Жанр: Драма
Поющие лазаря, или на редкость бедные люди
...о картошки,
направился к холмам. Я никогда не был в море, так как не тяготел к морским
промыслам, и по-прежнему было вовсе не похоже, - до тех пор, пока я думал о
собственном благополучии, - чтобы я отправился убивать тюленей в ту часть моря,
где они были как дома. На мой взгляд, гораздо полезнее для моего здоровья было
провести этот день в холмах. Я взял с собой пару холодных картофелин на обед и
провел день спокойно, сидя на своей заднице среди потоков дождя, в то время, как
считалось, что я на охоте. Когда рассвело, я увидел Мартина О'Банаса, Седого
Старика и Седрика О'Санаса, которые шли к морю и несли на плечах остроги,
веревки, ножи и другие полезные вещи.
Струи дождя лили на меня весь день, и, конечно, я был усталый и измученный,
когда добрался до дома с наступлением вечера. Я бодро направился к миске с
картошкой и, опустошив ее, спросил о тех, что ушли. Моя мать прислушивалась к
буре снаружи, и, когда она обратилась наконец ко мне, мне показалось, что она в
глубокой печали.
- Я не думаю, - сказала она, - что эти люди переживут сегодняшний вечер, так как
они никогда раньше не были в море. Жаль, что они пустились в этот путь.
- Плавание и гребля намного приятнее, - сказал я, - когда ты на берегу.
Я впустил в дом свиней, и мы все устроились на постелях из тростника. Дождь в
это время с силой стучал по крыше, страшные раскаты грома раздавались в небесной
вышине, вспышки молний, невиданных ни на востоке, ни на западе, освещали тьму, и
даже брызги моря бились в оконное стекло, хотя до берега было десять миль пути.
В такую ночь те, что были в море, заботились, конечно, не о тюленях, а о том,
как бы им наскоро выучиться ремеслу моряков, с тем чтобы найти какой-нибудь
способ выбраться живыми на сушу. Я подумал, что если даже они и не утонут, то
шторм перепугает их так, что они умрут от страха. Я припомнил еще, что впредь
буду главой в доме, если случится, что Седой Старик не вернется с морской ловли.
Как бы там ни было, человек предполагает, а Господь располагает, в особенности в
Корка Дорха. Когда рассвело и буря улеглась, в дверь вошли Седой Старик и Мартин
О'Банаса, донельзя уставшие и промокшие до костей, но по-прежнему чувствовавшие
большую тягу к картошке. Их от души приветствовали и накрыли стол для еды.
- Где третий человек, что отправился с вами? - спросил я. - В этом мире или в
мире ином находится сейчас почтенный О'Санаса?
- Он жив и пышет здоровьем, - отвечал Мартин, - но он все еще в море.
- Если так, - сказал я, - то я даю тебе руку и слово в том, что не понимаю твоих
речей.
Наевшись картошки, двое моряков рассказали мне о делах той ночи, и, конечно же и
без сомнения, удивительные это были дела. Они втроем одолжили лодку в Данквине и
направились в Клох. Когда они добрались до Лежбища Тюленей, они увидели большую
дыру на боковом склоне острова Скеллиге и исследовали ее с помощью весел. Вниз,
к морскому дну, шел этот ход, и вокруг него была сильная зыбь. У троих в лодке
не было ни малейшего желания пробираться под водой вниз, в эту таинственную
область, и они больше утруждали себя разговором, чем ловлей, и в этом положении
оставались долгое время.
В конце концов двое мудрых мужей так заморочили О'Санаса своими речами и
советами, что он согласился обвязаться вокруг пояса веревкой и разом прыгнуть
вниз, в дыру на дно. Он прыгнул, и вслед за ним было размотано немало веревки. В
это время море разбушевалось, а небо приняло угрожающий вид. О'Санаса обещал
вернуться назад, на поверхность воды, сразу же, как только сможет, и дать отчет
о местности внизу тем двоим, что пребывали в сухости и сохранности. Однако его
не видно было и следа, а с течением времени вой ветра отнюдь не делался слабее.
Они решили выбрать веревку и вытащить того, что внизу, из воды насильно. Они
мощно потянули за веревку, но та не шла, сильно натянувшись у входа в дыру. Пока
они советовались друг с другом, бросив тащить веревку, они вдруг почувствовали,
что за веревку дергают, - тот, что внизу, давал им знать, что он, уж во всяком
случае, не в царстве вечности.
В это время буря и море смешались в одно, лодка то взлетала к небесам, то
опускалась вниз, на дно моря и океана. Старик задумал направиться к суше, а
того, что был в море, так там и оставить, дабы он мог весь долгий день
наслаждаться прелестями подводного мира. Но Мартин воспротивился этому плану.
Ему казалось, что немного земли и суши он увидит, притом что вокруг него, над
ним, под ним и через него хлестало столько морской воды и ветра, и он решил, что
мудрее всего будет устремиться туда, где Седрик О'Санаса до сих пор пребывал и
был жив.
Он принял мужественный вид, попрощался со Стариком и прыгнул в море. Долго
Старик плавал по волнам один, ожидая вести от двоих внизу, и не иначе как
накатило на него одиночество, а вместе с ним и страх. Буря разбушевалась, так
что не было уже раздела между небом, морем и ветром, несущим песок. Неизвестно,
сам ли Старик нырнул в тюленье логово или же его сдуло из лодки ветром, но
только он отправился на глубокое дно моря. Он плачевным образом поранил голову,
руки и ноги о верхушки скал, но как только он свалился в воду, быстрый поток
устремился в дыру и утащил его за собой без промедления.
Когда его чувства вновь оказались в его распоряжении, он был простерт на длинной
узкой полосе скалы, сухой и недоступной для воды, и дневной свет падал на него
сверху из расщелины, располагавшейся высоко над тем местом, где он лежал.
Видимо, в норе был изгиб, и, спускаясь вначале на дно, она поворачивала и вновь
выходила наверх, проходя насквозь через остров Скеллиге.
Там, по всей видимости, была большая просторная пещера: по одну сторону -
красивая кромка скал, по другую - водоем, повсюду тихо и спокойно после бури
снаружи. Когда глаза Старика приспособились к полумраку, он разглядел неподалеку
О'Санаса и О'Банаса, которые сидели перед убитым тюленем и поглощали мясо без
приправы. Он подошел к ним и приветствовал их.
- Откуда вы взяли этого, черного? - спросил он Мартина.
- Они там кишмя кишат в норе внизу, и большие, и маленькие, - сказал Мартин. -
Садись к столу, почтенный.
Так провели они ночь. Они соорудили светильник из жира, который добыли из
тюленьей печени, и коротали время, беседуя о тяжелой жизни и о малости тех
средств к существованию, которые испокон веков отпущены ирландцам. Когда
наступило утро, Старик сказал, что не привык он столь долгое время быть без
картошки и что по этой причине он решил выплыть наверх и добраться до дома.
Мартин одобрил эту речь, но, представьте себе, - Седрик протянул им руку для
прощанья и пожелал счастливого пути.
- Нелегкая меня побери, - сказал Старик Мартину в сильном удивлении, - да и тебя
тоже!
Тут О'Санаcа разъяснил свой взгляд на дело. Там, где он находился, он был
защищен от непогоды, от голода и от презрения мира. У него были тюлени и для
компании, и на обед. Дождевая вода стекала сверху, с потолка пещеры, и она могла
послужить ему и подливкой, и вином на случай жажды. Нечего и думать, чтобы он
покинул столь прекрасное и блаженное жилище после той нужды, которую он видел в
Корка Дорха. Это точно, сказал он.
- Каждый живет своим умом, - сказал Мартин, - но у меня нет никакого желания
дальше оставаться под водой.
Они оставили его там, и там он с тех пор и пребывает. С той поры его видывали
иногда во время прилива, и внешность у него была запущенная и дикая, как у самих
тюленей, и он бодро запасал для себя рыбу в компании с теми, чьим
гостеприимством он пользовался. Я часто слышал, как соседи говорили, что хорошо
было бы устроить охоту на О'Санаса, поскольку он к тому времени разжирел, как
добрая форель, и поскольку светило зимнее солнце. Не думаю, однако, чтобы у
кого-нибудь хватило смелости выйти на охоту за ним. По сей день он похоронен
заживо, премного доволен и избавлен от голода и дождей у себя на западе, в Клох.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Тяжелая жизнь. - Времена потопа в Корка Дорха. - Мэлдун О'Понаса. - Пик
Голода. - Я вдали от дома. - Невзгоды и бедствия. - Я перед лицом смерти. -
Конец путешествия. - Ручей виски. - Вновь дома.
Так или иначе, мы влачили свою жизнь, сносили невзгоды, иногда отведывая
картошки, и ничего другого не бывало у нас во рту, кроме сладостных слов
ирландского языка. Даже в отношении погоды жизнь шла все хуже и хуже. Нам
казалось, что внезапные ливни в Корка Дорха становились все сильнее и
насмешливее с каждым годом, и то одному, то другому бедняге случалось утонуть
посреди суши в той небесной блевотине, что извергалась на нас сверху в течение
всей зимы; не было в то время покоя в постели тому, кто не умел плавать.
Широкие реки текли мимо дверей, и хотя они и вымывали всю картошку с наших
огородов подчистую, правда и то, что вместо нее часто можно было найти на улице
рыбу. Люди, благополучно ложившиеся в постель на твердой суше, с приходом утра
обнаруживали, что кругом вода. По ночам часто видели, как мимо проплывают лодки
с островов Бласкет, и неудачной считалась у народа в лодках та ночь, когда в
сети их не попадалась свинья или поросенок из Корка Дорха.
Говорили, что О'Санаса приплывал ночью с запада, из Клох, чтобы взглянуть на
родные места; но кто знает - не навещал ли нас попросту обычный тюлень? Надо
сказать, что органы чувств подводили людей в то время, поскольку они страдали от
голода и лишений, и вот уже три месяца, как им ни разу не доводилось просохнуть.
Многие из них охотно обратили свои лица к вечности, а те, что остались в Корка
Дорха, жили там с малой для себя пользой и со многими трудностями. Сам я однажды
задал Седому Старику вопрос и получил от него совет.
- Как ты думаешь, о славный старец, - сказал я, - суждено ли нам когда-нибудь
просохнуть?
- Наверняка не знаю, голубок, - отвечал он, - но если такая сырость продлится
еще, я так думаю, что пальцы рук и ног у ирландских бедняков срастутся и впредь
между ними будут перепонки, как у уток, так что они смогут плавать по воде. Для
людей в человеческом облике это не жизнь, сынок.
- А уверен ли ты, - спросил я, - что ирландцы - люди?
- Этим словом их называют, милок, - отвечал он, - но проверить это никогда еще
не удавалось. Мы не лошади и не куры, не тюлени и не призраки, и по этой причине
полагают, что мы люди; но это всего лишь одна из точек зрения.
- Как ты полагаешь, почтенный старец, - спросил я, - наступит ли когда-нибудь
просвет в жизни ирландцев или же будут вечно тяготеть над нами лишения, голод,
ливень по ночам и невзгоды?
- Будет все то, что ты назвал, - сказал он, - и еще ливень днем.
- Если так, - сказал я, - то думаю я, что хорошо живется О'Санаса на западе, в
Клох. Он никакого горя не знает, покуда есть рыба в море ему на обед и яма, где
он может поспать в Клох во время бури.
- Будь уверен, у тюленей есть свои заботы, - сказал Старик. - Народ этот мрачен
и хмур.
- А бывало ли, - спросил я, - чтобы когда-нибудь раньше на нас обрушивались
потоки дождя столь же мощные, как теперь?
Старик обнажил коричневые зубы в усмешке, - знак того, что не бог весть сколько
ума было в этом моем вопросе.
- Уж конечно, бывало, несмышленыш, - сказал он. - Вся эта вода - мимолетный
летний дождичек для того, кто знавал жизнь в былые годы. Во времена моего деда
были люди, которые не видели ни сухой земли, ни безопасного места для сна с
рождения до самой смерти и которые не пробовали ничего, кроме рыбы и дождевой
воды. Рыба в те времена росла у нас на огороде. Те, кто не умел хорошо плавать,
отправлялись в вечность.
- Прямиком? - спросил я.
Однако в эту минуту я услышал, как мой старый мудрый дед хвалит ведро, говоря,
что погода великолепная и что в ней нет никакого коварства в сравнении с той
пыткой небесной, которую знавали люди во времена его молодости. Многие думали
тогда, что вновь пришли времена потопа.
- А пережил ли кто-нибудь великий дождь тех времен? - спросил я.
- Только некоторые. А вот за многие и многие годы до этого погода была настолько
суровая, что говорили, будто потонули все в этом краю, кроме человека по имени
Маэлдун О'Понаса. У этого человека хватило сообразительности и дальновидности
сколотить первую в этих местах лодку, и он извлек великую пользу из этого дела.
Он уплыл живым и невредимым во время самого высокого прилива и забрал с собой
всяческое добро, оставленное людьми, которые распрощались с этой жизнью, -
отборную картошку, вымытую из земли наводнением, мелкую домашнюю утварь, коекакое
спиртное и ценные золотые монеты, которые веками держали в тайниках. К
тому времени, когда он бежал из Корка Дорха, могу тебя заверить, он был богат и
доволен не на шутку.
- А куда же он поплыл на лодке, дражайший? - сказал я, испытывая большой интерес
к разговору. Мой собеседник устремил свой палец в сторону холмов Бьянна Бана,
что были далеко от нас на северо-востоке.
- Среднюю вершину называют Пиком Голода, - сказал он, - по той причине, что
именно этой вершины удалось достичь О'Понаса. В обличье морского острова
открылась она в то время глазам плывущего в лодке, и говорят, что он
единственный, кому когда-либо удалось ступить на эту землю, поскольку гора эта
слишком крута, и дорога вверх слишком трудна для того, кто доверится ногам.
- А спустился ли он когда-нибудь вниз?
- Воистину нет. Если по дороге затруднительно идти вверх, то по ней
затруднительно идти и вниз, и если бы нашелся кто-нибудь, кто прошел бы шаг за
шагом весь путь от вершины пика до самого подножия, похоже, такой человек искал
бы своей погибели и скорее достиг бы вечности, чем земли внизу. О'Понаса
причалил на лодке к вершине пика, и там он и пребывает с тех самых пор вместе с
лодкой, - если можно теперь различить там остатки его костей.
- В таком случае похоже, благословеннейший, - сказал я, и тут великие и полезные
мысли пришли мне в голову, - что ценные и неплохие вещи пребывают на Пике Голода
до сегодняшнего дня - золотые монеты и все остальное, что О'Понаса прихватил в
день грабежа?
- Они там, - сказал он, - если только истинны и заслуживают доверия все те
сокровища сказаний и соседских преданий наших прадедов и пращуров, что бытуют у
нас в Корка Дорха.
- Сладкозвучна история, которую ты рассказал мне, о великодушный старец, -
сказал я, - и моя тебе самая благодарная благодарность.
Когда я добрался в тот вечер до тростника, мне не удавалось ни вздремнуть, ни
сомкнуть глаз от множества мыслей, одолевавших меня и соблазнявших меня Пиком
Голода. Острым внутренним взором я видел вершину горы и на ней - ясно различимый
остов лодки и скелет человека, а рядом с ними, все на том же заоблачном клочке
земли - сверкающие золотые монеты, - все награбленное богатство, которое взял с
собой О'Понаса в день потопа. На мой взгляд, было это большим позором - что
бедняки здесь терпят голод в то время, как там есть средство к их спасению, но у
них нет никакого способа до него добраться.
Я сказал бы, что в это самое мгновение ко мне пришло решение: в один из дней я
доберусь до вершины этой горы - не мытьем, так катаньем, живой или мертвый,
сытый или оголодавший. Я полагал, что лучше человеку найти свою смерть в поисках
хорошей жизни на Пике Голода, чем вовеки веков сносить тяжкую жизнь в Корка
Дорха. Лучше человеку умереть от дождя и невзгод на этом пике, чем жить в голоде
дома, посреди сырой равнины. Я совещался сам с собой всю ночь, и в слабых
сумерках, когда день пробивался сквозь черноту тьмы, все было решено у меня в
уме. Когда-нибудь я отправлюсь на Пик. Я отправлюсь туда за деньгами, и, если
останусь жив после всех трудностей, то впредь буду до некоторой степени богат,
сыт и часто пьян.
На случай, если на вершине горы сокровищ окажется ровно столько, что хватит
только мне одному, я постановил держать свое намерение крепко и глубоко у себя в
уме и не делиться им с соседями, равно как и не сообщать о нем Седому Старику. Я
начал тогда наблюдать за поведением непогоды, изучая ход бури и обычаи ветра,
смотря, есть ли какое-то время в сутках или в году, которое более других
пригодно для похода на Пик. За этим делом я провел время до конца года и к концу
этого срока почувствовал, что мои труды напрасны. В Корка Дорха сила ветра и
мощность дождя были всегда одинаковы, непрестанно и неизменно, будь то днем или
ночью, зимой или летом. Это был скверный план - дожидаться хорошей погоды, и в
конце концов я постановил, что мне пора двигаться в поход.
Склоны горы были настолько крутыми, а здоровье мое - настолько скудным, что
груз, который я мог нести на своей узкой и хилой спине, был невелик и легок. Я
незаметно собрал необходимые мелочи - бутылку воды, нож, небольшой мешок для
золота и груз картошки.
Я хорошо помню то утро, которое стало началом моего похода. Дождь лил с небес в
изобилии, нагонявшем страх, и больно хлестал по темечку. Вначале я вовсе не
собирался отправляться на Пик именно в тот день, но подумал, что местные жители
вот-вот утонут и что есть небольшая вероятность, что я спасусь, если мне удастся
взобраться на несколько шагов вверх по склону горы. Если бы не сильный дождь в
то утро, есть опасение, что у меня вовеки не хватило бы мужества покинуть
маленький домик, где я родился, и устремиться к Пику Предназначения, - к
загадочной и неведомой цели моего похода.
Было темно. Выбравшись наружу из-под сырого тростника, я сгреб свой походный
мешок, который был припрятан у меня в углублении в стене, и тихо двинулся из
дома.
Дождь и слепящая белизна адских предрассветных сумерек вселили одиночество и
ужас в мое сердце. Я отыскал то место, где, как мне думалось, проходила большая
дорога, и продвигался то шагом, то ползком, то падая, то припадая, в направлении
горы. Бурный ручей, доходивший мне до колен, тек навстречу, и уж конечно, отнюдь
не бодро продвигался я в то время вперед, а то и дело спотыкался, прихрамывал,
растягивался в водянистой грязи, иной раз меня подбрасывало злой волей непогоды
вверх, высоко над землей, я скрючивался посреди ветра и дождя и был нисколько не
властен выбирать направление своего движения. Поистине, кого как не меня
постигли в то утро ирландские невзгоды!
После всех трудов стало ясно, что я понемногу продвигаюсь вперед, так как я
почувствовал, что земля подо мной круче пошла вверх: это добавило толику к моим
мучениям. Соленые потоки пота заливали мне глаза в придачу к остальным
страданиям, и мне сдавалось, что скорее кровь, чем вода омывает мои ноги. Но я
был в походе и не желал отступать ни перед чем, кроме одной лишь смерти.
Когда я поднялся высоко по склону холма, я увидел, что сверху на меня несутся
реки воды, вместе с деревьями, валунами и небольшими фермами, и до сего дня я
поражаюсь, как я не заработал во время этого адского предприятия смертельную
трещину в голове. Часто меня охватывала тоска по дому при воспоминании о Корка
Дорха, где осталась моя семья, но все-таки мужество не покидало меня совсем. Я
карабкался изо всех сил, хотя много раз меня протаскивало назад, придавив сверху
обломком скалы. Клянусь, я провел эту ночь до утра, работая обеими ногами, и
работа эта была трудная и потная.
Когда наступили унылые сумерки, заменяющие нам в Корка Дорха день, удивительный
вид открылся передо мной. Я обнаружил себя почти у самой вершины горы, сам я был
иссиня-красного цвета от потеков крови и от ночных падений, и на теле моем не
осталось и клочка одежды. Яростные чернобрюхие тучи почти касались моей макушки,
а поток дождя, ливший из них, был так силен, что сплошь и рядом вырывал мои
волосы. Несмотря на все усилия и отчаянные попытки, которые я предпринимал, я
наглотался все того же дождя и ужасно раздулся от дождевой воды, что вовсе не
увеличило крепости моих ног. Внизу под собой я не видел ничего, кроме тумана и
утренних испарений; вверху надо мной смутно ощущалась вершина горы, и ничего не
было рядом со мной, кроме скал, грязи и вечных порывов дождя. Я двинулся вперед.
Удивительным было это место, и крайне удивительной была погода. Не думаю, что
когда-нибудь еще будут подобные им.
Без сомнения, я долго стоял на самой вершине, прежде чем разглядел расположение
местности. Там, на вершине, была прекрасная, гладкая равнина, тут и там были
озера, и между ними текли бурные желтые реки, наполняя мои уши совершенно
неземным гулом. Кое-где виднелась то цепочка белых скал, расположенных в
стороне, то пасть бездонного провала с черным входом, куда низвергались в вечном
падении быстрые воды. Определенно, неестественный вид имело это место, и как ни
плоха была Корка Дорха, в то время я готов был превозносить ее.
Я начал обследовать и прочесывать местность, бредя, спотыкаясь, а кое-где и
ползком, смотря, не обнаружатся ли остатки лодки или следы пребывания Маэлдуна
О'Понаса. В кишках у меня свербило от голода, а несказанная усталость нездоровым
покоем разливалась по обессилевшим рукам и ногам. Тем не менее, поскольку я
понимал, что мне рукой подать до вечности и что невелика возможность улучшить
мое скверное положение, я продолжал, как потерянный, бросаться туда и сюда, и
глаза мои жадно искали человеческое жилье, а глотка моя пыталась не слишком
сильно наглотаться дождя. Так продолжалось долгое время.
Не знаю, не провел ли я незаметно для себя какую-то часть дня во сне или без
чувств, и если так случилось, то мне удивительно теперь, что я вообще проснулся.
Как бы там ни было, мне показалось, что ночной сумрак спускается посреди утра, и
что холод и мощь бури нарастают. К этому времени вся кровь из меня вытекла, и я
уже собирался покориться судьбе, лечь покладисто в грязь и обратить свое лицо к
вечности, когда увидел огонек, слабо светящийся вдалеке, тусклый и теряющийся за
туманом и завесой дождя. В сердце моем слегка шевельнулась радость. Мужество
вернулось ко мне, и я ринулся на заплетающихся ногах, но бодро, по направлению к
свету, - если только это был свет. В этом крылся, по моему мнению, единственный
шанс, отделявший меня от входа в вечность.
Это действительно был свет, и шел он из пещеры, которая тянулась между двумя
большими скалами. Вход в пещеру был узким и тесным, но, конечно, и я был тощий,
как весло, после всех тягот и невзгод и по причине потери крови в тот день. И
вскоре я уже был внутри, разом спасшись от бури; впереди был виден свет, и я
продвигался к нему. У меня не было никаких познаний насчет того, как пробираться
ощупью в каменной пещере, однако я все-таки бойко продвигался вперед,
направляясь туда, где горело это пламя.
Когда я дошел туда, можете мне поверить, я не слишком обрадовался, оценив
расположение этого места, общество, там находившееся, и дело, в которое я
ввязался. Там, внутри, была келья или маленькое низкое помещеньице, где места
хватило бы на четыре-пять человек; было оно диким, голым и каменистым, и вода
капала со стен. Большие языки огня выстреливали с каменного пола, а рядом с ними
живо журчал источник родниковой воды, и ручей бежал по полу в мою сторону, к
выходу из пещеры. Но тем, отчего я остолбенел, был старик, сидевший в дальнем от
меня углу, у огня; под ним было что-то вроде каменного стула, и по всему похоже
было, что он мертв. На нем была пара тряпок непонятного вида, руки и лицо
обтягивала морщинистая коричневая кожа, и вид у него был совершенно чудовищный.
Глаза его были закрыты, рот с черными зубами открыт, и голова бессильно
свесилась набок. Приступ дрожи охватил меня - как от холода, так и от ужаса. Я
встретился наконец с Маэлдуном О'Понаса!
Вдруг я вспомнил о замысле, приведшем меня в это место, и - да буду я жив и
здоров, произнося это, - не успел я вспомнить о золотых монетах, как они уже
были у меня в горсти! Здесь, справа, у меня под руками, они разбросаны были
повсюду по полу, тысячи их, вперемешку с золотыми кольцами, драгоценностями,
жемчугами и тяжелыми золотыми цепями. Кожаный мешок, откуда они высыпались,
лежал здесь же, и это была настоящая удача, если учесть, что я был в то время
голышом, без мешка и без кармана. Руки мои сами собой принялись сгребать золотые
монеты как могли, и вскоре в мешке было столько золота, сколько я был в силах
унести. Во время этой работы я чувствовал, как мое сердце расцветает и
отстукивает ритм песенки.
У меня не было ни малейшего желания смотреть в сторону мертвеца, и когда золото
было собрано, я ощупью двинулся прочь, обратно через всю пещеру. Я достиг выхода
из пещеры, и ужасающие голоса ветра и дождя хлынули мне в уши, когда в голову
мне с шумом стукнула пагубная мысль.
Если Маэлдун О'Понаса мертв, кто разжег огонь и кто его поддерживает?
Не знаю, не потерял ли я в то время здравый рассудок из-за пережитых мною
несчастий и жестокости неба. Как бы там ни было, я сделал не что иное, как
вернулся назад, к человеку, сидевшему там внутри. Я нашел его в точности в том
же положении, в каком оставил. Я стал осмотрительно продвигаться в его сторону,
ползя на животе и отталкиваясь коленками и руками от залитого водой пола. Вдруг
одна из моих рук заскользила, голова дернулась, и я страшно шмякнулся лицом об
пол. Так я отведал желтой воды, бившей из источника рядом с огнем, и, отведав
ее, подскочил.
Я набрал немножко в ладонь и жадно выпил. Без сомнения, это было не что иное,
как виски! Оно было желтое, горькое, очень крепкое, но вкус его был настоящим.
Ручей спиртного вытекал из скалы передо мной и тек себе дальше, и никто не пил и
не покупал его. В голове у меня зародилось изумление настолько острое, что оно
даже оцарапало меня. Я припал к источнику, из которого струилась желтая влага, и
поглотил ее столько, что каждая моя жилочка затрепетала. Я пристально всмотрелся
в пламя, поравнявшись с ним, и мне стало ясно, что там бил еще один родничок
того же спиртного, но только он горел - то высоким, то низким пламенем, смотря
по тому, как вытекала жидкость.
Конечно, так оно и было. Даже если Маэлдун О'Понаса и умер, ясно было, что он
жил годы и годы, подкрепляясь виски из первого источника и избавленный от холода
жаром второго, - тихо проводил он свою жизнь, не зная никакого горя, как в св
...Закладка в соц.сетях
