Жанр: Драма
Проза
...лушать двадцать
раз подряд. Это потому, что каждое положение в этой сказке так ясно, по
своей обстановке, последовательности и логике мотивов, что любой ребенок
может поставить себя на место героини сказки, может играть в Красную
Шапочку. Даже в андерсеновских сказках, с более сложной моралью, эта мораль
подается в таких конкретных, умно и бережно подобранных деталях, что ребята
радуются каждому повороту, видят и переживают каждую мелочь. А вывод? Вывод
они невольно делают сами - и не в конце сказки, а на всем ее протяжении.
Беда наших новых сказок не в их морали, а в аллегоризме- Детали играют
в них второстепенную, декоративную роль. А самое действие лишено какой бы то
ни было конкретности.
Почему "Мальчиш Плохиш" в сказке Гайдара "О военной тайне" предает
"буржуинам" своих товарищей, помогающих Красной Армии? Очевидно), только
потому, что его зовут Плохиш. Никакими характерными чертами - ни личными, ни
социальными - он не наделен. А между тем, при всей условности, сказка
нуждается в отчетливой мотивировке поступков, в разнообразии характеров и
голосов. Не то вместо сказки получается какая-то аллегория в духе XVIII
века, где герои охарактеризованы одними только именами: княгиня Ветрона,
королевич Добронрав, царевна Отрада или Услада.
Только временами улавливаем мы в этой сказке живую, смелую,
по-мальчишески веселую интонацию Гайдара, умеющего говорить с малышами так
ласково и просто ("Ушел Мальчиш, лег спать, но не спится ему, ну никак не
засыпается..."). Основной же стиль сказки однообразно-приподнятый, без
модуляций. Почти в одном тоне и ритме разговаривают "Краснозвездный
всадник", отец и брат "Мальчиша" и даже "Главный буржуин".
"Ах вы, негодные трусищи-буржуищи! - восклицает предводитель всех
"буржуинов". - Как это вы не можете разбить такого маловатого?"
Эта однообразная мажорность ослабляет эффект сказки, в замысле которой
есть и поэтичность, и неподдельная искренность.
Совсем по-другому написаны повести Гайдара - "Р.В.С." и "Школа", -
произведения не менее романтические, но гораздо больше связанные с
реальностью.
В "Школе" поступки героев вполне убедительны. Читатель верит, что Борис
Гориков, сын расстрелянного солдата-большевика, должен в конце концов
разобраться в разноголосых политических спорах Февральской революции и
сделаться большевиком. И все же это происходит не так просто. Герой повести
зарабатывает свои убеждения той ценой, какой они действительно достаются
живому человеку. И красноармейцем он становится тоже не сразу: в первом же
горячем деле он бросает бомбу, забыв о предохранителе, а вместо того чтобы
ударить врага прикладом винтовки, по-ребячьи кусает его за палец.
В повести есть настоящие наблюдения, которые позволяют верить в
правдивость автора и его книжки. Как прочно запоминается, например, сухая
травинка, прилипшая к письму, которое привез с фронта солдат, весь
пропитанный тяжелым запахом йодоформа.
Есть в ней и та теплота и верность тона, которые волнуют читателя
сильнее всяких художественных образов ("Рядом с матерью стоял перепачканный
в глине, промокший до нитки, самый дорогой для меня солдат - мой отец").
Красноармейский командир в этой повести, бывший сапожник, надел в
Октябрьские дни праздничный костюм и только что сшитые им на заказ хромовые
сапоги и с тех пор, как выражается он сам, "ударился навек в революцию".
Прочитав книгу, двенадцатилетний читатель чувствует, что автор, как и
его герой, тоже ударился навек в революцию.
И за это читатель любит Гайдара.
Отчего же на сказку у Гайдара не хватило теплоты, наблюдательности,
драматизма? Ведь и в сказке вы узнаете его почерк, его манеру говорить с
маленьким читателем, как с товарищем и будущим соратником. И пишет он о той
же гражданской войне, которую сам пережил. И даже герой у него в сказке
почти такой же, как и в повести, - мальчик, который попал на войну.
Очевидно, автор считал, что в сказке не может быть места подробностям -
сухим травинкам и хромовым сапогам, что в сказке нужно только самое крупное
обобщение. Вот красные, а вот белые, вот доблестный герой, а вот гнусный
изменник.
Ну что же, в каком-то смысле это правильно. Сказка действительно живет
не разрозненными, бытовыми подробностями, а обобщением.
Но обобщение не должно быть общим местом.
И повести и сказке в равной мере нужен материал: быт, люди, вещи.
Разница только в том, что для сказки надо из груды материала отбирать самое
принципиальное, самое меткое и самое простое.
Не только бытовая, но даже и волшебная сказка требует реальных
подробностей. Вспомните пестрые и шумные восточные базары "Тысячи и одной
ночи". Вспомните церемонный императорский двор в андерсеновском "Соловье" и
почти такой же церемонный птичий двор в "Гадком утенке". Вспомните, наконец,
любую из былин о кулачных боях на новгородском мосту или о богатырской
заставе под Киевом. Везде - быт, живые люди, характеры. Да еще какие
характеры, - сложные, с юмором, с причудой!
Если есть такие характеры в сказке, в ней может быть и живое действие,
и настоящая борьба без предрешенного исхода, а не аллегория и риторика под
видом сказочной фабулы {В последнем издании статьи ("Воспитание словом",
1964) автором сделано следующее подстрочное примечание: "Статья эта писалась
в то время, когда еще не было таких современных сказочников, как талантливая
шведская писательница Астрид Линдгрен и замечательный итальянский поэт и
прозаик Джанни Родари.}.
5. Повесть о детях и для детей
Когда-то, в самую раннюю пору революции, о детской повести можно было
сказать почти то же, что мы говорим сейчас о сказке. Первая повесть была так
же бедна содержанием и условна, как та сказка, которая появилась у нас
только теперь, после снятия с нее педагогического запрета {47}.
Новая повесть о новом быте, адресованная новому читателю - ребенку,
была не только нужна, - в ней чувствовалась уже настоятельная необходимость.
А между тем вырваться из круга традиций предреволюционной детской
литературы было не так-то легко.
От недавнего прошлого наша детская библиотека получила наследство
большое, но весьма сомнительное. Каталоги книг, изданных перед революцией
для детей, - это объемистые томы аннотаций.
Чего тут только не было! Астрономия, зоология, руководство для
собирателей бабочек, жизнь и быт разных народов, мифы Древней Греции...
А какой длинный перечень романов для юношества, повестей для старшего
возраста, сказок и рассказов для младшего!
В этом перечне изредка мелькали имена Доде {48}, Диккенса, Гюго,
Толстого, Тургенева, Короленко, попадались книжки Элизы Ожешко {49} и Марии
Конопницкой {50}, но, пожалуй, больше всего было популярных повестей,
принадлежавших неутомимому перу англо-американских детских писательниц и их
менее преуспевавших сестер, писавших по-русски.
В западных повестях для детей было больше выдумки. Некоторая
сентиментальность иной раз уживалась в них с юмором. А наши поставщики
ходких повестей особым юмором не блистали.
Но родственное сходство переводной и отечественной специфически детской
литературы было несомненно. Та и другая интересовались преимущественно
сиротками и найденышами таинственного происхождения. Та и другая
проповедовали скромность, милосердие и терпение. Впрочем, в конце концов
всегда оказывалось, что эти добродетели представляют собой самый краткий и
верный путь к благополучию и карьере.
Весь мир - вернее, мирок - этой условной, идиллической литературы,
отечественной и переводной, неподвижно и прочно покоился на своих устоях.
Общественные перегородки были почти непроницаемы. Если какой-нибудь
маленькой уличной певице удавалось проникнуть в графский замок и даже
положить голову на костлявое плечо старого графа, то скоро выяснялось, что
дитя улицы приходится владельцу замка родной внучкой. Конечно, эта внучка
навсегда сохраняла в памяти годы, прожитые в бедности, и становилась лучшим
другом для бедняков.
А кто такие были эти бедняки? Трудно сказать. В одной повести - это
бедные крестьяне, живущие в "избушке", в другой - сапожник, которому не
хватает денег на елку.
А в знаменитой книжке "Отчего и почему маленькой Сюзанны"
девочка-аристократка, мадемуазель де Сануа, щедро отправляет все свои
новогодние подарки дочкам одного бедного лавочника.
Это происходит после такого разговора:
"- Не все девочки получают новогодние подарки, - сказала горничная.
- Что ты говоришь? - спросила Сюзанна с неподдельным удивлением. -
Девочки целый год ведут себя хорошо и не получают подарков?
- Да, барышня.
- Отчего же?
- Оттого, что они бедные.
- А! - проговорила Сюзанна и после небольшого раздумья сказала,
вздохнув: - Это правда".
Так легко и грациозно говорили о бедности французские повести для
детей. Наши сотрудницы "Задушевного слова" {51} этак не умели.
Даже наиболее реакционные из них невольно заражались от нашей
радикальной и народнической беллетристики склонностью к деревенским
выражениям, - таким, как "мыкать горе", "ноженьки подкосились",
"тошнехонько", "страдная пора", "лишние рты".
Даже Лидия Чарская, которая на всю жизнь сохранила институтские манеры,
и та старалась говорить как можно простонароднее, когда речь заходила о
бедности.
После изысканного обеда в богатом доме, куда он случайно попал, "Ваня с
полным удовольствием уписывает за обе щеки краюху черного хлеба, густо
посыпанную солью. Его родители приучили своего мальчика с самого раннего
детства к таким простым завтракам, и они кажутся ему, Ване, лучше всяких
разносолов..."
Но на той нее странице той же книги голодный мальчик говорит о голоде
приблизительно так, как говорили о нем проголодавшиеся корнеты перед легким
завтраком у Донона: {52}
"Только бы заморить червячка!" (Повесть Л. Чарской "Счастливчик".)
Мальчики и девочки могли разговаривать у Чарской, как им вздумается. На
детскую книжку критика редко обращала внимание. Да и стоило ли всерьез
говорить о ней, если она чаще всего донашивала обноски западной специально
детской литературы, а та в свою очередь кроила и перекраивала лоскутья
сюжетов Фильдинга {53}, Диккенса и Гюго?
В сущности, все отвергнутые внуки, сыновья и дочери, все таинственные
найденыши и похищенные наследники из детских книжек были в каком-то
отдаленном свойстве с героями из большой литературы - с "Человеком, который
смеется" Гюго, с Флоренс Домби {54}, с Эсфирью из "Холодного дома" и с
Давидом Копперфильдом Диккенса/
Но подумать только, во что превратила идиллически благополучная книга
для детей сложные судьбы героев большой литературы! Куда девались социальная
сатира и причудливый быт романов Чарльза Диккенса? Где обличительный пафос и
острота положений Виктора Гюго, превращающего циркового урода в одного из
пэров Англии для того, чтобы он мог разглядеть пороки своего крута и
навсегда отречься от него?
По счастью, дети не ограничивались литературой, изготовленной
специально для них. Они читали русские народные сказки, "Царя Салтана",
"Конька-Горбунка", а потом - когда становились постарше, - "Дубровского",
"Тараса Бульбу", "Вечера на хуторе", повести Л. Толстого, рассказы
Тургенева. В руки к ним попадали и настоящий Диккенс {55}, и настоящий Гюго
{56}, и Фенимор Купер {57}, и Жюль Берн, и Марк Твен. Издавна стали их
друзьями и любимцами Гулливер, Робинзон Крузо, Дон-Кихот.
Иной раз и в собственно детской библиотеке появлялись хорошие книги -
Андерсен, Перро, Братья Гримм, Топелиус, повесть Л. Кэрролла "Алиса в стране
чудес" {58}. Для детей были написаны "Кавказский пленник" Толстого,
"Каштанка" Чехова, "Зимовье на Студеной" Мамина-Сибиряка, "Вокруг света на
"Коршуне" Станюковича {59}, "Белый пудель" и другие рассказы Куприна.
Только эти" в сущности говоря, считанные книги - с придачей еще
двух-трех десятков названий - и уцелели в детской библиотеке после
революции. Институтские повести Лидии Чарской и крестьянские рассказы
Клавдии Лукашевич {60} умерли в один и тот же день, вместе со многими
переводными и подражательными книгами для детей. В рамки
традиционно-детской, сентиментальной повести нельзя было втиснуть новый
жизненный материал, новые идеи, героев нашего времени. Да и на прошлое мы
взглянули другими глазами.
Старая - дореволюционная литература для взрослых не пережила в первые
дни революции такого потрясения, какое испытала литература для детей.
Пушкина и Толстого, Тургенева и Гоголя, Некрасова и Щедрина, Короленко,
Чехова и Горького не надо было упразднять. Революция взяла на себя почетную
обязанность передать их самым широким массам читателей, сделать их
всенародным достоянием. А вот детская библиотека - особенно
предреволюционных лет была - почти полностью обречена на слом вместе со всей
системой буржуазного воспитания.
В библиотеке для взрослых ведущей была прогрессивная литература.
Значительная часть детской библиотеки была снабжена казенными ярлыками:
"проверено", "одобрено", "рекомендовано".
Только сейчас, при глубоком и внимательном отборе, мы можем взять из
детских книжек самых разных времен и разных типов то, что еще может
послужить "нам на пользу. Большая же часть книг, перечисленных в старых
толстых каталогах, погибла безвозвратно.
Не удивительно, что наши первые советские повести для детей, лишенные
настоящей преемственности и не успевшие по-новому осмыслить мир, были по
большей части собранием случайных фактов и эпизодов, хроникой событий, а
иногда наивным лубком.
Как-то странно перечитывать теперь даже такую талантливую и связанную с
реальностью книгу, как "Ташкент - город хлебный" Неверова {61}. Сколько в
ней народнического "горя горького", сколько ругани, кряхтения, "чвоканья"! А
какое изобилие натуралистических подробностей! Тут и засаленные лохмотья, и
вши, и гниды, и дерьмо. На протяжении всей повести тащится из Бузулука в
Ташкент облепленный умирающими мужиками поезд.
Где-то на станциях мелькают комиссары и чекисты, люди времени военного
коммунизма. Но вся их роль заключается в том, чтобы снять Мишку Додонова с
поезда или посадить его на поезд, а больше нечего им делать в этой повести,
написанной, в сущности, в запоздалых традициях народнической литературы.
Только теплушечный поезд в ней новость.
Впрочем, писатели первых лет революции, не только детские, но и те,
которые писали книги для взрослых, часто изображали теплушки и голод.
Я не думаю, что в детских книжках нельзя рассказывать о голоде и о
страшной голодной смерти. Пусть наши дети знают, какой ценой завоеван их
сегодняшний день.
Но детская повесть должна открывать широкие перспективы, должна быть
способна к обобщениям больше, чем книга для взрослых.
А у нас выходило одно из двух: либо неверовское "горе горькое", либо
романтически бесшабашная удаль очень популярных в свое время бляхинских
"Красных дьяволят" {62}, которые взяли в плен аж самого батьку Махно! Где-то
в промежутке между "Ташкентом - городом хлебным" и "Дьяволятами" оказались
повести Сергея Григорьева "С мешком за смертью" и "Тайна Ани Гай" {63}.
В этих книгах тоже есть теплушки, и голод, и мешочники. Но постепенно
темп повести все ускоряется, и вот уже вместо скучных теплушек перед нами
мелькают таинственные автомобили заграничных авантюристов. На наших глазах
совершается загадочное похищение героини повести. Ее спасает благородный
шестнадцатилетний бандит. Повесть о революции незаметно превращается в
традиционный детектив с примесью идиллического детского романа о мальчике и
девочке, разлученных и ищущих друг друга.
Но Сергей Григорьев - писатель, а не случайный человек в литературе. У
Сергея Григорьева есть книги, в основу которых положен более подлинный
материал - такие, как "Мальчий бунт", "Берко-кантонист", "Красный бакен".
Поэтому даже авантюрная его повесть не могла докатиться до прямой
бульварщины.
А вот Остроумов в своем "Макаре Следопыте" {64} ухитрился перещеголять
самого Пинкертона.
Пинкертон в свое время изготовлялся по заграничным образцам. Поэтому он
был несколько суховат и по-своему лаконичен - ему отпускалось не больше
десяти страничек на каждый подвиг. Никакой психологии, никакой лирики!
А в пухлых книжках Остроумова хватает места для всего: и для лирических
сцен, в которых участвуют красный разведчик Макар и позабывшая свои
классовые интересы дочь помещика Любочка, и для сцен бытовых с участием
патентованных корчмарей-евреев, которые визжат и цепляются за полы барских
кафтанов. Это уже напоминает не Пинкертона, а одно из приложений к
старинному черносотенно-мещанскому журналу "Родина" {65}.
Старая рутина долго тяготела над детской литературой. Наши повести либо
скатывались в унылый натурализм, и тогда у них не было ни задачи, ни
размаха, ни чувства времени; либо взлетали в лжеромантические туманы, теряя
всякую почву, всякое подобие материала и фактов.
А нужна была другая книга, сочетающая смелый реализм с еще более смелой
романтикой, книга, которая бы не боялась неизбежных в наши дни суровых
фактов, но умела бы поднимать их на такую оптимистическую высоту, откуда они
не были бы страшны.
Такие книги у нас стали появляться. Конечно, мы еще не можем успокоить
себя сознанием того, что наши читатели-дети подучили от художественной
литературы все, что нужно для их роста, для воспитания их убеждений,
интересов и вкусов. До этого еще очень далеко.
Но какие-то принципиальные позиции у нас уже нащупаны и постепенно
завоевываются.
У нас есть смелые, поэтические и в то же время не оторванные от
реальности повести Гайдара, о которых мы уже говорили. В дореволюционной
детской литературе была бы немыслима такая книга, как "Республика Шкид" Г.
Белых и Л. Пантелеева.
Написали ее еще юноши, только что сами вышедшие из школы, где
воспитываются беспризорные. Казалось бы, они легко могли потонуть в куче
мелких наблюдений, превратить свою повесть в бесформенный дневник. Но этого
не случилось. "Республика Шкид" - одна из первых книг о перевоспитании
человека в нашей стране. Не экзотический быт беспризорных, не "блатная
музыка" - главное содержание повести (а ведь мы знаем, как соблазнительны
для молодых писателей причудливый быт и причудливый язык).
Пожалуй, больше всего любят ребята эту книгу за то, что в ней есть
пролог и эпилог, начало и конец.
История ее героев начинается на заросших травой питерских улицах, на
барахолках, у вокзалов, где толпятся в ожидании мешочников мальчишки с
тележками. А кончается история вступлением в жизнь ребят, воспитанных новой
школой и советской жизнью, возмужавших и полных надежд.
Все эти герои встречаются друг с другом на последних страницах книги.
Один из них появляется в длинной серой шинели и новеньком синем шлеме. Он -
командир РККА. Другого своего товарища авторы, которые и сами служат героями
повести, находят за кулисами заводского театра. Он - режиссер. Третий
вваливается, когда его совсем не ждут, в непромокаемом пальто и высоких
охотничьих сапогах. Он - агроном и только что приехал из совхоза,
Я думаю, что далеко не все писатели из литературы для взрослых оценят
такой простой и наивный конец повести.
"Ну что ж, - скажут они, - это очень традиционно".
Совершенно верно, это очень традиционный мотив, встречающийся в самых
разнообразных литературных произведениях, посвященных школе, - в том числе и
в стихах Пушкина о лицейской годовщине. Вспомните "19 октября 1825 года":
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полуночных морей?
Счастливый путь... С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя...
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе - фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.
Царскосельский лицей - это, конечно, не "ШКИД", не школа имени
Достоевского на Петергофском проспекте.
Молодой блестящий дипломат князь Горчаков - это не Цыган, агроном из
совхоза. И, наконец, лирическое послание Пушкина к друзьям - это совсем не
то, что детская повесть, написанная двумя начинающими писателями ровно через
сто лет после пушкинских стихов.
Но есть в этой суровой и шершавой советской повести что-то напоминающее
ту гордость, с которой Пушкин говорит о своих друзьях, которые, "ступая в
жизнь", разошлись по разным путям.
Уж не потому ли это, что юноши нашего времени, питомцы любого детдома,
любой окраинной школы и фабзавуча, видят перед собой такие же открытые
дороги, какие лежали когда-то только перед немногими баловнями судьбы?
Вступление ребят в жизнь, в борьбу, в работу - это главное содержание
наших лучших детских повестей.
"Швамбрания" Кассиля - талантливая повесть, в которой рассказывается о
том, как революция ворвалась в комнатный мирок интеллигентской семьи и
вынесла оттуда на широкую дорогу советской жизни двух маленьких гимназистов
- двух "швамбранов", жителей выдуманной страны; "Тансык" Алексея Кожевникова
{66} - книга о казахском юноше-кочевнике, которого перевоспитал Турксиб, и,
наконец, маленькая повесть Пантелеева "Часы", в которой рассказана история о
том, как золотые часы, зарытые Петькой Валетом во дворе детского дома,
неожиданно оказались под штабелями березовых дров и вынудили маленького
бродягу остаться в детдоме до тех пор, пока он не стал настоящим человеком,
гражданином Советского Союза, - во всех этих книгах говорится о юном
человеке, который находит свое место в жизни.
И даже в повести, где герои лежат прикованные к койкам туберкулезного
санатория, и там главная тема - участие ребят в той созидательной жизни,
которая идет за стенами санатория. Я говорю о повести К. Чуковского
"Солнечная".
Если бы книга на такую тему была написана кем-нибудь из дореволюционных
детских писателей, в ней были бы грустные, лирические размышления, белые
розы на могиле всеобщего любимца и счастливый отъезд его краснощекою
маленького друга, который нехотя покидает добрых докторов и ангелоподобных
сестер милосердия.
6. О кораблях и караванах
Революция поставила перед нами требование говорить с детьми без ложной
сентиментальности, без фальшивых идиллий, говорить с ними о реальной жизни,
суровой и радостной.
Эта реальная жизнь, в которой столько еще незнакомых людей и столько
трудных, заманчивых дел, всегда привлекала и привлекает подростка, который
заранее примеряет на себе судьбы самых разных героев, обязанности и задачи
самых различных профессий.
Но о реальных судьбах и о настоящих профессиях наши старые детские
книги говорили мало. И вот ребята чуть ли не с десяти лет набрасывались на
авантюрную литературу, на пестрые номера какого-нибудь "Мира приключений"
{67}.
Тут, по крайней мере, были капитаны, водолазы, летчики, изобретатели,
таинственные адские машины, альпинисты, охотники и цирковые наездницы. А в
детских книгах и не пахло морской солью, - там держался нагретый комнатный
воздух и пахло манной кашей.
Наша советская литература для детей еще молода, еще мало у нас книг,
открывающих детям ворота в серьезную и ответственную жизнь. Но уже стало
ясно, что легковесной, полунаучной, полубульварной литературе, в которой
нельзя отличить геолога-разведчика от частного сыщика, - не место в
Советской стране. Недаром хиреют у нас всякие "Всемирные следопыты" {68} и
другие журналы, пытающиеся возродить рыночную литературу сильных ощущений.
Напрасно пытаются они спасти свой контрабандный груз, поднимая над ним
иной раз советский флаг. Такой контрабанды у нас не утаишь.
Конечно, нельзя сказать, что мы уже навеки освободились от той
фальсификации жизни и борьбы, которая так хитро была пущена в оборот
предприимчивыми издателями в буржуазных странах.
В какой-нибудь грубо тенденциозной, сухой и программной книжке для
ребят, среди едва подкрашенной протокольной прозы, вдруг "послышится со дна
пропасти грозный голос рассерженного зверя, орлы и коршуны глухо
заклекочут", выражая свое неудовольствие по поводу того, что герой повести
"очнулся и помешал их пиру, сытному и обильному".
А герой повести, который только что свалился вместе с конем с узкой
горной тропинки в зияющую пропасть, садится и оглядывается...
Мы узнаем этот орлиный клекот и голос рассерженного зверя. Мы слышали
их в бульварных лесах и ущельях мистера Кервуда {69}, самого опытного
организатора прыжков и полетов в пропасть.
Пора нам по достоинству оценить все эти патентованные "сальто-мортале".
Когда детские писатели перестанут излагать принципиальное содержание
своих повестей в виде сухих и пресных протоколов
...Закладка в соц.сетях
