Жанр: Драма
Белогвардейцы
Маслов Юрий
Белогвардейцы
"Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Маслов Ю. Белогвардейцы. - М.: Тантра, 1993.
Книга на сайте: militera.lib.ru/prose/russian/maslov/index.html
Иллюстрации: нет
Источник:
OCR, правка: Александр Николаевич Васильев
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
{1}Так помечены ссылки на примечания.
Маслов Ю. Белогвардейцы. - М.: Тантра, 1993.
Hoaxer: выразить впечатление от повести можно сакраментальной фразой, которую мы
часто встречали на страницах библиотечных книг: "Очень хорошая книга". Наконец-то
произведение о Гражданской войне, где автор не занимает изначально определённой
позиции, отчего книга получилась живая. От некоторых книг (я имею в виду
беллетристику) возникает ощущение подлинности описываемого происходящего, а от
некоторых нет. Эта из числа первых. И читать её очень интересно - вроде бы и нет
особенных приключений, а оторваться сложно.Глава I
Примечания
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь на тех и за других.
М. Волошин
При подходе белых город мгновенно ощерился ледяным холодом штыков, тупыми
рылами пулеметов, выкатил на огневые позиции батареи. И началось...
Первым пошел в атаку офицерский Корниловский ударный полк. Шел молча,
чеканным строевым шагом, как на параде, подхлестываемый лютой ненавистью и
сухим треском барабанных палочек. В лучах еще тусклого зимнего солнца зловеще
посверкивали серебряные, с черно-красным просветом и вензелем К погоны и
белые черепа со скрещенными костями - на фуражках и у левого плеча на фоне
голубого щита. Чуть ниже - два скрещенных меча и граната. И надпись:
"Корниловцы". Жуткое зрелище. Кажется, сама смерть топает тебе навстречу...
Большевистская цепь не выдержала, дрогнула, смешалась со второй. По ним тотчас
ударили шрапнелью с флангов пушки, и корниловцы бросились в штыковую. Их
поддержали марковцы...
Добровольческая армия охватила город кольцом - не вырваться. Но именно это
обстоятельство и отрезвило красных. За ночь они произвели перегруппировку сил
и нанесли мощный контрудар...
Пять дней беспрерывно ухала артиллерия, трещали пулеметы, хлопали винтовки,
пять дней дрались и, матерясь, сходились в штыковую обе стороны, и неизвестно,
кто бы одержал верх, если бы к вечеру пятого дня не зашелестел, не пополз по
офицерским ротам и батальонам встревоженный, схватывающий сердце страхом и
болью слушок: "Корнилов... Корнилов убит!"
Да, исход этого небывалого по жестокости сражения, в
котором красные и белые потеряли более чем по три тысячи человек, решила
смерть генерала Корнилова. Красные обнаружили его штаб, пристрелялись, и один
из снарядов угодил в комнату, где работал генерал.
Белые запаниковали и отступили на исходные позиции - к станице
Елизаветинской. Но и здесь не удержались. На следующий день их прямо с марша
атаковал подоспевший на помощь красным Дербентский полк, с флангов прижала
конница Сорокина. И генерал Деникин, который после смерти генерала Корнилова
принял командование Добровольческой армией, боясь окружения и полного
разгрома, решил отступать.
- Господа, а ведь нас бросили! - сказал прапорщик Колышкин, приподнимаясь на
локте и пытливо вглядываясь в лица сотоварищей, которые, как и он, лежали на
полу грязной, задымленной хаты и с бессмысленным, тупым упорством
рассматривали давно не беленный, в нескольких местах протекший потолок.
Периной всем служила солома, одеялом - шинель. - Или вы по согласны?
Сомневаетесь? - Он закашлялся (пуля пробила ему грудь навылет), повалился на
спину, прижал к еще по-детски пухлым губам окровавленный платок. - Ну что вы
молчите, господа?
Ему никто не ответил. Офицеры продолжали разглядывать узорчатые потеки на
потолке. Взглянуть друг на друга боялись, нет, скорее стыдились, ибо только вчера
каждый из них утверждал: "Мы - люди долга и чести, мы - рыцари, мы верны
себе, Родине и друзьям до последнего вздоха, мы никогда не бросим товарища на
поле брани..." А вот бросили! Выкинули, как отслужившие свой срок сапоги!
За окнами, поскрипывая давно не смазанными колесами, протарахтели подводы,
прошел на рысях отряд конников. И в хате сразу же повисла жуткая, гремящая
тишина, перестал даже стонать валявшийся без сознания вторые сутки корнет
Егоров - всех придавила, словно могильная плита, мысль о правоте прапорщика, о
неумолимо приближающейся смерти, ибо каждый сообразил, что подводы - это
обоз отступающей армии, конный отряд - его прикрытие, арьергард.
- Ушли! - уже не скрывая слез, выдавил прапорщик Колышкин. - Плюнули и
ушли! - И заворочался, заскрежетал зубами, забил кулаками по полу, неумело
матерясь, проклиная своих собратьев по оружию, их красивые речи и обещания.
- Прекратите истерику! - вдруг гаркнул поручик Дольников. - Вы офицерского
звания недостойны! - Дрожащими от злости пальцами он сунул в рот папироску и
уже тише добавил:
- Возьмите себя в руки!
- Не горячитесь, поручик, - урезонил его лежавший рядом ротмистр Строев. -
Надо уметь смотреть правде в глаза... Нас бросили? Бросили. И это факт. И
отрицать это бессмысленно.
- У них не было другого выхода. Нас, тяжелых, более трехсот человек...
- Откуда вам это известно?
- Таня сказала, сестричка наша... Так вот, с таким обозом краснопузые нас бы в
два счета догнали и... Понимаете? А так нашим, может быть, еще удастся уйти. Я
прав?
- Возможно. - Ротмистр задумчиво провел ладонью по обросшей рыжей
щетиной щеке. - Только я вот что вам скажу... Был бы жив генерал Корнилов,
царствие ему небесное, мы бы сейчас с вами здесь не валялись.
- И вы туда же, - вяло отмахнулся поручик. - Все они одним миром мазаны. -
Сложил губы в ядовитую усмешечку, выпустил дым колечком и спросил: -У вас
есть оружие?
- Застрелиться желаете?
- Это не для меня, - сказал поручик, стряхнув пепел в консервную банку. -
Жизнь в руках божьих. Он нам ее дал, он ее и возьмет. Противиться смерти -
глупо, но и шагать ей навстречу - глупо. Поэтому хочу предупредить: не палите
зря.
- А с чего вы вздумали, что я начну палить?
- Вы человек вспыльчивый, можете не выдержать.
Ротмистр надолго задумался, почесал широкую волосатую грудь и спросил:
- Вы что, на их благородство рассчитываете?
- Только на бога.
Ротмистр расхохотался наивности собеседника и, придвинувшись к нему,
прошептал на ухо:
- Они безбожники, поручик. Они сделают с нами то, что мы сотворили с ними в
Тихорецкой... Переколют, как свиней, и крышка!
- Значит, судьба, - вздохнул поручик. - У вас чистого листа бумаги не будет?
- Завещание хотите оставить?
- Что-то вроде этого.
Ротмистр придвинул к себе казачий баул, порылся в нем и бросил соседу тонкую
ученическую тетрадь.
- Валяйте, сударь. Только не думайте, что от этого вам станет легче.
- Как сказать. - Поручик достал из нагрудного кармана карандаш, поразмышлял,
глядя в пространство, и принялся писать:
"Алеша, брат мой, я десятый день в госпитале, тяжело ранен, шансов
выжить - как у сломавшего ногу скакуна. И все-таки надеюсь
выбраться. Надеждой жив человек.
Ну а теперь о главном, о том, что рождало между нами долгие
ночные споры, а порой и разногласия... Алеша, ты прекрасно знаешь,
что я с детства мечтал о карьере военного и готовил себя к ней -
спал с открытым, окном, делал зарядку, занимался спортом. Ты, как
старший брат, и отец были против, но я настоял на своем и пошел
против вашей воли. Жалею ли я об этом? Пожалуй, нет. Защита
Отечества - дело святое. И, когда началась война, я все силы отдал
служению Родине - ел и спал с солдатами, ходил в штыковую,
совершал глубокие рейды и маневры... И мы бы победили - русский
солдат неприхотлив, в бою зол, смел, инициативен и решителен. Но
именно этой инициативы его и лишили. И не только его, но и нас,
младших и старших офицеров. Коми командовали бездари и
безмозглые идиоты, наделенные царской властью. Чем все
кончилось, ты прекрасно знаешь. В Карпатах немцы нас взяли в
клещи, и вся наша стотысячная армия погибла - две трети
уничтожили, остальные попали в плен, в том числе и я, лейб-гвардии
поручик Семеновского полка Михаил Дольников.
Плен, конечно, штука неприятная, но... Я впервые получил
возможность подумать, разложить все по полочкам, привести свою
жизнь к общему знаменателю... Ты прекрасно знаешь, что я всегда
был противником монархии. Мой лозунг - республика, демократия,
социальные реформы: передача земли крестьянам, поэтому когда я
бежал из плена и после долгих мытарств вернулся на Родину, то без
колебаний принял сторону генерала Алексеева, ибо девиз его
Добровольческой армии - "России -демократическую
конституцию" - полностью отвечал моим взглядам.
Поначалу все шло хорошо. Мы занимали город за городом, брали
станицу за станицей. А затем... Страшно подумать, Алеша, но мы,
Белая гвардия, превратились...Язык не поворачивается сказать, во что
мы превратились. Грабежи, мародерство, повальное пьянство
(господи, прости нас грешных)... Мы стали мстить большевикам их
же оружием - насилием и массовыми расстрелами, мы забыли, что
такое честь, долг, братство... Не лучше обстояли дела и в штабе
армии. Корнилов сцепился с Алексеевым (видно, власть не
поделили), Деникин пока держит нейтральную сторону, поэтому
разнобой полный: казаки - с Корниловым, гвардейцы - с
Алексеевым. Если и дальше так будет продолжаться, то армия
развалится. Впрочем, уже развалилась. Под Екатеринодаром красные
всыпали нам по первое число. Корнилов убит (может быть, это и к
лучшему), командование принял генерал-лейтенант Деникин и дал
приказ отступать. А нас, раненых, чтобы не связывать себе руки,
оставили в станице Елизаветинской. Отсюда тебе и пишу...
Вот такие дела, брат мой. Разлад в душе и мыслях полнейший. На
днях даже подумал: а не перейти ли на службу к большевикам?.. Все,
Алеша, кончаю - уже копыта за окном стучат... Поцелуй и обними
за меня отца и мать. А письмо не показывай: не стоит их
расстраивать.
Прощай! Твой брат М. Дольников.
14. IV.1918 г.".
Поручик вложил письмо в конверт, написал адрес и спрятал его в карман шинели.
И вовремя. На улице грохнул выстрел, второй, третий, донеслось ржание лошадей,
топот ног, дверь распахнулась, вернее, чуть не слетела с петель - так по ней
приложились сапогом, - и в хату ввалился комиссар. Именно комиссар, ибо
представление
о том, как выглядят комиссары, белогвардейцы уже имели, и сложилось оно у них в
стереотип: офицерская фуражка, кожаная тужурка, сапоги. А у бедра -
парабеллум на ремешке. Да и взгляд у вошедшего был комиссарский - колючий,
вызывающе-дерзкий, беспощадный, взгляд человека, убежденного, что мир должен
быть переделан именно так, а не иначе. И переделывать его не кому-то, а именно
ому. бывшему путиловскому рабочему Фёдору Сырцову.
Следом за комиссаром в избу протиснулись три красноармейца в коротких
шинелях без погон и грубых солдатских ботинках. У каждого - винтовка
наперевес с угрюмо посверкивающим жалом штыка, на боку - шашка. Вошли и
встали как вкопанные, с любопытством озираясь, рассматривая, кто и что перед
ними лежит. Первым открыл рот комиссар.
- Ну что затихли, вашблагородь? В штаны, что ль, от страха наложили? - Он
сделал шаг вперед, блуждающий взгляд наткнулся на рыжеусого ротмистра. - Ты
кто?
- Конного генерала Маркова офицерского дивизиона ротмистр Строев.
- Много наших положил?
- Хватит
- Откровенный дядя. - Взгляд переметнулся на поручика, выделил на груди два
Георгиевских креста. - Где отличился, господин поручик?
- На германском фронте.
- Где именно?
- Под Кржешовом и у Новой Александрии.
- За Россию, значит, воевал?
- За Россию.
- А сейчас за кого?
- Тоже за Россию.
- Единую и неделимую?
- Единую и неделимую.
- А мы... - Комиссар хватил себя кулаком в грудь. - За единую, неделимую,
советскую! Понял?
- Если вы хотите продолжать со мной разговор, то обращайтесь, пожалуйста, ко
мне на "вы", - спокойно процедил поручик. Ни один мускул не дрогнул на его
бледном чеканного профиля лице.
- На "вы"?! - Комиссар сплюнул и завертелся волчком, ища, на ком бы сорвать
злость. И нашел. Взгляд упал на юного прапорщика.
- А ты куда, сопляк, лез? Славы захотел?
- Прошу на меня не кричать, - тихо, но достаточно твердо ответил безусый
мальчик. - У вас свои убеждения, у меня - свои.
- Так... - Комиссар озадаченно изогнул бронь, рука непроизвольно легла на эфес
шашки. Вытащив на треть клинок, он задумался и с треском загнал его обратно. -
Ну и подыхайте за ваши убеждения! - Выругался и пошел прочь.
- Господин комиссар!
Комиссар будто на столб налетел - замер, медленно повернулся, рыская
взбешенными глазами в поисках обидчика.
- Кто?
- Не горячитесь, комиссар. Слово "товарищ" для меня столь же чуждо, как для
вас "господин", - вежливо проговорил поручик. - У меня к вам просьба... - Он
вытащил из кармана шинели конверт. - Бросьте где-нибудь в почтовый ящик,
авось дойдёт...
Комиссар долго молчал, пристально, не мигая рассматривая протянутую руку,
наконец решился, взял конверт, подошел к окну, где было посветлее, вскрыл, и
глаза быстро забегали по бумаге. Поручик дёрнулся, лицо превратилось в маску
презрения.
- Вам разве не говорили, что читать чужие письма - занятие непристойное для
порядочного человека?
Комиссар не обратил на его слова ни малейшего внимания. Но от письма всё-таки
оторвался: его вывела из себя жужжавшая на стекле муха. Он щелкнул по ней
пальцем, убедился, что цель поражена, и продолжил чтение. Закончив, вонзил в
поручика острый, как лезвие клинка, взгляд карих, с любопытной усмешечкой глаз.
- Здесь всё правда?
- Перед смертью врать бессмысленно, - не поворачивая головы, ответил
поручик.
- Вы какое училище кончали?
- Московское Александровское.
Комиссар кивнул и направился к выходу. Вслед за ним высыпали на свежий воздух
красноармейцы.
- В овраг? - спросил первый. У него было широкое лицо с плоским утиным
носом и вялые, бесформенные губы - простодушное лицо. Зверя в нём выдавали
лишь глаза - бесцветные, немигающе-пустые.
- В овраг, - сказал комиссар. - А поручика - в обоз. Влейте в него стакан
самогонки, и пусть храпит. Я с ним потом разберусь. - Он спрятал конверт во
внутренний карман кожанки, кашлянул в кулак и зашагал к следующей хате.
Шифротелеграмма.
Совершенно секретно.
Ставка В. С. Ю. Р.{1}
Часть разведывательная.
Настоящим докладываю:
1. После неудачи августовского наступления советское командование
изменило план операции.
К началу октября в штабе армии под руководством Троцкого
закончена подготовка для нового, решительного контрудара.
Образованы две группы: первая - из резерва главкома и части 14-й
армии к северо-западу от Орла для действия на Курско-Орловскую
железную дорогу; вторая - к востоку от Воронежа, из конного
корпуса Буденного, который должен разбить противника под
Воронежем и ударить в тыл Орловской группе в направлении на
Касторную.
Цель операции: разъединить - стратегически и политически -
Добровольческую и Донскую армии.
2. На нашей стороне сочувствие подавляющего большинства
населения и, в частности, всего, или почти всего, крестьянства.
Против Красного террора восстало Поволжье - около 100 тысяч
крестьян; поднялись на борьбу казаки верхнедонских станиц - 30
тысяч; в Орловской, Курской, Воронежской и Тверской губерниях по
сводкам ПУРа РККА зарегистрировано 238 восстаний крестьян.
Причины восстаний - непосильная тяжесть многочисленных
повинностей, произвол, насилие, массовые расстрелы, бесчинства и
использование служебного положения советскими и партийными
работниками в корыстных целях. Этим надо незамедлительно
воспользоваться... Ангел.
Дорога шла лесом, была узка, беспрерывно петляла, но хорошо накатана, и
ординарец командира полка Федор Машков, которого за услужливую
исполнительность все звали просто Феденька, высказал предположение, что где то
поблизости село, и повеселел, хватил плетью своего рыжего, с белой отметиной на
лбу дончака, не желавшего бежать рысью, беззлобно проворчал;
- Потерпи, милый! Сегодня в тепле заночуем, водички колодезной попьем, овса
поедим... Насыплю - не пожалею!
- А если там красные? - поддел его второй ординарец вахмистр Нестеренко.
В отличие от Машкова, который больше занимался хозяйственными делами -
добывал провиант, кашеварил, бегал в поисках ночлега, - Нестеренко был, так
сказать, полевым адъютантом командира полка, его телохранителем, поэтому
чувствовал себя рангом выше и частенько подтрунивал над коллегой. Но не зло: в
бешенстве Машков доходил до точки и мог люто расправиться с любым
обидчиком - шашкой он тоже владел неплохо.
- А мы их порубаем, - улыбнулся в заиндевевшие усы Машков. - Пущай они
блины на морозе трескают.
- Порубаем... - скептически вздохнул Нестеренко. - Мы их уже два года рубаем,
а они... Ты про Змея Горыныча сказку знаешь?
- Бабка рассказывала.
- Так вот, ему одну башку снесешь, а вместо нее три новые вырастают. А красные,
в рот им печень, той же породы.
- Порода у них змеиная, - согласился Машков. - Плодятся здорово! - Он
задумался, потрепал по холке коня. - А при чем здесь Змей Горыныч? Это бабы,
сучье вымя, во всем виноваты - рожают да рожают!
- Красненьких?
- И красненьких, и беленьких, и зелененьких, - загоготал Машков. - А не
уследишь - так она тебе и черненького подкинет.
- А у тебя какой?
Машков враз помрачнел, сдвинул брови, и Нестеренко, сообразив, что наступил на
больную мозоль (жена Машкова умерла во время родов), мгновенно переменил
тему разговора.
- Однако темнеет, - сказал он, достав из нагрудного кармана вороненые часы с
боем. - И мороз... Градусов двадцать будет?
Ему никто не ответил. Машков сворачивал самокрутку, а полковник, положив руки
в теплых кожаных перчатках на луку седла, дремал - сказалась усталость и
предыдущая бессонная ночь.
- Будет, - убежденно проговорил Нестеренко. - У меня пальцы на левой ноге
совсем занемели.
- Они у тебя что, заместо градусника? - спросил Машков.
- Подметка отлетела.
Нестеренко взглянул на крепкие, офицерские, смазанные салом полковничьи
сапоги и отвернулся. Мечта, а не сапоги!
Через два часа они выехали на опушку леса. Дончак под Машковым навострил уши
и радостно заржал. Машков хватил его кулаком по шее ("Молчи, скотина!"),
вытянул вперед и влево руку, и лицо озарилось улыбкой.
- Ну что я вам говорил!
Полковник Вышеславцев привстал на стременах. Действительно, в двух-трех
верстах (точнее определить было трудно - расстояние скрадывали сгустившиеся
сумерки) виднелись тусклые, будто смазанные, огоньки большого селения. Что оно
большое, догадался бы и дурак: на фоне черного, усыпанного редкими звездочками
неба ясно проглядывал церковный крест. Это обстоятельство одновременно
обрадовало полковника - его вконец измотавшиеся люди могли бы хорошенько
отдохнуть - и огорчило, заставило задуматься: а что если Нестеренко прав - в
селе красные?
Год назад Вышеславцев не придал бы этому и значения, бровью бы только
повел, - и его уланы в мгновение ока превратили бы противника в шинкованную
капусту. Но это год назад, а сейчас... Полковник бросил взгляд за спину, и его
охватил озноб. Не от холода - от чувства брезгливости и жалости: из леса
выкатывалось... стадо баранов. Иначе назвать два измученных, обессиленных
долгим преследованием противника эскадрона было просто нельзя. И не верилось,
что это стадо не так давно с. гордостью именовали 2-м уланским полком. И что
этот полк считался одним из лучших в армии Деникина. Он принимал участие в
боях под Курском, Воронежем, он должен был первым ворваться в Орел, но... Под
Воронежем Буденный неожиданно догнал Мамонтова и разделал, как бог черепаху.
От семи дивизий осталось две, да и те при отступлении сильно поредели: донские
и кубанские казаки разбежались по родным станицам и хутором. Большие потери
понес и полк Вышеславцева, который бросили на помощь Мамонтову. Погибли
лучшие из лучших - уланы. Позорному бегству они предпочли смерть на поле боя.
Только благодаря их мужеству Вышеславцеву удалось вырваться из окружения и
уйти на Харьков.
Два месяца полк залечивал раны, но полностью оправиться - обрести прежнюю
силу духа и уверенность в победе - так и не смог. Пополнение - а это зачастую
были случайные, обиженные Советской властью люди - плевать хотело и на честь
мундира, и на святая святых - знамя полка. Они пришли не сражаться за
Отечество, а мстить, убивать, грабить. И вот результат: поражение под
Новочеркасском, разгром под Ростовом. Дальше отступать некуда -
Новороссийск. А они все драпают и драпают...
Полковник поднял правую руку, и к нему тотчас подскакали командиры
эскадронов - штаб-ротмистр Крымов и есаул Задорожный. Полковник глянул на
их нетерпеливо подрагивающие лица и, чтобы скрыть усмешку, отвернулся. Более
разнящихся между собой людей он еще не видел. Штаб-ротмистр -
потомственный дворянин, безупречно владеет тремя европейскими языками, порусски
шпарит с легким акцентом. У него приятное, волевое лицо и... вызывающенаглые
манеры, естественно, приобретенные уже на фронте. И эти манеры,
безупречная внешность и речь, пересыпанная отборнейшими русскими "в бога, в
мать, Христа и веру", создают образ этакого обаятельного хулигана, от которого
можно ожидать любой выходки. Поэтому, обнаружив неделю назад на Крымове
новенький полушубок, Вышеславцев не удивился, понял: вырождение нации - это
не только смена обличья, но и падение духовной нравственности.
Задорожный - сын зажиточного казака, окончил Новочеркасское юнкерское
училище, участвовал в русско-японской войне, прошел гражданскую, ни черта не
понял и от этого непонимания и вовсе озверел - готов рубить всех и каждого. Не
понимает он и Крымова, который воюет за какие-то там убеждения, вечно спорит с
ним, желает возразить, но мысль не подчиняется ему, и он, чтобы хоть в чем-то
отстоять свою правоту, называет эскадрон сотней: "Сотня... рысью... марш!" И при
этом ехидно улыбается. Злопамятный мужик, колючий. И красных ненавидит
люто. Рубит мощно, с оттягом, разваливая до самого седла. .
Но сейчас полковнику требовался не только решительный и до отчаяния храбрый
солдат, но и рассудительный, крайне осторожный, поэтому в разведку он назначил
Крымова. Сказал:
- Если в селе спокойно, дайте зеленую ракету. Желательно низом и в нашу
сторону. Если обнаружите противника, то разузнайте по возможности его
численность. и известите меня. Ясно?
- Ясно, - сказал Крымов.
- Господин полковник, разрешите и мне прогуляться? - спросил Машков.
- Если ротмистр не возражает, пожалуйста.
- Не возражаю, - сказал Крымов, пришпорил коня и поскакал к своему
эскадрону. - Добровольцы в разведку есть?
Строй всколыхнулся, выбросил на поляну трех всадников - рядовых Стешенко и
Куренкова и урядника Прохорова. Крымов одобрительно кивнул - эти не
подведут, люди проверенные, - поправил кобуру и скомандовал:
- За мной, по двое, рысью... марш!
Через полчаса они свернули на большак, выехали на окраину села и у первой же
избы спешились. Крымов быстро сориентировался, расставил людей по точкам так,
что дом оказался практически окруженным, вытащил револьвер и вместе с
Машковым прошел к двери.
- Стучи!
Машков подумал и постучал в заиндевевшее окошко
- У нас обычно в окна стучат, - сказал он, оправдываясь.
Через минуту дернулись, поползли в разные стороны вылинявшие ситцевые
занавески, и сквозь двойные рамы Машков с трудом различил женское лицо.
- Баба! - прошептал он. - Это худо, эти стервы всякое могут выкинуть.
- Кто? - протирая ладонью стекло и тщетно пытаясь разглядеть пришельца,
спросила женщина.
- Свои, - спокойно проговорил Машков, махнул рукой - открывай, мол, - и
направился к двери.
Прошла минута, а может, две. В сенях что-то грохнуло - по-видимому, женщина в
темноте налетела на пустое ведро, - послышались глухие проклятия, ругань, и
наконец, к великой радости Крымова, звякнула щеколда. Он оттолкнул женщину в
сторону, ворвался в комнату и только тут услышал ее запоздалый, испуганный
вскрик
- Цыц! - Машков мгновенно зажал ей рот, строго спросил:
- Одна?
- Одна, - кивнула женщина.
- Ну и молодец! - Он втолкнул ее в комнату, вошел сам, увидев в углу иконку,
перекрестился.
- Никого, - сказал Крымов, внезапно вынырнув из-за занавески, которая
разделяла комнату на две половины. Он сунул револьвер в кобуру и, прижав
правую руку к сердцу, галантно поклонился:
- Извините за неожиданное вторжение, но что поделаешь, время лихое. - И
скроил такую божественную улыбку, что женщина не выдержала и тоже
улыбнулась. Тихо, испуганно, но улыбнулась.
- Солдатка? - спросил Машков.
- Сама не знаю... Третий год уже ни слуху ни, духу. - Она вскинула на Крымова
большие глаза и неожиданно покраснела. - Может, и вдова уже.
- Зовут как?
- Настя.
- Красивое имя, - сказал Крымов. - А за кого ваш муж воюет - за красных,
белых?
- Ушел с германцами драться. С кем теперь - не ведаю.
- А кто сейчас в селе?
- Какой-то продотряд, - с трудом выговорила Настя незнакомое слово, потерла
щеку ладошкой и неожиданно всхлипнула.
- Ты чего? - встрепенулся Машков.
- Грабят они нас! Зерно отняли, кричат: лишнее!Пшеницу семенную и то не
пожалели... Амбары вымели, у каждого второго подпол перерыли, огород... А кто
не отдавал, били! Прикладами били, сапогами!..
- Так-так... - забарабанил по столешнице Крымов. - И много этих
продотрядовцев?
- С красноармейцами человек двадцать будет.
- С красноармейцами, значит, - повторил Крымов, твердея скулами. - Тогда
понятно, чьих рук это дело. - Он вытащил из портсигара папироску, присел перед
печкой, прикурил. - Федя, скачи к полковнику и доложи обстановку... Пусть
выделит мне в помощь есаула с полусотней... И передай: как только наведем здесь
порядок, я дам сигнал - зеленую ракету. Все. Выполняй!
Они вышли на двор. Из-за быстро бежавших по черному, бархатному небу облаков
неожиданно выпал светлый желток луны, и Крымов увидел, что село
действительно большое - дворов триста, стоит на взгорье, полукругом охватывая
озеро. А за озером - строг
...Закладка в соц.сетях
