Жанр: Драма
Белогвардейцы
...! - с офицерами держится слишком вольно, почти на равных, и это
неумение держать дистанцию частенько выходит ему боком. ("Куда ты лезешь... со
свиным рылом в калашный ряд?")
- Нестеренко!
Вахмистр мгновенно вытянулся.
- Передай Задорожному и Крымову, чтобы удвоили караулы. Смена часовых -
каждые два часа. И обоих пригласи ко мне... К одиннадцати. Понятно?
- Так точно, господин полковник.
Вместо привычного "исполняй" Вышеславцев брезгливо повел кистью руки, и
Нестеренко кубарем выкатился за порог.
- Строги вы, - улыбнулась Настя, ловко переворачивая на сковородке очередной
блин.
- Это не строгость - дисциплина, - сказал Вышеславцев, с удовольствием
рассматривая хозяйку - крепкие, стройные ноги, бедра, изгиб шеи, руки... Руки
составляли как бы отдельную часть тела. Они двигались легко и свободно, как у
Феди, но в движении начисто отсутствовала его услужливость, которая иногда
приводила Вышеславцева и бешенство, поэтому наблюдать за работой Настиных
рук было радостно и... страшно - к ним тянуло.
- Сегодня праздник, можно и без дисциплины. - Настя полезла в шкафчик,
вытащила и поставила на стол бутылку николаевской водки. - Вот, берегла, -
сказала смущенно, быстро проглатывая слова. - К празднику берегла.
Полковник недоверчиво повертел в руках бутылку - царский все-таки налиток! -
хотел было отказаться, но, сообразив, что жест этот будет истолкован превратно -
от чистого сердца ведь предлагают, - открыл и налил себе полстакана.
- За ваше здоровье!
- Спасибо.
Но он так и не выпил. Остановился на полдвижении поставил стакан на стол и
снова взялся за бутылку.
- Прошу вас... Выпейте со мной! - Голос дрогнул, глаза смотрели с непривычной
нежностью. - Я даже не помню, когда последний раз пил с женщиной.
- Хорошо, - чуть слышно произнесла Настя, одарив его светлой улыбкой.
Они выпили. Вышеславцев потянулся за грибком, закусил. Настя торопливо отошла
к печке, чтобы продолжить свои хозяйственные дела. И он, и она молчали. И обоих
долго не покидало чувство, что совершили они тайный и великий грех.
Неловкое молчание нарушил свалившийся с печки дед. Охая и постанывая, потирая
ушибленное плечо, с трудом поднялся (все попытки Насти помочь ему пресек в
корне, крикнув: "Не мешайся! Сам!") и, не обращая внимания на полковника,
которому, правда, уже был представлен, уставился белесыми, давно плохо
видевшими глазами на роскошный стол.
- Праздник, что ль?
- Масленица! - рассмеялся Вышеславцев.
- Масленица? - Дед подтянул штаны. - Надо отметить.... Настя!
- Чего тебе?
- Одеваться!
Настя бросила на полковника испуганный, виноватый взгляд.
- Вы не против, Владимир Николаевич?
- Старость надо уважать!.. - не зная, что ответить сказал Вышеславцев.
Минут через десять из-за занавески в старенькой, застиранной до белесого цвета
рубашке "времен Очакова и покорения Крыма" довольно бодро выкатился дед. На
груди - два "георгия", третьей и четвертой степени.
- Где ж ты отличился, дед? - с почтением спросил Вышеславцев.
- В Крымскую. И в Турецкую.
- А у кого служил?
- Донская конно-казачья 7-я батарея. В Крыме дрались под начальством генерала
Багратиона Ивана Константиновича...
- На Дунае? В 1853 году?!
- Число не помню, вашблагородь. А вот что на Дунае точно. Я и в Турецкую на
Дунае дрался, с генералом Драгомировым. Вот только имя его запамятовал...
- Михаил Иванович.
- Верно, Михаил Иванович, - оживился дед. - А вы что, знали его?
- Знать не пришлось, но слышал много.
- Здоров он?
- Лет пятнадцать, как умер.
- Царство ему небесное, - сказал дед, осенив себя крестным знамением. -
Хороший был человек. У города Зимницы, когда переправу наводили, помню, идет
берегом и туркам кулаком машет, кричит: "Забыли, паразиты, как Суворов вас
лупил? Так я вам сейчас напомню! - Вытащил шашку и: - Вперед, братцы!" Ну
мы и поперли... Всыпали им, крепко всыпали!
Вышеславцев чуть не прослезился. Перед ним стояла сама история - дед воевал
вместе с Драгомировым, Драгомиров - выученик Суворова, Суворов - это
Екатерина Великая, это победы Потемкина, Алексея Орлова - славная
Чесменская битва, а от неё, Екатерины, до Петра рукой подать! И Вышеславцев, -
забыв, что перед ним простой солдат, обуреваемый восхищением и
благодарностью, неожиданно для себя встал, крепко обнял старика и трижды, порусски,
расцеловал.
- Садись, дед, выпьем с тобой во славу русского оружия!
Они выпили по стопке, нацелились по второй, но им помешали - пришел из
баньки Федя, подъехали в сопровождении Нестеренко Задорожный и Крымов. И
сразу же в избе стало тесно, шумно, пропала атмосфера доброжелательства и
домашнего уюта, по которой так соскучился Вышеславцев, и он пожалел, что
устроил это дурацкое застолье, подумал: "Напрасные хлопоты... Мне их уже не
взбодрить, боевой дух не поднять. Они столько видели, столько натворили, что
противны друг другу".
- Военный совет или проводы зимы? - спросил Крымов, расхаживая вокруг
стола и восторженно щелкая пальцами. - Ба-а! Николаевская! Я почему-то был
уверен, что буду пить сегодня николаевскую. Нюхом чувствовал.
- Нюх у тебя собачий, - кивнул Вышеславцев. - Присаживайтесь.
- Спасибо. - Крымов, чтобы подчеркнуть свое отношение к Задорожному, сел
рядом с Федей. - Нюх у меня действительно есть. Только не собачий, а на собак.
Люблю собак! Псарня была - вся округа завидовала!
- Вы откуда родом? - спросил Вышеславцев.
- Родился в Пензе, детство провел в родовом имении, Саранском уезде.
- Усадьба цела?
- Сожгли.
- Жалко?
- Собак жалко.
- Так они что, и собак? - вскинул брови Федя.
- И собак, - вздохнул Крымов. - Вой стоял верст на десять.
Федя нашел глазами иконку, перекрестился.
- Человека... я понимаю - скотина! Но собаку за что?
- За родословную, - бухнул Нестеренко.
- Жаль, что у тебя ее нет, - ужалил Федя.
Нестеренко умел работать на зрителя. Вскочил, заиграл желваками, изображая
обиду, но выложиться не успел Вышеславцев властным движением руки усадил его
на место, обвел взглядом стол, и ему стало смешно и грустно: более
разношерстной, не понимающей и не принимающей друг друга публики ему видеть
еще не приходилось.
- Господа, - сказал он, - сегодня праздник - масленица, последний день
зимы. Встретили мы ее, голубушку, в девятнадцатом, а провожаем - в двадцатом.
Встретили с радостью, как великую заступницу, а провожаем... Впрочем, не будем
ее винить за наши неудачи - история есть история, ее не переделаешь, давайте
выпьем за то, что она, уходя, оставила нам надежду, надежду любить, смеяться и
верить, что все окончится благополучно, что Россия еще увидит светлые дни... За
Россию!
Федя выпил, закусил огурчиком и затих - склонил
голову, смиренно сложил на коленях тяжелые, натруженные руки. "Стесняется, -
пожалел его Крымов. - Не привык с офицерами за одним столом сидеть". Он взял
тарелку, наложил от души блинов, свинины, не забыл и огурчик и строгим голосом
скомандовал:
- Ешь!
- А вы? - смутился Федя.
- Я наелся. Хозяйка накормила.
- Хорошо устроились? - спросил Вышеславцев, с умилением наблюдая сию
картинку: впервые видел, как офицер ухаживает за ординарцем.
- Неплохо, - сказал Крымов. - Хозяин самогон гонит, хозяйка блины печет,
дочка - лет двадцать стерве, пышная, как тесто, - на картах гадает.
- И что же она вам нагадала?
- Дальнюю дорогу, казенный дом, скорую любовь.
Озорная девка! - И, заметив, что Настя внимательно прислушивается к его
словам, спросил:
- Озорная?
- Гулящая.
- Я так и подумал: пальцы - в кольцах, в ушах - серьги... Не подкатишься!
- А почему хозяин не и армии? - спросил Вышеславцев.
- Без руки он. Говорит, Буденный отхватил,
- Это где же? - поинтересовался Задорожный.
- А под Касторной, когда вы с Мамонтовым по тылам у красных гуляли. |
- А что? Неплохо погуляли... Май-Маевский Орел взял, а мы - Козлов, Елец,
Тамбов, Воронеж...
- А дальше? Чего ж дальше не пошли? Ведь до Белокаменной один марш-бросок
остался, марш-бросок - и в шашки! Молчите? - В глазах Крымова вспыхнули
злые, волчьи огоньки. - Тогда я скажу... У Май-Маевского - очередной запой, у
Мамонтова... Да разве возможно воевать, когда за тобой обоз в шестьдесят верст
тянется? Вот и рванули казачки но домам - награбленное делить да самогон
жрать!
- Вы казачков не трогайте, - сдавленным от бешенства голосом процедил
Задорожный. - Вы на Дону не были и не знаете, что там творилось.
- Везде творилось...
- Творилось, да не такое! - Лицо Задорожного исказила гримаса боли. - Там не
усадьбы жгли - станицы! Да что там станицы, вся донская земля пылала!
Запретили носить фуражки, штаны с лампасами, станицы переименовали в
волости, хутора - в деревни, казаков насильно выгоняли из куреней, а в их дома
вселяли пришлых, тоже насильно. Кто не согласен - к стенке! У белых служил -
к стенке! Расстреливали но шестьдесят - семьдесят человек в день! Семьями
уничтожали! И стариков, и детей, чтобы за родителей, надо понимать не мстили!..
Вот поэтому казаки и повернули к дому - сам себе не поможешь, никто не
поможет!
- Это верно: сам себе не поможешь - никто не поможет, - вяло согласился
Крымов, - Только вот что я вам скажу, есаул... Самому себе можно помочь только
сообща, объединившись, иначе... Иначе краснопузые как куропаток, перестреляют.
- К тому дело и идет, - неожиданно подал голос Федя. - Мы уже все у них на
мушке.
По спине Крымова гусиными лапками побежали мурашки. Он вдруг вспомнил
своего егеря деда Тимоху, который однажды, крепко выпив, полез на крышу -
поправить подгнивший конек. И свалился. Да так неудачно, что сломал несколько
ребер. Все думали - отлежится, и Крымов так думал и, когда ему сказали,
помирает, не поверил - слишком много охотничьих верст протопал со стариком,
знал его силу и выносливость, бесстрашие и твердую руку - зимой на спор с
вилами на медведя ходил и вдруг - помирает!
Дед Тимофей лежал на кровати, сухой, неестественно длинный, в лице - ни
кровинки, и, глядя в потолок, отдавал домашним последние указания - какой и из
чего смастерить гроб, где похоронить, кого звать на поминки, как жить дальше,
жене. детям, внукам. Говорил он спокойно и деловит, от этой спокойной
деловитости, рассудительности, обыденности происходящего Крымову стало
страшно. Он неловко сунул и руку хозяйке сотенную и незаметно удалился.
Именно такой рассудительностью и спокойной делвитостью дохнуло на Крымова и
от слов Феди. "Как будто крышку гроба забил", - подумал, поеживаясь.
- Глупый ты, Феденька, человек, - сказал Нестеренко, расценив заявление
Машкова как опасное, оскорбительное для общества. - Чтобы взять нас на мушку
надо голову иметь.
Федя старательно прожевал кусок свинины, посмотрел на Нестеренко. Взгляд был
не злобен, но насмешлив, с хорошо выраженной издевкой.
- Я тебе не Феденька, а Федор Иванович. Запомнил?.. И еще одно запомни: пуля...
она, конечно, дура, но дурака всегда найдет!
- Это ты к чему?
- К тому.
Нестеренко задохнулся, пошел красными пятнами.
- Господин полковник, прикажите ему замолчать! - завизжал он фальцетом. -
Я в конце концов старше его по званию и не позволю себя... оскорблять!
"И на кой черт я усадил их за один стол? Хотел как лучше, а вышло..." -
Вышеславцев нахмурился, посмотрел в окно, за которым выл ветер, и, пока слушал
его свирепые переливы, случилось таинственное. Настя, мышкой шмыгнув в сени,
поманила за собой Федю. Он кивнул, выскочил следом, а через минуту, сунув в
дверь свою рыжую голову, пробормотал:
- Господин вахмистр, выйдь на час.
На "господина" Нестеренко откликнулся моментально. Вытер ладонью губы,
встал, развернув плечи, смело, с достоинством вышел. И больше его не видели. Ни
его, ни Федю.
- Куда вы их спровадили? - настороженно спросил Задорожный, когда хозяйка
вернулась в комнату и вновь засуетилась у печи.
- В баньку, - ответила Настя. - Дала им бутыль самогона и отправила в баньку.
Там сухо, тепло...
- Что тепло - понятно. - Задорожный вцепился в нее зоркими, круглыми, как у
птицы, глазами. Усталое лицо напряглось, обозначив резкое, хищное
выражение. -
Но когда им хмель в голову ударит... Нельзя им вместе пить - передерутся.
- Не волнуйтесь! - вспыхнула Настя. - Это они, перед вами выпендриваются, а
когда вдвоем... Хорошо им вдвоем, они ж с одной грядки.
"Вот тебе и баба, вот тебе и неграмотная крестьяночка", - подумал Вышеславцев,
пораженный, с какой убийственной простотой и ловкостью Настя распутала им же
завязанный гордиев узел...
- И на одной грядке разные овощи растут, - возразил Задорожный.
Вышеславцев заинтересованно вскинул голову.
- Поясните вашу мысль, есаул.
- Пожалуйста, господин полковник... Федя вам предан, а Нестеренко... Его бог
обидел - вспыльчив, заносчив, злопамятен. Случай подвернется - отомстит.
Федя это чувствует, поэтому не допускает его до себя, остерегается... А что в
баньку с ним пошел... Так это он вам любезность сделал.
- Нестеренко не ангел, согласен, - сказал Вышеславцев. - Но солдат он
храбрый, в бою на него можно положиться.
- А на него и красные могли бы положиться?
- А вы лишнего не хватили, есаул? - Крымов щелкнул указательным пальцем по
бутылке.
- Нет.
- Тогда объяснитесь. За такие слова надо отвечать.
- Отвечу. - Задорожный решительно тряхнул чубом - Я вместе с Буденным
служил... И в японскую, и в германскую - Приморский драгунский полк.
Наездник он замечательный и рубака лихой, но тщеславия необыкновенного -
спал и видел себя генералом. И когда такая возможность представилась,
воспользовался - ему одни черт за кого воевать, лишь бы конь под ним был
белый.
- Завидуете?
- Я крестьянину завидую, который землю пашет, а вот Нестеренко... Он локти
кусает: Буденный - командарм Первой Конной, а он как был вахмистр, так им и
остался.
- Интересная мысль. - Крымов неторопливо закурил, помял широкий
раздвоенный подбородок. - А где моя белая лошадь?
- Ускакала, - улыбнулся Вышеславцев.
- А ваша, Настя?
- Зачем мне лошадь? Мне бы мужика хорошего да детишек кучу. - Настя присела
на березовый чурбачок, что стоял у печки, подперла кулаком щеку, пригорюнилась.
- Не грустите, - успокоил ее Крымов. - Скоро эта свара кончится. И будет у вас
муж, дети, полный дом счастья. - Сказал и сам не поверил в то, что сказал,
смутился и, чтобы скрыть смущение, принялся разливать по стаканам водку. - За
ваше здоровье, Настя!
- Спасибо. На добром слове спасибо.
Крымов выдохнул, глянул в последний момент на деда и расхохотался - дважды
георгиевский кавалер спал. Сидя спал. Спал, выпятив грудь, изобразив на лице
полную боевую готовность.
- Вот так они, паразиты, на посту и дрыхнут, - процедил сквозь зубы
Задорожный,
- А вы проверьте, - усмехнулся Крымов.
- Придется, - кивнул Задорожный, не уловив иронии, опрокинул в себя водку,
легко поднялся. - Разрешите идти, господин полковник?
- Подождите, - Вышеславцев вытащил из полевой сумки карту, отодвинув
посуду, разложил ее на столе, - Пора из "мешка" выбираться... Настя, до станции
далеко?
- Верст двенадцать-тринадцать.
- Есаул, необходимо выяснить, кто там и что... Какие части, куда двигаются и так
далее... А вы, ротмистр, прощупайте соседние деревеньки. Если железнодорожный
узел захватили красные, нам придется отходить именно в этом направлении...
- К Новороссийску?
- Да.
- А дальше? - сухо спросил Задорожный.
- Небольшое морское путешествие, - шутливо заметил Крымов.
- Меня это не устраивает.
Вышеславцев оторвался от карты. Задорожный поймал его взгляд, и какую-то долю
секунды они смотрели друг другу глаза в глаза, зрачок в зрачок: первый - властно
и требовательно, желая знать правду, какой бы горькой она ни была, второй - с
явным недоумением и замешательством, как будто хотел сказать: "Ну что я могу
поделать, если нам с тобой такой расклад выпал".
Вышеславцев снова склонился над картой, ноготь большого пальца уперся в
Крымский полуостров.
- По всей вероятности, сюда.
Задорожный заметил все: и непривычную растерянность полковника, и его
нерешительность, когда он склонился над картой, и безразличие Крымова,
очевидно смирившегося с положением загнанного зверя, но виду не подал,
щелкнул каблуками, спросил;
- Разрешите идти?
- Идите.
Есаул вышел, и через минуту с улицы донесся дробный, приглушенный снегом
перестук копыт сорвавшейся в галоп лошади.
- А он умнее, чем я думал, - сказал Крымов. - Здраво рассуждает и... У него
есть стержень - знает, что ему делать.
- Ну и что же он, по-вашему, будет делать? - спросил Вышеславцев, почесывая
невесть откуда взявшуюся кошку, которая примостилась у него на коленях.
- Не знаю. Но решение он принял.
- А вы?
- А что я? - вздохнул Крымов. - Я свой выстрел сделал. И промахнулся. Теперь
очередь за противником. - Он встал, задумчиво прошелся по комнате, заметив на
стене гитару, сиял, осторожно тронул струны. Звук понравился.
- Чья? - спросил.
- Мужа, - ответила Настя, вздрогнув от резкого и требовательного стука в окно.
- Кто? - вскинулся дед. Посторонний звук подействовал на него, как
револьверный выстрел.
- На печь лезь! - зыкнула на него Настя, набросила полушубок и скользнула за
дверь. Через минуту вернулась, бледная, с широко распахнутыми, испуганно
блестевшими глазами.
- До вас, Владимир Николаевич!
- Кто?
- Жид.
- Жид? - переспросил Вышеславцев, думая, что ослышался.
- В барском доме жиды остановились, беженцы; а ваши их... того!
- Зови! - Вышеславцев, догадываясь, что произошло, раздраженно махнул рукой.
В комнату расторопно вкатился высокий, неопределенного возраста человек -
заячья, потерявшая форму шапка, ветхое драповое пальто до пят, шарфик из гаруса,
из-под которого светилась длинная, худая, грязно-желтая шея. Глаза смотрели
напряженно и заискивающе. Так смотрят дворовые собаки - дадут или не дадут
кусок мяса.
- Я вас слушаю, - сказал Вышеславцев.
- Помогите, господин... - Кадык дернулся, шея плоско, точно у кобры,
расширилась, образовав по бокам глотки две напряженные жилы с провалом
посередине. - Простите, я не разбираюсь в званиях...
- Полковник.
Старик неожиданно рухнул на колени.
- Помогите, господин полковник! Дочек насилуют, а младшей только
четырнадцать...
- Встаньте! - Вышеславцев натянул шинель, взглядом поторопил Крымова и
выскочил на заднее крыльцо.
- Машков! Нестеренко!
Из баньки вывалился Федя.
- Коня!
Черное, усыпанное яркими звездами небо... Дивная березовая роща... Белый
двухэтажный каменный дом, похожий на собирающегося взлететь лебедя...
Идиллия!
Патриархальная Русь!
Вышеславцев пришпорил коня, подъехал ближе и только тут обнаружил, что
лебедь смертельно ранен: правый флигель разрушен, парадные днери вырваны,
зияющие провалы окон озарены пламенем. Вместо с пламенем рвалась на свободу
зажигательная мелодия знаменитого еврейского танца.
- Гоголь! Мистика! - пробормотал Крымов, соскакивая с коня и
прислушиваясь. - Вы знаете, что они поют?
- Сейчас узнаю. - Вышеславцев обернулся, взмахом руки велел Машкову и
Нестеренко следовать за собой.
Посреди огромной, очевидно парадной, залы полыхал костер. Вокруг него,
взявшись за руки, кружился хоровод - мужчины, безусые юнцы, женщины.
Баянист наяривал "Семь сорок", а хор, дружно отплясывая, чеканил: "Бей жидов,
спасай Россию!" Руководил этим смешанным хором взводный второго эскадрона
подъесаул Колодный. Он стоял в центре, дирижировал и то и дело орал: "Веселеей!"
И для устрашения размахивал шашкой. Острый клинок, отливая серебром,
разгульно свистел над головами танцующих.
- Это не Гоголь - Вальпургиева ночь! - сказал Вышеславцев и, чтобы
прекратить вакханалию, выстрелил в потолок.
Подъесаул, узнав командира, бросил шашку в ножны, баянист выронил баян,
хоровод рассыпался, рассосался по дверям-щелям.
- Они там, - тронул Вышеславцева за рукав старик - Мои девочки там! -
Дрожащей рукой он указал на вход по внутренние покои. - Помогите, я боюсь,
что...
Вышеславцев шагнул в коридор, прошел несколько метров и остановился: тьма -
руки вытянутой не видать.Прислушался. Где-то рядом делились впечатлениями:
"Ну как?" - "Ничего. Ножки тонкие, как спички, а внутри поют синички!"
- Федя, посвети. - Вышеславцев до боли в суставах сжал рукоятку револьвера.
Вспыхнул огонь, кто-то вскрикнул - полковника, по-видимому, узнали, -
бросился бежать.
- Быстро, однако, - сказал Машков, взглядом провожая прыгающие тени. - Не
догонишь. - Он поднял над головой горящую спичку, осмотрелся и, заметив слева
сорванную с петли дверь, потянул ее на себя и вошел в небольшую комнату. На
полу, в ворохе грязной соломы, слабо постанывая, лежала девочка - коротко
стриженная, рыжеволосая, с тонкими, раскинутыми руками. Над ней прилежно
трудился юный прапорщик.
"Ей только четырнадцать, - вспомнил Вышеславцев слова старика. - По всей
вероятности, это она, его дочь..."
- Встать, скотина! - рыкнул он, чувствуя, как холодеет, разрываясь от слепой,
безудержной ярости, грудь.
Прапорщик удивленно замер - кто это, мол, решился побеспокоить? -
приподнялся на локте, и в глазах его отразился ужас первобытного человека.
- Я сказал: встать! - Вышеславцев вскинул револьвер.
- Он пьян, - проговорил Крымо и, не сводя ледяного взгляда с рухнувшего на бок
прапорщика. - Когда протрезвеет, тогда и расстреляем. Будет хоть знать - за что.
Вышеславцев сунул револьвер в кобуру.
- Машков, в сарай его, под замок!
"В нас странная и, пожалуй, демонская любовь к огню, - думал Вышеславцев,
расхаживая вокруг костра. Думал и неотрывно смотрел на красные языки пламени,
в котором с ядовитым шипением и треском, словно протестуя против такой
бесславной гибели, догорали ручной работы стулья, книжные полки, шкаф и
прочая домашняя утварь - все, что некогда служило украшением этой старинной
русской усадьбы. - Дикари! Варвары!".Он вдруг повернулся и пристально
посмотрел на притихшего подъесаула Колодного.
- Выверните карманы!
Подъесаул икнул - то ли спьяна, то ли со страха, - и на пол выпали янтарные
бусы, серебряный портсигар, витка жемчуга, кольца...
- Кого ограбили?
- Я не грабил - менялся, вашблагородь.
- С кем?
- А вот с этим... - Подъесаул ткнул пальцем в стоявшего поодаль еврея с
окладистой бородой в гневно пылающими серыми, навыкате глазами.
- И что же вы ему предложили в обмен?
- Консервы.
- Вы считаете обмен равноценным?
Подъесаул окинул взглядом разбросанные по полу вещи, мрачно пожал плечами:
- Так ведь жид, вашблагородь!..
- Более точнее свою мысль выразить не можете?
- Куда ж точнее... Жид он и есть жид.
Вышеславцев поднял согнутую в локте правую руку, и по бокам мгновенно
выросли две тени - Машков и Нестеренко.
- В холодную его. Вместе с прапорщиком.
- Вашблагородь! - истошно взвыл подъесаул. - За что? - Но было поздно;
Машков и Нестеренко уже снимали с него оружие.
Сияла луна. Холодными, синими отблесками искрился снег на взгорье, на покатых
крышах деревенских изб, и лишь в низинах да по крутым берегам озера лежали
мрачные, тяжелые тени.
Село гуляло. Где-то в отдалении искрометно заливалась гармонь, ей вторили
молодые бабьи голоса, лихо плетя замысловатую вязь веселых, озорных частушек.
- Кому война, а кому праздник, ядри их в корень! - выругался Машков,
придерживая своего дончака. - Нестеренко, у нас в баньке чего осталось?
- Есть еще.
- Ну и ладно, и мы щас погуляем.
Вышеславцев и Крымов ехали молча. Но когда тропинка, ведущая вдоль озера,
расширилась, превратилась в хорошо накатанную дорогу и лошади пошли рядом,
ротмистр неожиданно спросил:
- Владимир Николаевич, Колодный ограбил жида...Он вам так и ответил; "Жид
он и есть жид..." Но вы пожелали, чтобы он выразил свою мысль более яснее и
точнее.. Что именно вы от него хотели услышать?
Полковник вскинул голову и долго молчал, пристально рассматривая усыпанное
звездами небо.
- Вопрос сложный. Но я вам отвечу. Отвечу вопросом на вопрос... Что такое
еврей?
- Национальность.
- А сионизм?
- Политическое движение.
- Правильно. Сионизм - политика. А политика и национальность... -
Вышеславцев пожал плечами. - Это разные вещи. И путать их нельзя.
- Но ведь путают, - возразил Крымов. - А если путают, то, значит, кому-то это
выгодно. Кому?
- Сионистам. Смешение политического и национального в этом вопросе как раз и
мешает разоблачению сионизма. И это тоже его тактика. К тому же сионистом
может быть и русский.
- Но во главе этого движения, если я вас правильно понял евреи, так?,
- Именно. Они захватили у большевиков все ключевые посты и стали внушать
русскому народу - через прессу и устно, на митингах - сословный разлад,
взаимную ненависть и междоусобицу, они возбуждали к братоубийству, грабежам,
восстанию против царя, властей, Церкви... Они разрушили веру, семью, брак, они
издеваются над долгом службы, долгом присяги, воинской честью, любовью к
Родине...
- А куда же смотрела власть?
- А власть растерялась. Царь, видимо, так и не понял, с какой силой он
столкнулся, и боролся с ней до методу рыцарских поединков прошлого века: "Не
угодно ли вам...", "Я требую сатисфакции", "Позвольте договориться об условиях
дуэли..." Губернаторы во многих местах сами приветствовали социалистов:
"Долой самодержавие!" И делали вид - вместе с полицией, - что не замечают,
как глумятся эти местечковые революционеры над всем, что свято и дорого
русскому человеку. А те, видя, что их не трогают, пришли в экстаз - ломали
кресты, жгли иконы, выкалывали глаза царю на портретах...
- Этому я сам свидетель, - кивнул Крымов. - В сентябре пятого года я гостил у
тетки в Киеве и лично видел, как разъяренная толпа сбросила с балкона городской
думы царскую корону, слышал, как она грохнулась о грязную мостовую и какая
жуткая после этого наступила тишина... А затем чей-то крик: "Жиды! Жиды
сбросили царскую корону!" И началось светопреставление...
- И не только в Киеве - по всем городам и весям России, - язвительно
проговорил Вышеславцев. - Сионисты это светопреставление спровоцировали, а
расплачивается за эту провокацию... - Он снял перчатку, растер ладонью
раскрасневшееся от мороза лицо.
Ярко светившая луна неожиданно скрылась за небольшой, но мрачной тучей, и
Вышеславцев бросил поводья: в темноте лошадь предпочитает сама выбирать
дорогу.
- Еще один вопрос, - сказал Крымов. - Вы, как и я, человек военный, и
политике разбираетесь основательно и представление о ситуаци
...Закладка в соц.сетях
