Жанр: Драма
Проза
...аня, во 2-й
группе - Казанцева Нюра, в 3-й группе учится плохо Дьянкова Валя, Полосухин
Игната, Караваев Миша. Получают "неуды" по некоторым предметам Касмынин
Ваня, Загороднев Ваня и Караваева Тоня. Но мы вам, товарищи, обещаем, в
честь вашего приезда к нам, подогнать по всем предметам, наблюдать чистоту,
приходить в школу умытыми, чисто одетыми, с вытертыми ногами, за горячим
завтраком не шуметь, не шалить, не хулиганить"_.
Дальше следует еще двадцать два обещания.
Но какое отношение имеют все эти школьные отметки, горячие завтраки и
опрокинутые ведра к лейпцигскому процессу, к товарищу Димитрову и его
соратникам?
Такое же, какое имеет дисциплина в одном отряде к боевой готовности
всей армии.
ПОВЕСТЬ ОБ ОДНОМ ОТКРЫТИИ
В этом альманахе печатается научный очерк М. Бронштейна, написанный для
детей старшего возраста, но интересный - я полагаю - и для взрослых.
Научный очерк для детей рядом с художественной прозой и стихами для
взрослого читателя - это сочетание может показаться необычным и странным.
Все так давно привыкли к тому, что детская литература помещается на
особой полке - самой нижней в шкафу.
С незапамятных времен "детская" литература так же, как и ее сестра -
литература "народная", была вне поля зрения людей, обладающих хорошим
вкусом, вне суда и закона литературной критики.
Под пестрыми обложками дореволюционных книжек для детей и для "народа"
можно было найти все что угодно: и безыменные слащавые стишки про ангелов и
птичек, и бойко состряпанную смесь из чудес природы и фокусов со спичками, и
даже - иной раз - повесть Н. В. Гоголя, на обложке которой фамилия автора
была обозначена так: "В. М. Дорошевич" {1}.
Невежество, безграмотность, неумелое и беспомощное любительство,
примитивный дидактизм - вот что прежде всего бросается в глаза, когда
извлекаешь из архива роскошные томики сусально-"золотых библиотек" и
невзрачные книжонки научно-популярных серий.
Мы предъявляем к нашей советской литературе для детей высокие
требования - идеологические и художественные. В области научной детской
книги у нас проделаны опыты, которые в общей литературе ставились до сих пор
очень редко и случайно.
Создается новый литературный жанр - детская научно-художественная
книга, и работают над этим новым жанром не присяжные посредники между наукой
и литературой - компиляторы и популяризаторы, а серьезные научные работники
и писатели.
Это дает детской литературе право на интерес широких читательских
кругов - без различия возраста.
Недавно американский рецензент, разбирая одну из советских научных книг
для детей, сказал о ней следующее:
"Мы даже не представляли себе, что детям можно давать такой крепкий
раствор науки".
Очевидно, рецензента больше всего удивило то, что в детской
научно-популярной книге и в самом деле говорилось о науке. Ведь все так
давно привыкли находить в книгах этого рода только гомеопатические дозы
научных мыслей и фактов, растворенные в водянистых рассуждениях о пользе
науки, о красоте и стройности мироздания, о "тайнах природы", о "чудесах
науки и техники".
Этот слабый раствор мысли подслащали обыкновенно, как микстуру,
сахарином так называемой занимательности. По-видимому, ремесленники
научно-популярного цеха, изо дня в день поставлявшие публике тощие
приложения к детским журналам и роскошные альбомы с факелом науки на
переплете, мало верили в занимательность самой науки. Для того чтобы сделать
свой предмет занимательным, они придумывали всевозможные аттракционы. Через
каждые пять или шесть страниц читателям обычно предлагался отдых от науки в
прохладном беллетристическом оазисе.
Правда, и беллетристика эта была под стать науке - тоже не настоящая.
Нельзя же считать художественным образом какой-либо персонаж из задачника,
например, того знаменитого пешехода, который вышел когда-то из города _А_ и
пошел навстречу пешеходу, вышедшему из города _Б_.
А между тем именно такие призрачные пешеходы шагали по страницам
заурядной научно-популярной литературы для детей. Но здесь они выступали в
роли старших братьев, показывающих младшим опыты по электричеству, или в
рог; ли просвещенных отцов из "Вселенной" Герштеккера {2}, забавляющих Ваню
и Машу ежевечерними беседами по географии.
Не перевелись такие книги и в наше время. Правда, они несколько
подновились. Отцы-резонеры заменены в них ударниками-педагогами, а братья -
любители опытов - вступили в комсомол и угощают друг друга
научно-техническими докладами. Но, вглядевшись, вы сразу узнаете в этих
бесплотных комсомольцах классических пешеходов из задачника. У тех и других
- одна и та же цель, одна и та же забота: обмануть читателя, подсунуть ему
под беллетристическим соусом заплесневелый сухарь науки.
Когда-то вся эта кухня нужна была потому, что ребенка и подростка
считали неспособным усвоить настоящую научную пищу - неподслащенную и
неразбавленную. С ребенком не принято было говорить искренне, говорить
серьезно. Автор сентиментальной и даже восторженной научно-популярной книжки
нисколько не обязан был переживать всерьез те чувства, которые он высказывал
ребенку. Все его сантименты были притворные, ханжеские, дидактические.
В наше время и в нашей стране отношение к читателю - ребенку и
подростку - иное.
Лукавая и фальшивая дидактика нам не к лицу. Мы уважаем науку и уважаем
ребенка. Мы помним особенности детского возраста, но это обязывает нас не к
упрощению, а к простоте, к последовательности и ясности мысли.
Конечно, ребенок требует от книги занимательности, но занимательность
должна быть достигнута не посторонними средствами, не развлекательными
интермедиями, а самой сущностью книги, ее темпераментом, ее идейным
богатством.
А это возможно только тогда, когда автор сам увлечен научной проблемой,
когда он имеет право свободно и уверенно, по-хозяйски, распоряжаться своим
научным материалом.
Но и это еще не все. Автор, владеющий терминологией науки, должен уметь
отказываться от терминов там, где возможно без них обойтись. Такое умение
дается лишь тому, кого точность научных формулировок не отучила навсегда от
живой речи.
Итак, воображение, темперамент, живая и свободная речь, богатый
материал, идеологический и фактический, - вот условия, без которых
невозможна хорошая научная книга для детей. Другими словами, она подчинена
тем же законам, что и всякое произведение искусства. Ее можно и должно
мерить меркой, приложимой ко всем видам художественной литературы, - то есть
степенью ее искренности, идейной высоты и литературного вкуса.
Есть ли у нас уже такая литература? Она создается на наших глазах.
Книги Житкова, Ильина, Паустовского, Бианки, Н. Григорьева и других дают нам
право надеяться, что научно-популярная литература уступит наконец место
литературе научно-художественной.
Автор рассказа о "Солнечном веществе" М. Бронштейн - физик, сотрудник
Ленинградского физико-технического института.
В литературе (я имею в виду не специально-научную литературу, а общую)
он выступает впервые. Его "Солнечное вещество" выйдет отдельной книгой с
дополнениями и иллюстрациями в ленинградском Детиздате {3}.
Книга М. Бронштейна - это не перечень успехов науки и техники, обычный
в популярной литературе. Это рассказ о тех барьерах и затруднениях, которые
стоят на пути всякого открытия. Это рассказ о коллективной работе множества
ученых на протяжении десятков лет. Рассказ о единстве науки.
Несколько лет тому назад М. Горький писал: {М. Горький, О литературе.
Сборник статей, стр. 145, Изд-во "Советская литература", 1933. (Прим.
автора.)}
"Прежде всего наша книга о достижениях науки и техники должна не только
давать конечные результаты человеческой мысли и опыта, но вводить читателя в
самый процесс исследовательской работы, показывая постепенное преодоление
трудностей и поиски верного метода" {4}.
Именно эту задачу и поставил перед собой автор "Солнечного вещества",
рассказывая историю одного из самых Замечательных открытий физики и химии.
Удалось ли ему решить свою задачу - пусть судит читатель.
ДЕТИ О БУДУЩЕМ
Меня давно уже интересовал вопрос о том, как представляют себе наши
дети будущее, о чем они мечтают, чего ждут.
Недавно под Ленинградом в одном из пионерских лагерей я спросил об этом
ребят. Лил сумасшедший, грозовой дождь, и нам всем не оставалось ничего
другого, как сидеть в лагерной столовой, похожей не то на летний театр, не
то на барак, и беседовать. Тут было полторы сотни детей разных возрастов -
от восьми до пятнадцати лет.
Вероятно, мой вопрос показался ребятам неожиданным. Мы только что
читали с ними книгу, и они настроились слушать, а не говорить сами. И вдруг
- извольте: как вы представляете себе жизнь лет через десять, двадцать,
пятьдесят, сто?
Наш разговор начался с молчания.
Потом ребята переглянулись между собой, и по их взглядам я понял, что
хоть мой вопрос и застал их врасплох, но беседа все-таки состоится.
И в самом деле, с одной из дальних скамеек раздался голос:
- Не знаю, что будет. Не угадаешь! Думаю только, что будет очень
хорошо.
- Ну, еще бы! - отозвались в другом углу.
- А как вы думаете, - спросил я, - какие у ребят будут лагеря лет через
десять или пятнадцать?
Тут разговор сразу принял деловой и хозяйственный оборот.
- Ну, будет много мячей, игр... И все кровати будут с сетками, чтобы не
проваливаться.
Это сказал маленький пионер, лукаво посматривая на вожатого.
Вероятно, этому пионеру не раз случалось проваливаться на пол вместе с
тюфяком и одеялом.
- Вот тоже! Нашел о чем говорить! - засмеялся кто-то рядом. - Я думаю,
в каждом лагере будет своя парашютная вышка!
Парашютная вышка сразу оторвала нас не только от лагерных кроватей, но
и от земли. Следующий пионер заговорил уже о Марсе:
- Я не могу дождаться, когда люди долетят до Марса. Это надо сделать
поскорее, и люди будут туда летать, вот как теперь ездят из Ленинграда в
Москву.
- А первая остановка будет на Луне! После этого ребят уже не надо было
вызывать на разговор. Одна за другой стали подниматься руки.
- Но ведь на Луне нет воздуха. Человек не может жить без воздуха и
воды, - сказал какой-то скептик.
- Ну, и что ж с того! Будут брать с собой воду и воздух. Как сгущенное
молоко в банках.
- Зачем в банках? В баллонах!
Долго говорили ребята о межпланетных путешествиях на "ракетопланах".
- Может, удастся устроить хозяйство на Луне или на Марсе! - сказала
одна из девочек.
Очевидно, пионерка имела в виду не собственное хозяйство, а что-то
вроде лунного совхоза или марсианского колхоза.
Та же девочка сказала:
- Государств на Земле не будет. Люди будут жить не в государствах, а в
климатах. Неграм, например, я думаю, нужен жаркий климат.
В этом разговоре я заметил одну особенность.
Для наших ребят "будущее" и "коммунизм" - равнозначащие понятия. В
разговоре то и дело одно слово заменялось другим, и этого никто даже не
замечал.
Девочка, которая утверждала, что неграм нужен жаркий климат, так
описывала будущее:
- Трамваев не будет, а только аэропланы. Кондуктор скажет: "Площадь
Льва Толстого!" Гражданин выскочит и спрыгнет на парашюте... Если не на
остановке спрыгнет, воздушная милиция его оштрафует.
- А если его ветром отнесет? - спросили ребята.
- Ветра при коммунизме не будет!
- Почему ж это не будет?
- Да научатся погодой управлять, вот и все.
- При коммунизме, - сказал мальчик, которого мне представили как
лучшего музыканта в лагере, - при коммунизме музыку знать будут все, как
теперь умеют читать и писать. Я читал, что животные и те хорошо воспринимают
звук. Ведь вот телефон, радио передают звук на расстояние. Я думаю, что
диких зверей можно будет приманивать звуками, и звуками можно будет
сообщаться с разными планетами.
Много еще говорили ребята о будущем. Одни - о планетах, другие - о том,
можно ли устроить в будущих городах движущиеся тротуары разных скоростей -
для тех, кто гуляет, и для тех, кто идет по делу; третьи спрашивали, нельзя
ли искусственно провести в человеческом мозгу новые извилины, чтобы люди,
стали умнее; четвертые говорили о подвижных домах; пятые - о воздушных
велосипедах; шестые - о газонаполненных скафандрах для гигантских прыжков
над землей; седьмые - о притяжении к Арктике теплых течений.
Впрочем, у всех ребят было одно общее: будущее представлялось им
счастливым.
- Но у меня есть еще такое желание - сказал девятилетний мальчик с
узенькими черными глазами и с челкой на лбу. - Часто бывает, что два
товарища уговариваются, что им делать. Один говорит: пойдем гулять, а другой
говорит: не хочу, буду лучше читать. Так вот я бы хотел, чтобы в будущем
люди научились так сговариваться, чтобы никто друг другу не отказывал.
Не знаю, осуществится ли когда-нибудь мечта мальчика о том, чтобы на
свете не осталось неразделенных желаний. Но высказал он эту мечту от всей
души.
Да и не он один, а все ребята - и большие и маленькие - говорили о
будущем с настоящей искренностью и с чувством ответственности. Было похоже
на то, что в соседней комнате сидит волшебник, от которого зависит
осуществление всех этих желаний. И потому ребята ожесточенно оспаривали
всякое легкомысленное предложение. Да таких предложений почти и не было.
Только один из младших пионеров не то в шутку, не то всерьез высказал
совершенно невероятную гипотезу:
- Я думаю, что дома будут золотые, в тысячу этажей, автобусы будут
тысячеместные, а легковики - стоместные!
Должно быть, этот мальчуган еще не вышел из того возраста, когда все,
что блестит, кажется прекрасным и тысяча всегда кажется лучше сотни, а сотня
- десятка.
ЗА БОЛЬШУЮ ДЕТСКУЮ ЛИТЕРАТУРУ
1
Всего несколько лет тому назад стране нужны были только пятитысячные и
десятитысячные тиражи детских книжек. Сейчас речь идет о стотысячных и даже
миллионных тиражах. Отчего это произошло? Оттого ли, что наши книги стали в
десять или во сто раз интереснее? Нет, это - результат всеобщей грамотности.
Для литературы расширили и углубили фарватер.
Если книга требуется в таких тиражах, это означает, что она идет в
самую глубь страны, в те места, где еще детской книги не знали, ко всем
народам и племенам нашего Союза.
Давайте прежде всего вообразим себе этого небывалого по численности и
по своему социальному облику читателя детской книги.
Наша обязанность - дать множеству растущих людей представление о
широком и сложном мире, в котором они будут со временем жить и действовать.
Разговаривая с нашим читателем, детство которого протекает в тридцатых
годах нашего столетия, мы имеем дело с человеком пятидесятых, шестидесятых,
семидесятых годов!
Мы должны дать этому человеку мировоззрение борца и строителя, дать ему
высокую культуру.
Ведь нельзя же рассчитывать на то, что школа сама по себе, без помощи
художественной книги осуществит эту задачу. По одной схеме, без того
сложного материала, который дает искусство, человек никогда не станет
грамотным, не научится понимать слов, терминов и тех оборотов речи, которые
связаны с многовековой жизнью человечества. У него не будет исторической
перспективы.
Если мы с вами не путаем Людовика Девятого с Людовиком Восемнадцатым,
то только потому, что мы читали в свое время исторические романы и повести.
А наши ребята зачастую путают между собой не только восемнадцать французских
Людовиков, но и трех русских Александров. Нужно так готовить и вооружать
наших ребят, чтобы они могли читать, ценить и понимать большую литературу.
Интернациональное воспитание, которое получают наши дети, не будет
иметь под собой прочного фундамента до тех пор, пока они не будут
представлять себе достаточно реально и рельефно весь мир с его странами и
народами.
У детской литературы - широкие универсальные задачи. Вот почему
Детиздат нельзя сравнивать ни с одним из существующих издательств. Ведь он в
одно и то же время по своим задачам - и Литиздат, и научное издательство, и
техническое, и социально-экономическое, и какое хотите. А при всем том он
еще должен создавать книги на трех различных языках, потому что в пять лет
человек говорит на одном языке, в десять - на другом, а в пятнадцать - на
третьем.
Но универсальность детской литературы не превращает ее в какой-то ГУМ
со множеством обособленных разделов и полок. Детская художественная книга
должна быть познавательной; познавательная - художественной.
Ни одна научная истина и ни один житейский факт не дойдут до ребенка,
если не будут обращены к его воображению, к его чувству. Об этом надо
помнить.
Ни один ученый не сможет написать для детей хорошую книгу, если он чужд
и враждебен искусству. Ни один литератор не создаст хорошей повести, если он
пренебрегает подлинным материалом, научным или житейским.
При помощи тех или других литературных приемов, при известном умении
обращаться со словами можно, конечно, произвести на читателя впечатление. Но
ведь впечатления, как сказал где-то Горький, бывают и во сне, - какая им
цена!
Нет, нам нужны те впечатления, которые остаются надолго и через много
лет отражаются на поступках человека, на его чувствах, и мыслях.
А вызвать такие впечатления не так-то просто.
Для этого нужна плотная художественная ткань, а не реденькие, лишь
кое-где пересекающиеся нитки фактов и сведений.
А ведь в большинстве детских книжек, написанных неумелыми любителями
или небрежными профессионалами по заказу, вы только и найдете эти четыре
ниточки основы.
Вот у Диккенса - дело другое. Не так-то легко расплести его на
отдельные прядки или даже вытянуть из него хоть одну ниточку. Недаром мы,
которые читали его в двенадцать лет, помним то, что прочли, и в тридцать, и
в сорок, и в пятьдесят лет. Да и не одного Диккенса можно привести в пример.
Все то, что называется искусством, даже самым примитивным, - всегда сложная
ткань. Вспомните "Красную Шапочку" или "Морозко", любимую народную песню и
присказку. Какое сложное взаимодействие ритма, фабулы, бытовой обстановки и
простой поэтической причуды! Вот почему так трудно подражать этим образцам.
Попробуйте выбросить хоть одно слово из народной присказки или песни. Нет,
из песни слова не выкинешь.
А вот из книжки "Люлик в детском саду" - издание 1935 года - я бы
выкинул все слова.
Я бы выбросил их за то, что у автора ничего не было за душой, когда он
писал эту книжку, кроме одного только весьма похвального желания показать,
как хорошо у нас в детском саду.
Я бы выбросил за то, что автор пишет о детях и не видит детей, не
находит ни одного запоминаемого образа или слова.
Вы прочитали книжку и узнали, что в детском саду есть парикмахерская,
докторская приемная, живой уголок и комната, где танцуют. Но для одного
этого не стоило писать книжку.
Вряд ли в памяти у ребенка останется после этой жалкой и реденькой
книжки что-нибудь, кроме жеманных, грамматически неправильных фраз, вроде
следующих:
"...Люлику ужасно захотелось... слушаться команды удивительной
пианинной тети".
_"Удивительная пианинная тетя"_ - это, и правда, удивительно.
Или вот еще фраза: "Может быть, доктор был хороший человек, но где
мама, он _определенно_ не знал".
Мы столько говорим о языке, говорим где надо и где не надо, а в то же
время позволяем засорять книжку для маленьких самым скверным жаргоном.
Мне это "определенно" не нравится. Так же "определенно" не нравится
мне, что автор этой книжки Р. Энгель позволяет себе искажать слова. Он
говорит "Люлик_ины_ кудряшки", "малыш_овая_ группа" и т. д.
Все это из кокетства, из жеманства, из желания замаскировать полное
отсутствие мыслей, наблюдений, переживаний.
Но, может быть, вы подумаете, что у этой фальшивой и схематичной книжки
есть, по крайней мере, свой прикладной смысл - ну, хоть такой, какой бывает
у стихов, которые издает Наркомздрав?
Ничуть не бывало.
У вдумчивого человека книжка способна вызвать ужас. Вы только
подумайте! Мать привела Люлика в детский сад и ненадолго оставила его во
дворике у кучи песка. Ребенок соскучился без матери и пошел ее разыскивать.
И что же? В первой комнате его без всяких разговоров остригли наголо, во
второй комнате забинтовали с ног до головы. Потом он прогулялся по всему
детскому саду, выпустил из коробки живых лягушек, прошелся по коридорам, и
никто его даже не остановил и не заметил. Ходит себе мальчик и ходит.
Но вот наконец мать увидела его.
Энгель описывает эту сцену так:
"Мама приоткрыла дверь и видит - Люлик марширует среди ребят. Люлик или
не Люлик? Голова у него вовсе не кудрявая, а остриженная, в руке синий
флажок, на другой руке белый бинтик, на ноге - бинтище с этаким громадным
бантом, а мордашка, мордашка у Люлика ужасно довольная..."
Интересно, какая мордашка была у его матери в ту минуту, когда она
увидела своего остриженного и забинтованного сына.
Выходит, что детский сад - это что-то вроде мясорубки. Попал в воронку,
и тебя уже закрутило.
И пойдешь ты, как по конвейеру, по всем парикмахерским и амбулаториям,
пока тебя так не отделают, что собственная мать - и та не узнает тебя.
Вот какая бестактность получается в результате механического,
равнодушного писания, без настоящего материала и без художественной задачи.
Я потому так долго говорю о такой книжке, как "Люлик в детском саду",
что этого самого Люлика очень удобно принять за измерительную единицу -
вроде киловаттчасов, калорий или градусов. Это единица измерения пустоты,
равнодушия, фальши в детской литературе. Может быть, и в книжках писателей
получше, чем Энгель, вы тоже найдете иной раз этих Люликов в том или ином
проценте.
Вот, например, возьмите книжку, мало похожую на произведение Энгель.
Это книжка о спасении экспедиции, погибающей среди льдов Арктики.
Книжка на замечательную тему - о героическом походе "Красина". Написал ее
Миндлин, способный литератор-очеркист.
Но вот что подарил он детям младшего возраста.
Тетрадка из тридцати двух страниц, с тремя десятками фотографий, с
коротким текстом, набранным самыми разнообразными шрифтами.
На титульном листе книжки напечатано, что рассказал ее для малышей
участник похода "Красина".
Если бы этой надписи не было, я бы никогда не поверил, что Миндлин
плавал на "Красине".
Нужно ли было так далеко ездить, чтобы сказать, например, что "на
далеком севере всегда зима", что "шуба у белого медведя теплая" или что "в
море встречались плавучие ледяные горы, к_о_т_о_р_ы_е и_н_о_г_д_а
р_а_з_д_а_в_л_и_в_а_л_и к_о_р_а_б_л_и" (выражение автора, разрядка моя).
В книжке нет ни одного человека, которого можно было бы себе
представить.
Вот как разговаривают в ней люди:
"- Начинается буря, - сказал начальник Нобиле.
- Не пробиться нам, - говорили капитану красинцы.
- Попробуем, - сказал капитан, - надо добраться!"
И все реплики в таком же телеграфном стиле.
Но любопытнее всего рассказано в книжке об одном человеке по фамилии
Вильери. Кто такой Вильери, зачем его понесло на полюс, - об этом автор не
говорит ни слова.
И все же этому загадочному Вильери посвящена целая страница из тридцати
двух, имеющихся в книжке.
Четверть страницы занимает его фотографический портрет. Молодой человек
в кепке и с шарфом. Руки засунуты в карманы. На лице улыбка.
А рядом с портретом текст, набранный крупнейшим шрифтом:
"Был среди спасенных один, которого звали Вильери".
Что же сделал или сказал этот Вильери?
"Теперь, - заявил Вильери, - никогда в жизни я не отправлюсь больше в
страну вечной зимы".
Вот и все, что сказал и сделал этот замечательный иностранец Вильери.
Стоило из-за этого огород городить, печатать его портрет в книжке,
которая вышла у нас недавно пятым изданием для детей!
Читатели никогда не узнают из книжки Миндлина, как звали капитана
"Красина". Они не получат ни малейшего представления о том, что такое
полярная экспедиция. Имена Нобиле, Цаппи, Мариано, Чухновского, Мальмгрена
свалены просто в кучу. Нет ни одного участника экспедиции, который стал бы
для детей героем.
Трагически погибший Мальмгрен, герой Чухновский и Загадочный Вильери
занимают в ней одинаковое место. Все они уравнены, все сведены к нулю.
Книжка щеголяет только крупными шрифтами разных кеглей. Но эти претенциозные
шрифты еще больше выделяют, как бы выставляют напоказ стилистическую
неряшливость автора.
В книжке говорится:
"Летит дирижабль. Вот уже миновал города, не видно под ним зеленых
полей. Все дальше летит он на север. С каждым часом становится холоднее".
Что становится с каждым часом холоднее - дирижабль или погода? Об этом
Миндлин не думает.
Через несколько страниц он опять строит фразу точно таким же образом:
"Возвращается "Красин" домой. Чем дальше идет, тем теплее становится".
Этак недолго и взорвать пароход!
В книжке так мало текста, что легко пересчитать все слова - от первого
до последнего.
При такой краткости каждое слово должно быть взвешено и проверено. Ведь
по этим коротеньким книжкам дети учатся и мыслить, и чувствовать, и
говорить.
Монтаж шрифтов и фотографий - это самый легкий и колодный способ
отделаться от темы.
Но дело не в шрифтах и не в фотографиях. Тем или иным холодным способом
часто фабрикуются у нас книги на самые горячие, самые патетические, самые
ответстве
...Закладка в соц.сетях
