом с ним. На днях, желая ее развлечь,
а заодно слегка успокоить свою, впрочем, и без того не слишком
обеспокоенную совесть, Сабуров сводил Наталью на французскую комедию в
захудалый кинотеатришко, наполненный сомнительной, полухулиганской публикой,
и Наталья так хохотала, что казалось еще немного - и хулиганы
начнут делать ей замечания: "Уважайте же окружающих!".
Но она лишает его мужества (скепсиса) своим пафосом...
- Как хорошо не иметь никаких талантов! Не приходится ни на кого обижаться.
- Настоящий творец, - возгласил Сабуров, - служит не смертным, а
бессмертному!
- Как это "бессмертному"? - мимо Аркаши не проскочишь.
- Знаете, как можно заработать триста рэ? - вспомнил Шурка радостную
новость. - Можно записаться в очередь на видик, а когда подойдет, продать
какому-нибудь грузину и взять три сотни сверху. Я тоже собираюсь
так сделать - получу только паспорт...
- Вперед к великому... - неприятно усмехнулась Наталья.
- Аркашка, - Шурка сразу аппелирует к ровесникам, - что, плохо что ли
- ничего не делать и триста рваных получить?
- Умоляю - не пачкай меня, пожалуйста.
И Шурка притих, притих...
- Итак, папа, - следователь вернулся к допросу, - в этом мире, мне
послышалось, сыскалось что-то бессмертное?
Внезапно сердце Сабурова забилось отнюдь не эстрадным манером.
- В истории это дело самое обычное, - справился Сабуров. - Чье-то
творчество силой государственной власти превозносится выше звезд небесных...
Литтруды Брежнева вы сами в школе проходили.
- Уж Эра так трепетала... - криво усмехнулся Аркаша.
- А сейчас помину нет. И это, повторяю, дело самое обычное - взять
хотя бы философские сочинения Сталина, пение Нерона...
Шурка с Натальей смеются, Аркаша и на них косит со злостью - как же,
у алтаря!..
- Потому и не должно быть таких сверхчеловеческих сил... - заводит
он, но Сабуров останавливает его жестом гаишника:
- Но государство с любым казенным талантом обращается как и с прочим
казенным имуществом: то вознесет его высоко, то бросит в бездну без следа.
Именно без следа. А чтобы уничтожить без следа, скажем, Пушкина,
пришлось бы стереть с лица земли миллионы людей - может быть, просто-таки
всю человеческую культуру. Хотя знают и понимают его единицы, а для
остальных "фрукт - яблоко, поэт - Пушкин".
Сабурову неловко. Аркаша ждет, к чему он клонит. Шурка и так знал,
что гениям море по колено. А у Натальи на лице просветленная скорбь: гении,
хоть тресни, всегда рождают в людях просветленность. И Сабуров добавляет
десертную ложку иронически-лекторского тона.
- Складывается впечатление, что у определенных явлений культуры есть
некое подземное корневище, которое дает все новые и новые побеги,
сколько их ни срезай, и вот оно-то, это бессмертное корневище, вероятно,
и является единственной вещью, на которую способны смотреть снизу вверх
мы, аристократы духа.
Сабуров всегда испытывает страх получить вместо улыбки усмешку.
К идее бессмертного крневища Наталья с Шуркой отнеслись вполне житейски,
но Аркаша!.. Сабурову случалось видеть Аркашу восхищенным, но он
уж и не помнил, когда в последний раз видел его обрадованным... не тогда
ли, когда Аркаша, точно зная, где враги, а где друзья, покрывал бумажные
листочки краснозвездными самолетиками, испускающими пламенные пунктиры
во вражеские танки?
- Я только теперь понял, - ахал Аркаша, простирая лапку и тут же отдергивая
ее обратно (Сабуров не поощрял физических контактов), - а то я
книг не мог читать, искусство ненавидел - за то, что в нем всегда какая-то
гармония - тьфу, слово-то какое поганое! - чувствуется, даже в
отчаянии, красота какая-то паршивая, даже в грязи, в уродстве... Да какое
право вы имеете вносить гармонию, эстетизм в чужие страдания!.. Я
все думал: как же отчаянье выразить только отчаяньем, черноту - только
чернотой, без признаков этой... да не перебивай же меня! - без "трагической
просветленности"... Но ведь личные, смертные чувства поневоле
приходится выражать бессмертными средствами - ведь язык, краски, слова -
они не нам принадлежат и с нами не исчезнут, вот в чем соль! Вполне лично
выраженное чувство - это только бессловесный вой или визг, а чуть ты
подключил слово, мысль, как уже впустил ту самую гармонию, потому что
это уже говоришь не вполне лично сам, а сквозь тебя говорит какой-то
бессмертный корешок, волоконце... Искусство оттого и не может быть беспросветно
черным, как твоя личная, животная смерть!
- А к бессмертному всех, я заметил, тянет, - вдруг мрачно загудел
Шурка, которому надоели темные Аркашины пророчествования. - У спортсменов
есть свое корневище... И у блатных тоже...
- Недаром я всегда чувствовал: хуже всего, когда убьют, да еще и след
хотят отнять, волоконце бессмертное перерезать...
Но тут Наталья заметила перед собой три желудка, которые, если поторопиться,
можно успеть наполнить чем-то вкусным. Бросив быстрый взгляд
на будильник и, перепоясавшись передником, она скоренько извлекла из холодильника
ком теста, обмятый словно бы пещерным гончаром.
- А пирог бессмертен? - вдруг ляпнул Шурка и, покраснев, сердито
зыркнул в сторону Аркаши, - А чего? Рецепт пирога можно передать!
- Бессмертие пирога - это высокое анонимное бессмертие, - провозгласил
Сабуров.
- Если анонимное - какое же это бессмертие? - рассердился Шурка. -
Интерес собачий!
- И мне его не надо, - медленно покачал головой Аркаша и надолго онемел,
пораженный надчеловеческой идеей анонимного бессмертия. А Наталья
продолжала ласково укладывать бледный, обвисающий пирог в противень,
словно безнадежно больного младенца в колыбель.
Когда, умиротверенная их сытостью, она вновь удалилась на театр военных
действий, и Сабуров вновь защемился в своей дневной келье, заглянул
Шурка, чем-то заранее смущенный.
- Знаешь, я зачем хотел побольше бабок наварить? Чтобы как у Ремарка...
или у Хэма... заглянул в бар, пропустил рюмочку кальвадоса. Или
коктейля.
Про мопед не вспомнил, значит не врет.
Внезапно Шурка с отвращением вывернул губы:
- На толчке такие - умм... пог-ганые спекули попадаются: жирный, в
вареной джинсй, полный рот золотых зубов - ме-э-э... - и вдруг снова на
что-то решился:
- Меня один пацан, малолетка, просил камеру для вйлика достать. Я его
спрашиваю, для смеха, конечно: а сколько бабок отмаксаешь? А он говорит:
тебе моя бабушка гостинца даст. Представляешь? Гостинца даст... Мы, все,
конечно, загоготали. А теперь, как вспомню, так сердце болит. Он-то, наверно,
уже и забыл, может, сам уже гогочет, а я как вспомню... Моя бабушка
тебе гостинца даст...
Шурка зажмурился и замотал головой, словно от осы - вот тебе и герой-добытчик.
- Занято! - словно в вагонном сортире, заорал он заглянувшему Аркаше
и вновь перешел на умоляющий тон:
- Мне шустрить, маклевать знаешь почему нравится? - Шурка просил прощения.
- Потому что азарт. А вообще... бабушка тебе гостинца даст...
Мяа, - вдруг заорал он по-кошачьи и, зажмурясь изо всех сил, остервенело
завертел головой.
- Не сходи с ума. Лучше пойми и больше не делай.
Однако от его деревянных слов Шурка повеселел.
- А знаешь, есть такое восточное учение - дзен: никогда не раскаивайся,
а только хорошо вдумайся - и больше уже не захочешь.
И только пыль за ним завилась.
Вот зачем, оказывается, ходят к исповеди - лишь чужое мнение может
зарядить тебя несомненностью.
- Этот упрыгал наконец? - эхом его мыслей заглянул Аркаша. - Я понял:
бессмертное корневище должно оставаться подземным. А когда его вытаскивают
наружу, делают господствующим... Оно засыхает. Я теперь понял: победитель
всегда неправ!
Аркаша словно тоже ждал утешения. Но Сабуров увидел в окно, как Шурка
на велосипеде взъехал на детскую горку и остановился на вершине, на высоте
двух с половиной метров, балансируя и пытаясь поймать ногой низенькие
перильца. Не поймал и, перевернувшись через них, вместе с велосипедом
полетел вниз головой. Исхитрился в воздухе вывернуться из седла
и шлепнулся на бок, а велосипед сверху. Сабуров, оцепенев, смотрел, как
Шурка, лежа на боку, замедленно дрыгает ногой.
Через полминуты Шурка выбрался из-под велосипеда и заходил вокруг него,
кланяясь для этого на каждом шагу.
- Жизнь может обернуть во зло любое доброе дело. Несомненно только
то, что ты съел, только удовольствия...
Аркаша с надеждой ждал возражений, но Сабурову было не до премудростей.
И Аркаша повлекся прочь с пустыми руками. Зато снова возник Шурка,
байронически прихрамывающий и продолжающий растирать зашибленный бок.
- Видел, как я летел? - есть чем гордиться!..
- Дать бы тебе... - с редкой даже для сегодняшнего дня задушевностью
ответил Сабуров. Шурка просиял, и - будущий Ван Гог - отправился отрабатывать
штриховку: он каждый божий день по целому часу с непостижимым
упорством штрихует здоровенный лист ватмана - штрихует и стирает, штрихует
и стирает. Смотреть - и то начинает рябить в глазах.
После бессонной ночи и словопрений Сабуров чувствовал себя таким измотанным,
что не испытывал уже и досады на то, что разменял нетронутый
золотой запас цельного, несомненного чувства на ходячую монету словес -
сомнительную, как все, что предназначено для общего пользования.
И вдруг - редчайший случай, он и лежа-то спать не умеет - Сабуров
задремал сидя. И увидел, как с тролл
...Закладка в соц.сетях
