Жанр: Драма
Поющие лазаря, или на редкость бедные люди
...ое
время Седрик О'Санаса среди тюленей.
Я посмотрел на него. Он не шевелился и даже не дышал. Страх не позволял мне
подойти к нему, но, оставаясь на месте, я произвел сильный шум и кинул в него
камнем не из легких, который ударил его в переносицу. Но он не шелохнулся.
- Да, этот навряд ли что скажет, - сказал я наполовину сам себе, наполовину
вслух.
Сердце мое вновь подскочило. Я услышал голос, идущий изнутри мертвеца, как если
бы кто-то говорил сквозь толстый шерстяной плащ, хриплый, нечеловеческий голос
полуутопленника, который на минуту отнял у меня все силы.
- А кой сказ тебе люб?
Я оставался нем, совершенно не в силах ответить на вопрос. И тут я увидел, как
мертвец - если он только и впрямь был мертв, а не пропитан спиртным до мозга
костей, - постарался устроиться поудобнее на своем каменном сиденье, протянул
свои старые ноги к огню и прочистил горло перед тем, как начать рассказ. Вновь
раздался его слабый и немощный голос, и я чуть не умер со страха.
- Неведомо было, почто прозвали Капитаном мужа, что был волосом светел, лицом
бел, а телом мал и немощен. И его приютом, жилищем и обиталищем всечасным был
дом, беленный известью, в укромном углу дола. И было в обычае его проводить год
так: с Белтайна[20 - Белтайн (древнеирл. Beltaine) - 1 мая, начало лета у
древних кельтов.] по Самайн[21 - Самайн (древнеирл. Samain) - 1 ноября, начало
зимы у древних кельтов.] - на пьянствии в Шотландии, с Самайна же по Белтайн - в
Ирландии. В оно время...
Не знаю, прилив ли тошноты или ужаса нахлынул на меня при звуках этой
замогильной речи, но только я как-то собрал все свое мужество, и когда я вновь
почувствовал великое движение небесных сфер, то был уже снаружи, под хлещущими
бичами дождя, мешок с золотом лежал на моей нагой белой спине, и я скатывался
вместе с ручьем по откосу вниз с горы на равнину. Я чувствовал себя то
подброшенным в воздух, в мокрые бескрайние небеса, то почти тонущим в озере, то
разбитым и изломанным о скалы, то на меня обрушивался град тяжелых и острых
предметов, которые раскалывали мне голову и тело. Без сомнения, то, как я
съезжал с пика вниз, было ужасно, но вскоре на своем пути я ударился об острую
вершину скалы, что полностью отняло у меня всякую связь с моими органами чувств,
и я полетел вниз на гребне воды и ветра, как соломинка, без чувств и без
сознания.
Когда я снова пришел в себя, было утро, и я лежал простертый на спине в мягкой,
на редкость грязной грязи, подобной которой не найти нигде, кроме как в Корка
Дорха. Вся моя кожа была изорвана и висела клоками, в точности как старая одежа,
но какое бы предсмертное окоченение ни свело мою руку во время падения, мешок с
золотом по-прежнему благополучно был у меня в горсти. Я был в миле пути от того
дома в нашем местечке, который давал мне приют во время сна.
Несмотря на все свое изнурение и изнеможение, я был доволен. Попытка подняться
на ноги заняла у меня полчаса времени. Когда я в конце концов встал, то зарыл
мешок с золотом в землю и после этого двинулся, хромая, к дому. У меня были
деньги, и они были в надежном месте. У меня получилось, мне все удалось! Я
попробовал было затянуть песню, но у меня не оставалось ни малейшего голоса.
Горло мое было продырявлено, и, поистине, как рот, так и язык мой далеки были от
хорошего состояния.
Когда я переступил порог, не имея на себе ни единого клочка одежды, я увидел
перед собой Седого Старика, который сидел на тростнике, занятый своей трубкой, и
в спокойствии припоминал тяжелую жизнь. Я учтиво приветствовал его. Он некоторое
время смотрел на меня, не говоря ни слова.
- Нелегкая меня побери, - сказал я, - ну и налег бы я сейчас на картошку, после
того как поплавал в море с пользой для здоровья!
Старик вынул трубку изо рта.
- Труднообъяснима жизнь в эти времена, - сказал он, - в особенности в Корка
Дорха. Было время, свинья ушла от нас и заблудилась, и когда она вернулась, на
ней был надет приличный костюм. Ты же ушел от нас полностью одетым, и вот теперь
ты приходишь назад, будучи так же наг, как и в первый день твоей жизни.
В это время я переправлял картошку изо рта в желудок, и он не получил от меня
ответа.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я безразличен к богатству. - В город за ботинками. - Моя ночная вылазка. -
Морской Кот в Корка Дорха. - Полицейский у нас в доме. - Несчастья и
невезение. - Я встречаю родственника. - Конец моей истории.
Тому, кто терпел лишения и нехватку картошки всю свою жизнь, нелегко понять ни
что такое благополучие, ни тем более - как распорядиться богатством и как
справиться с работой богача. После моего похода на Пик Голода в течение года я
жил по старому ирландскому обыкновению - мокрый, голодный, хворый, днем и ночью
ничего не видя, кроме дождя, голода и невезений. Мешок с золотом лежал себе в
земле, и я его не выкапывал.
Много ночей я провел на тростнике в задней части дома, истязая свой ум
размышлениями над тем, что я сделаю с деньгами и какую прекрасную необыкновенную
вещь я на них куплю. Это была тяжелая и трудновыполнимая работа. Вначале я думал
накупить продовольствия, но я никогда не ел ничего, кроме картошки и вкусной
рыбы, и вряд ли мне понравилась бы разная пища благородных господ из Дублина,
даже если бы я имел возможность ее купить и знал бы, как она называется.
Потом я подумал о напитках, но я знал, что мало было людей в Корка Дорха,
которые приложились бы к выпивке и не отправились бы в вечность с первого же
раза. Я подумал было купить шляпу для защиты от дождя, но решил, что нельзя
достать такую шляпу, которая через пять минут не повредилась бы и не расползлась
под ударами бури. То же было и с одеждой. Я не любил курить трубку, и меня не
тянуло к нюхательному табаку.
У Старика были часы со времен праздника, но я никогда не понимал, как
пользоваться этой машинкой и какой в ней прок. Мне не нужна была ни чашка, ни
домашняя обстановка, ни лоханка. Я жил бедно, был полумертв от голода и невзгод,
но мне не удалось вспомнить ни одной приятной и полезной вещи, которая была бы
мне нужна. Вот уж поистине, думалось мне, в страшных заботах и умственных корчах
живут богатые люди!
Я встал однажды утром, дождь струился с небес. Некоторое время я вяло слонялся
по дому, не чувствуя ни к чему интереса и не останавливая внимания ни на чем в
особенности. Одно только меня удивило, и я обратился с беседой к матери, которая
занималась приготовлением корма для свиней возле очага.
- Неужто, достопочтенная, - сказал я, - нас постигли в довершение всего конец
света и кончина всей вселенной, что кровавые ливни льют на нас среди ночи?
- Нет, вовсе не это, сокровище ты мое убогое, - сказала она, - это Седой Старик
истекал тут кровью все утро.
- Полагаю я, из носа бил этот источник крови? - сказал я.
- Вовсе нет, ничего подобного, сладкий ты мой, - сказала она, - а из смертельных
незаживающих ран, которые у него теперь на обеих ногах. Они утром состязались с
Мартином О'Банаса, кто из них поднимет большой обломок скалы. Проиграл бедный
Мартин, да будет он здоров, так как не сумел и с места его сдвинуть. Старику
повезло, как всегда. Ему удалось поднять камень на высоту пояса, и он выиграл
ставку, какой бы там она у них ни была.
- Он всегда был силен, - сказал я.
- Но потом, по причине большого веса, камень выпал у него из рук и упал, по
несчастью, ему на ноги, и размозжил их и каждую кость и косточку в них. Бедняга
долго еще после этой истории таскался по всему дому и вопил, но на чем бы он там
ни передвигался, точно, что не на ногах.
- Никогда бы не подумал, - сказал я, - что у Старика может быть столько крови.
- Если и было, - сказала она, - то теперь уже нет.
Случилось так, что это навело меня на мысль о бывших у меня деньгах. Если бы
Старик носил ботинки, думал я, меньше был бы вред, причиненный ему, когда камень
упал ему на ноги. Откуда мне знать, не случится ли мне самому поранить и
повредить ноги таким же путем? Что же мне лучше всего купить, как не пару
ботинок?
На другой день я тронулся в путь, направляясь к тому месту, где у меня был зарыт
мешок с золотом. По дороге мне встретился Мартин О'Банаса, и я спросил его
насчет того, как делать покупки в магазине, - искусство, в котором у меня не
было никакого опыта.
- Скажи мне, друг Мартин, - сказал я, - знаешь ли ты какое-нибудь слово, каким
называют ботинки?
- Знаю, - сказал он. - Помню, был я как-то в городе Дерри и занимался там тем,
что подслушивал. Один человек зашел в магазин и купил ботинки. Я ясно слышал
слово, которое он сказал хозяину магазина, - "бутссёр". Без сомнения, это и есть
верное английское слово для ботинок - бутссёр.
- Спасибо тебе, Мартин, - сказал я, - и еще одно спасибо сверх того, первого.
Я отправился дальше. Мешок с золотом был в сохранности там, где я его оставил. Я
вынул из него двадцать золотых монет и снова закопал его в землю. Когда дело
было сделано, я уверенно двинулся в направлении какого-нибудь города, какой в то
время попадался по дороге на запад, - Голуэя или Кахарсивин, или какого-нибудь
другого места вроде этого. Там было много домов, магазинов и людей, и повсюду
что-то с шумом происходило. Я рыскал по городку, пока не нашел обувную лавку и
не вошел радостно внутрь. Внутри сидел симпатичный толстяк, который вел дела в
лавке, и стоило ему взглянуть на меня, как он сунул руку в карман и протянул мне
пенни.
- Away now, islandman, - сказал он, но все еще безо всякого вероломства в
голосе[22 - "Иди, иди давай, островитянин" (англ.). Собеседник наугад называет
главного героя "островитянином" (как позже, в конце главы, полицейский называет
его "Blashketman", англ. Blasketman, "жителем острова Бласкет"), несмотря на то,
что в действительности тот родом не с островов. Возможно, жители островов
Бласкет (возле побережья графства Керри) представляются хозяину обувной лавки и
полицейскому наиболее дикими и дремучими из всех ирландцев, поэтому главный
герой, с его внешностью и манерами, и получает этот ярлык. Здесь следует также
усматривать отсылку к Томасу О'Крохану (1856-1937), автору автобиографического
романа "Островитянин" (1929) - одной из книг, послуживших Майлзу на Гапалинь
основой для его сатиры на устоявшуюся традицию изображения ирландской деревни.].
Я с благодарностью принял медный пенс, положил его в карман и достал одну из
своих золотых монет.
- А теперь, - сказал я, - бутссёр!
- Boots?[23 - Ботинки? (англ.)]
- Бутссёр.
Не знаю, удивился ли настолько этот благородный господин или не понял моего
английского, но он долго стоял, глядя на меня. Потом он отошел назад и достал
много пар ботинок. Он предложил мне выбирать. Я выбрал самую роскошную пару; он
взял у меня золотую монету, и мы оба поблагодарили друг друга. Я завернул
ботинки в старый мешок, который был у меня с собой, и пошел своей дорогой,
направляясь к себе в местечко.
Да, я чувствовал робость и стыд по поводу ботинок. Со дня великого праздника в
Корка Дорха не видали ни ботинок, ни их следа. Предметом насмешек и шуток для
людей будут эти светлые кожаные штуковины. Я боялся, что стану посмешищем для
соседей, если не дать им возможности сперва приучиться к великолепию и важному
виду этих ботинок. Я постановил припрятать ботинки и спокойно обдумать этот
вопрос.
Через месяц или около этого я пришел в дурное настроение по поводу этих ботинок.
Они были у меня, но как бы их и не было. Они лежали в земле, и мне не было
никакой пользы от моей покупки. Они никогда не бывали у меня на ногах, и у меня
не было даже минуты опыта пребывания в них. Если я как-то незаметно не
поупражняюсь в этом и вообще в искусстве передвижения в ботинках, у меня вовеки
не хватит храбрости носить их на людях.
Однажды ночью (ночь эта была самая ночная из всех, какие я когда-либо видел, по
количеству дождя и по черноте кромешной тьмы) я тайно поднялся с тростниковой
постели и вышел наружу, в ураган. Я добрался до места, где были погребены
ботинки, и вырыл их из земли. Они были скользкие, мокрые, мягкие и податливые,
так что я всунул в них ноги без большого труда. Я завязал шнурки и пустился
шагать по окрестностям, в то время как пронзительный ветер рвал меня на части и
порывы дождя с силой обрушивались на мою голову. Думаю, я прошел миль десять,
прежде чем снова закопал ботинки обратно в землю. Они очень мне понравились,
несмотря на то, как они жали, натирали и калечили ноги. Я был довольно сильно
изнурен, когда добрался на рассвете до тростника.
Было время завтракать картошкой, когда я проснулся и не совсем твердо стоял на
ногах, и тут я почувствовал, что что-то в мире было не так. Седого Старика не
было дома, - чего с ним никогда не случалось прежде, когда бывала пора есть
картошку, - и соседи стояли маленькими группками тут и там, в панике тихонько
переговариваясь друг с другом. Вид у всего был потусторонний, и даже сам дождь
выглядел как-то необычно. Мать моя была угрюма и молчалива.
- Неужели, о дражайшая, - мягко сказал я, - нынче пришел конец ирландской
недоле, и бедняки ожидают, что весь мир взлетит на воздух?
- Сдается мне, дело обстоит еще хуже, - сказала она. Больше мне не удалось
выжать из нее ни слова по поводу ее мрачного настроения.
Я двинулся наружу. Снаружи, в поле я увидел Мартина О'Банаса, который в страхе
уставился на землю. Я подошел к нему и учтиво его приветствовал.
- Что за дурные вести дошли до нас, - спросил я, - или что за новая погибель
суждена ирландцам?
Он некоторое время не отвечал мне, а когда заговорил, в голосе его была
испуганная хрипотца. Он приблизил губы к моему уху.
- Вчера вечером в Корка Дорха побывало что-то недоброе, - сказал он.
- Что-то недоброе?
- Морской Кот. Смотри!
Он показал пальцем на землю.
- Взгляни на этот след, - сказал он, - и вот на этот, - они идут по всей округе!
Я тихонько ахнул.
- Их оставили не человеческие, не звериные и никакие другие из земных ног, -
сказал он, - а Морской Кот из Тир Конелл. Да будем все мы здоровы, - гибельна,
прискорбна и неописуема та злая судьба и те несчастья, которые ждут нас с этого
дня. Поистине, лучше человеку уйти в море и переправиться в вечность. Как ни
скверно это место, но поистине адские дела ждут нас в Корка Дорха.
Я встревоженно согласился с ним и ушел. Конечно, Мартин и соседи имели в виду
след моих ботинок. Я боялся сообщить им правду, так как трудно было сказать,
подвигнет ли их это к насмешкам надо мной или к изничтожению меня.
Изумление это продолжалось два дня, все ожидали, что небо упадет или земля
расколется и людей сметет в какую-нибудь подземную область. Я все это время был
спокоен, будучи свободен от страха и наслаждаясь тем особым знанием, которым я
втайне обладал. Многие хвалили меня за мужество.
На утро третьего дня я увидел, поднявшись, что у нас в доме кто-то чужой.
Крупный незнакомец стоял в дверях, разговаривая со Стариком. На нем была хорошая
темно-синяя одежда с блестящими пуговицами и пребольшие ботинки. Я услышал, что
с его стороны доносится резкий английский, а Старик пытается его умиротворить на
ирландском и ломаном английском вперемежку. Когда незнакомец учуял меня в задней
части дома, он оборвал разговор и одним прыжком очутился на тростнике и
обрушился на меня. Это был свирепый коренастый человек, и он заставил мое сердце
подскочить от страха. Он крепко схватил меня за руку.
- Ф-фват из йер нам? - сказал он.
Я чуть не проглотил язык от ужаса.
Не знаю, как я умудрился заговорить.
- Джамс О'Донелл, - сказал я.
Тут из него полился мощный поток английского, который скатился с меня, как
скатываются капли ночного дождя. Я не понял ни единого слова. Старик подошел и
заговорил со мной.
- Без сомнения, это был Морской Кот, - сказал он. - И вот пришло первое
несчастье. Этот человек, которого ты видишь в нашем доме, - полицейский, и ему
нужен ты!
Меня охватил ужасный приступ дрожи при звуке этих слов. Полицейский изверг новый
поток английского.
- Он говорит, - сказал Старик, - что какой-то негодяй недавно убил благородного
господина в Голуэе и украл у него множество золотых монет. Он говорит, что у
полиции есть сведения, будто некоторое время тому назад ты покупал кое-что за
золото, и он велит тебе немедленно выложить на стол все, что у тебя в карманах.
Со стороны полицейского донеслось злое ворчание. Я не знал, что именно он
сказал, но немедленно сделал все, как он велел. Я выложил прямо перед ним все,
что было у меня в кармане, даже девятнадцать золотых монет. Он посмотрел на них,
а потом посмотрел на меня. Когда он насмотрелся как следует, он изверг новый
поток английского и ухватил меня за руку еще крепче.
- Он говорит, - сказал Старик, - что хорошо было бы, если бы ты пошел с ним.
Как только я услышал эту фразу, опасаюсь, что чувства меня оставили и что я не
слишком успешно мог в то время удерживать душу в теле, не говоря уже о менее
значительных движениях моих конечностей и всей моей персоны. Я не отличал ночь
от ясного дня и дождь от сухой земли в этот миг в задней части дома. Тьма и
потеря разума обрушились на меня; долгое время я ничего вокруг себя не
чувствовал и не понимал ничего, кроме того, что меня крепко держит полицейский и
что мы уходим с ним по дороге далеко-далеко от Корка Дорха, где я провел свою
жизнь и где жили мои друзья и мои родные испокон веков.
Я смутно помню большой город, который был полон благородных господ в ботинках;
они вежливо беседовали друг с другом, проходили мимо и садились в экипажи; дождь
сверху не лил, и было не холодно. Я смутно помню себя то в величественном
дворце, то в присутствии большой толпы полицейских, которые говорили со мной и
друг с другом по-английски, то в тюрьме. Я не понимал ничего из того, что
происходило вокруг меня, равно как и ни слова из разговоров и из вопросов,
которые мне задавали.
Я слабо припоминаю, как я побывал в большом, искусно отделанном зале, в
присутствии благородного господина, на котором был белый парик; там было много
других изысканно одетых людей, некоторые из них иногда говорили, но большинство
слушало. Это продолжалось три дня, и меня очень заинтересовало все, что я видел.
Когда это кончилось, полагаю, меня вновь отправили в тюрьму.
Однажды утром меня рано разбудили и сказали, чтобы я немедленно был готов к
выходу. Эта новость меня и опечалила, и обрадовала. Я был здоров, в сухости и
избавлен от голода, сидя под замком, но все же мне немножко хотелось вновь быть
вместе со своими, в Корка Дорха. Но меня охватило удивление, когда я увидел, что
мы с двумя полицейскими направляемся не на восток, в сторону дома, а в другое
место, которое они называли station[24 - станция, вокзал (англ.)].
Мы пробыли там некоторое время, и я с интересом смотрел на большие вагоны,
которые проезжали мимо, толкая перед собой большие черные железные штуковины, а
те сморкались, и кашляли, и пускали клубы дыма. Я заметил, что другой бедняк, у
которого был вид ирландца, входит на station в сопровождении двух других
полицейских и беседует с ними по-английски. Больше я не обращал на него никакого
внимания, пока не увидел некоторое время спустя, что он направляется ко мне и
заводит со мной разговор.
- Очевидно, - сказал он по-ирландски, - что не очень-то хороши твои теперешние
дела.
- Это место мне очень нравится, - сказал я.
- Ты понимаешь, - спросил он, - что ты заработал недавно у благородных господ в
этом городе?
- Я ничего не понимаю, - сказал я.
- Ты заработал двадцать девять лет тюрьмы, друг, и сейчас тебя перевозят в эту
другую тюрьму.
Прошло некоторое время, прежде чем я понял смысл этой речи. После этого я упал
без чувств на землю и, уж конечно, оставался бы в этом положении долгое время,
если бы на меня не вылили ведро воды.
Когда меня вновь поставили на ноги, у меня кружилась голова и я был не в себе. Я
увидел, что на station въехали какие-то вагоны и что из них выходят и
благородные господа, и бедняки. Мои глаза остановились на одном человеке и
невольно задержались на нем. Едва взглянув на него, я понял, что не иначе как
знаком с ним. Я никогда не видел его раньше, но облик его не был обликом
незнакомца. Это был старик, сгорбленный, сломленный и тощий, как соломинка. Он
был одет в грязные тряпки, босиком, и глаза его горели на увядшем лице. Эти
глаза остановились на мне.
Мы двинулись медленно и осторожно друг другу навстречу, оба колеблясь между
робостью и радушием. Я видел, что он дрожал, губы его шевелились, и глаза метали
искры. Я тихо обратился к нему по-английски:
- Ф-фват из йер нам?
Он отвечал мне неверными губами, блуждающим голосом:
- Джамс О'Донелл, - сказал он.
Изумление и радость обрушились на меня, как удар молнии обрушивается с
небосвода. Я потерял дар речи, и мои чувства чуть было вновь не оставили меня.
Мой отец! Мой собственный отец! Батюшка мой родненький, кровный мой родственник,
тот, от кого я произошел, друг мой! Мы жадно вглядывались друг в друга, и я
предложил ему свою руку, чтобы он мог опереться на нее.
- У меня те же имя и фамилия, - сказал я. - Я тоже Джамс О'Донелл, ты мой отец,
и не иначе, как ты выбрался из мешка!
- Сын мой! - сказал он. - Сынок! Сыночек!
Он схватил меня за руку, он сверлил и пожирал меня глазами. Каким бы приливом
радости и любви он ни был охвачен в то время, я заметил, что бедняга нездоров; в
самом деле, ему не пошел на пользу приступ радости, которую он испытал в тот раз
из-за меня на station; он был белым, как мел, и струйка слюны стекала из уголка
его рта.
- Мне сказали, - заговорил я, - что я приговорен к двадцати девяти годам в том
же самом мешке.
Мне хотелось, чтобы между нами завязался разговор, только бы прервать это
потустороннее оцепенение, от которого у нас обоих начинала кружиться голова.
Взгляд его оттаял, и спокойствие снизошло на него. Он поднес к моему лицу
дрожащий палец.
- Двадцать девять лет, - сказал он, - я провел в мешке, и поистине, это место не
из привлекательных.
- Передай матери, - сказал я, - что я вернусь...
Вдруг сильная рука ухватила меня за лохмотья и грубо потащила прочь. Это был
полицейский. Мне пришлось немножко пробежать вперед из-за ужасного толчка в
спину.
- Кам элонг, блашкетман![25 - Эй, ты, с острова Бласкет, пошли! (искаж. англ.)]
- сказал полицейский.
Меня швырнули в вагон, и мы сразу же тронулись в путь. Корка Дорха осталась у
меня позади, - должно быть, навсегда, - а я был на пути в далекую тюрьму. Я упал
на пол и выплакал все глаза.
Да, это был единственный раз, когда я видел своего отца и когда он видел меня, -
одна-единственная минуточка на station, и после вечная разлука навсегда.
Поистине, кто, как не я, терпел ирландскую недолю всю свою жизнь - лишения,
бедствия, нужду, напасти, невзгоды и дурное обращение, голод и несчастья.
Полагаю, что подобного мне не будет уже никогда.
notes
notes
Корка Дорха (ирл. Corca Dorcha, букв, "темный народ") - топоним, отсылающий к
названию ирландскоговоряшего района Корка Гивне, или Корка Дуйвне (ирл. Corca
Dhuibhne), находящегося на западе графства Керри. Из этих мест происходит ряд
авторов так называемой "автобиографической прозы" (Томас О`Крохан, Пейг Сайерс и
др.), которую пародирует Майлз на Гапалинь в романе. Помимо созвучных названий,
вымышленное местечко Корка Дорха сближает с Корка Гивне еще одно обстоятельство:
речь, которую автор вкладывает в уста жителей Корка Дорха, содержит
южноирландские диалектные черты и подозрительно близка именно к диалекту Корка
Гивне.
Гэлтахт (ирл. Gaeltacht) - ирландскоговорящий район.
Стэндиш Хэйз О`Грэйди (1846-1928) - ирландский историк и романист.
Из разных окон этого дома видны разные регионы Ирландии, удаленные друг от друга
на сотни миль, - от крайнего северо-запада до крайнего юго-запада страны. Что
характерно, все это те самые глухие районы, где ирландская речь сохраняется в
быту. Именно они дали Ирландии прозаиков, писавших по-ирландски и создавших в
конечном счете тот образ традиционной ирландской деревни, над которым
насмехается Майлз на Гапалинь. Таким образом, хотя обзор из окон дома героя
неправдоподобно широк, он вместе с тем и ограничен: оттуда видны только места,
являющиеся оплотом традиционного ирландского образа жизни.
Отец Педар О`Лири (1839-1929) - ирландский писатель и просветитель, писавший
книги на южном, мюнстерском диалекте ирландского языка; в 1904 г. опубликовал
повесть-притчу "Шенна", которая долгое время считалась образцом художественного
языка и по сей день называется в числе классических произведений ирландской
литературы. Именно поэтому комичный упрек в том, что употребленное Стариком
слово ("подпортился") не встречается у отца О`Лири, в устах владеющего только
книжным языком "ирландскоговорящего" следует воспринимать, по сути, как упрек в
утрате подлинной чистоты языка.
Вопреки распространенному мнению, юбка-килт никогда не была деталью
традиционного ирландского костюма. Тем не менее, сторонники Гэльского
возрождения (в первую очередь - националистически настроенная интеллигенция)
считали само собой разумеющимся наличие в национальном костюме ирландской юбки,
выводя ее из килтов шотландских горцев. Носившие килт поощрялись
националистической прессой и даже заносились в особые почетные списки за помощь
в возрождении духа "древних кельтских воинов". Помимо этого, юбки были частью
униформы исполнителей "кельтских" танцев в танцевальных школах больших городов,
откуда и приехало на праздник в Корка Дорха большинство "ирландскоговорящих".
Лишь в 1943 г. Макклинток в своем знаменитом исследовании по истории костюма
"Old Irish and Highland Dress" положил конец спорам о существовании "ирландских
юбок", доказав, что "шотландский килт появился значительно позже того времени,
когда ирландский национальный костюм вышел из употребления. Таким образом, он не
мог иметь ничего общего ни с каким "ирландским килтом", реальным или
предполагаемым". (H.F.McClintock. Old Irish and Highland Dress. Dn Dealgan,
1943, p.101).
Рил - быст
Закладка в соц.сетях
