Жанр: Драма
Рассказы
..., где
открытыми были лишь кабачки с дурной славой и Главный собор, готовый к девятидневным
торжественным службам.
В Национальном капитолии, где дорические колонны и безмолвные статуи покойных президентов
заботливо стерегли сон бездомных нищих, укрытых старыми газетами, ярко и призывно светились окна
Конгресса. Когда Первый Мандатарий, потрясенный всенародной скорбью, вошел в свой кабинет, ему
навстречу поднялись министры, все как один в траурных повязках, - бледные и торжественные более
обычного.
Со временем события той ночи и всех последующих ночей возведут в ранг великих уроков Истории. И
не только потому, что самые высокие государственные чины прониклись истинно христианским
духом, но и потому, что представители совершенно противоположных взглядов и противоборствующих
интересов с героической самоотверженностью пришли к взаимопониманию во имя общей цели -
погребения Великой Мамы. Долгие годы Великая Мама обеспечивала социальное спокойствие и
политическое согласие в царстве Макондо благодаря трем баулам с фальшивыми избирательными
бюллетенями, которые тоже, разумеется, являлись неотъемлемой частью ее негласного имущества. Все
лица мужского пола - прислуга, арендаторы, приживальщики в господском доме, все старые и малые
не только сами участвовали в политических выборах, но и всенепременно пользовались правом голоса
выборщиков умерших в последнее столетие. Великая Мама олицетворяла преимущество традиционной
власти перед новыми нестойкими авторитетами, превосходство правящего класса над плебсом, непрехо
Президент Республики на сей раз пожелал без подсказки советников определить меру своей
исторической ответственности перед согражданами. Он недолго мерил шагами садик, где темнели
кипарисы и где на закате колониального правления повесился из-за несчастной любви один
португальский монах. Президент мало надеялся на личную охрану - внушительное число офицеров,
увешанных наградами - и потому его бил озноб каждый раз, когда в сумерки он входил в этот садик,
соединявший парадный зал для аудиенции с мощеным двором, где в былые времена стояли кареты
вице-королей. Но в эту ночь президента пронизывал сладкий трепет озарения, ибо ему открылся во
всей глубине смысл его высокой миссии, и он, не дрогнув подписал декрет о девятидневном
всенародном трауре и о воздании Великой Маме посмертных почестей на том уровне, какой положен
Национальной героине, павшей в бою за свободу родины. В патетическом обращении к
соотечественникам - оно было передано на рассвете по всем каналам радио и телевидения -
Президент выразил уверенность, что похороны Великой Мамы станут историческим событием. Но
осуществлению столь высокой цели мешали, как водится, весьма серьезные препятствия: правовая
система Макондо, созданная далекими предками Великой Мамы, не предусмотрела событий подобного
размаха. Искушенные алхимики закона и мудрейшие доктора права самозабвенно углубились в
силлогизмы и герменевтику, отыскивая формулы, которые бы позволили Президенту принять участие в
похоронах Великой Мамы. Для всех, кто причастен к высоким сферам церкви, политики и финансов,
настали трудные дни. В полукруглом и просторном зале Конгресса, в разреженном воздухе
абстрактного законодательства, где красовались портреты национальных освободителей и бюсты
великих греческих философов, возносилась безудержная хвала Великой Маме, а меж тем зной
сентябрьского Макондо наполнял ее труп мириадами пузырьков. Впервые все, что говорилось о
Великой Маме, не имело ничего общего ни с ее плетеной качалкой, ни с ее послеобеденной одурью, ни
с горчичниками. Теперь она сияла в ореоле новой легенды, непорочная, без груза прожитых лет.
Нескончаемые часы полнились словами, словами, словами, которые стараниями корифеев печатного
слова получали живой отклик на всей территории Республики. Так шло до тех пор, пока кто-то,
наделенный чувством реальности, не прервал государственные тары-бары стерильных отцовзаконодателей,
напомнив высокому собранию, что труп Великой Мамы ждет решения при сорока
градусах в тени. Однако мало кто обратил внимания на попытку вторжения здравого смысла в
безгреховно-чистую атмосферу неколебимого Закона. Разве что распорядились набальзамировать труп
Великой Мамы и снова взялись за поиски новых формул, снова согласовывали мнения и вносили
поправки в Конституцию, которые могли бы позволить Президенту присутствовать на торжественных
похоронах.
Столько всего было наговорено высокими болтунами, что их болтовня пересекла государственные
границы, переправилась через океан и знамением проникла в папские покои Кастельгандольфо.
Верховный Первосвященник, с трудом стряхнувший сонный дурман феррагосто, в глубокой
задумчивости смотрел на то, как погружаются в озеро водолазы, разыскивающие голову зверски убитой
девицы. Последние недели все вечерние газеты писали только об этом ужасном происшествии, и
Верховный Первосвященник не мог остаться равнодушным к тайне, разгадку которой искали в такой
близи от его летней резиденции. В тот вечер, однако, все переменилось: в газетах разом исчезли
фотографии предполагаемых жертв и на смену им явился портрет двадцатилетней женщины в
траурной рамке. "Великая Мама!" - воскликнул Верховный Первосвященник, мигом узнав тот самый
нечеткий дагерротип, который ему поднесли в далекие времена по случаю его восшествия на Престол
святого Петра. "Великая Мама!" - дружно ахнули в своих апартаментах члены кардинальной
коллегии, и в третий раз за все двадцать веков на необъятную христианскую империю обрушился вихрь
сумятицы, неразберихи, беспорядочной беготни, которая завершилась тем, что Верховного
Первосвященника усадили в длинную черную гондолу, взявшую курс на далекие и фантастические
похороны Великой Мамы.
Позади остались сияющие ряды персиковых деревьев, старая Аппиева дорога, где солнце золотило
ласковые тела кинозвёзд, не ведающих о столь горестном событии. Скрылась из виду громада
Кастельсантанджело, маячившая на горизонте Тибра. Густые вздохи собора Святого Петра вплелись в
тенькающие четверти церквей Макондо.
Сквозь заросли тростника в затаившихся болотах, где проходит граница между Римской империей и
священными угодьями Великой Мамы, пробивались визгливые крики обезьян, потревоженных
близостью человека. Эти крики всю ночь донимали Верховного Первосвященника, изнывающего от
духоты под густой москитной сеткой. В ночной темноте огромная папская ладья наполнилась до отказа
мешками с юккой, связками зеленых бананов, корзинами с живой птицей, и, разумеется, мужчинами и
женщинами, которые побросали свои дела в надежде попытать счастья и с выгодой продать свой товар
на похоронах Великой Мамы. Впервые в истории христианской церкви Его Святейшество мучился от
озноба, вызванного бессоницей, и от укусов тропических москитов. Но волшебные краски рассвета над
землями Державной Старухи, первозданная красота царства игуаны и цветущего бальзамина
мгновенно вытеснили из его памяти все невзгоды путешествия и воздали ему сторицей за такое
самопожертвование.
Никанор проснулся от трех ударов в дверь, возвестивших прибытие Его Святейшества. Смерть
завладела всем домом без остатка. Цветистые и набатные речи Президента, жаркие лихорадочные
споры парламентариев, которые уже давно потеряли голос и объяснялись с помощью жестов, сорвали с
места сотни людей, и они, кто в одиночку, а кто целыми конгрегациями, прибывали в дом Великой
Мамы, заполняя замшелые лестничные площадки, душные чердаки и темные коридоры. Запоздавшие
устраивались черте-где - в бойницах, на дозорных башнях, в амбразурах, у слуховых окон. А в
главной парадной зале дожидалась высочайшего решения набальзамированная Великая Мама, над
которой рос и рос устрашающий ворох телеграмм. Обессиленные от слез девять племянников и
племянниц в экстазе взаимной подозрительности ни на шаг не отходили от тела, которое мало-помалу
превращалось в мумию.
Словом, еще долгое время мир жил в напряженном ожидании. В одном из залов Муниципии, где по
стенам стояли четыре табурета, обтянутые кожей, а на столе - графин с дистиллированной водой,
маялся бессонницей Верховный Первосвященник, пытаясь скоротать удушливые ночи чтением
мемориалов и циркуляров. Днем он раздавал итальянские карамельки ребятишкам, которые торчали
под окном, и подолгу обедал в беседке, крытой вьющимися астромелиями, в обществе отца Антонио
Исабеля, а случалось - и с Никанором. Так он и жил, провожая изнурительные от жары дни, которые
складывались в нескончаемые недели и месяцы, до того знаменательного дня, когда на середину
площади вышел Пастор Пастрана, чтобы под барабанную дробь - трам-тарарам-там-пам - огласить
решение Высочайшего Совета. "В связи с нарушениями общественного порядка, угрожающими
государственной безопасности, Президенту Республики - трам-тарарам-пам-пам - предоставляются
чрезвычайные полномочия, - трам-там-пам - которые дают ему право участия в похоронах Великой
Мамы! Трам-тара-рам-пам-пам!"
Исторический день настал. Дюжие арбалетчики лихо расчищали дорогу столпам Республики на
улицах, где народ роился возле стоек с рулеткой, киосков с лотереей, ларьков со снедью, на маленькой
площади, где люди натянули москитные сетки и расстелили циновки и где невозмутимо сидели со
змеями на шеях ясновидцы, сбывавшие снадобья, которые исцеляют от рожи и даруют бессмертие. В
предвкушении вершинного момента стояли не шелохнувшись прачки из Сан Хорхе, ловцы жемчуга из
Кабо де Вела, вязальщики сетей из Сиенаги, коптильщики креветок из Тасахеры, знахари из Моханы,
солевары из Мануаре, аккордеонисты из Вальедупары, объездчики лошадей из Айяпеля, продавцы
папайи из Сан-Пелайо, непревзойденные зубоскалы из Ла Куэвы, оркестранты из Лас-Сабанас де
Боливар, перевозчики из Реболо, бездельники из Магдалены, крючкотворы из Момпокса и многие
другие вкупе с теми, о ком шла речь в самом начале рассказа. Даже ветераны полковника Аурелиано
Буэндиа во главе с герцогом Марлборо в парадной форме - тигровая шкура с когтями и зубами -
явились на похороны, пересилив столетнее зло на Великую Маму и ее приближенных, чтобы отнестись
с прошением к Президенту Республики о военных пенсиях, которых они тщетно ждали семьдесят лет
подряд.
Около одиннадцати утра обезумевшая, измученная солнцепеком толпа, чей напор сдерживала элита
невозмутимых блюстителей порядка в расшитых доломанах и пенных киверах, взревела от восторга. В
черных фраках и цилиндрах, торжественные, исполненные сознания собственного достоинства,
появились на углу телеграфного здания министры и сам Президент, а за ними - парламентская
комиссия, Верховный суд, Государственный совет, традиционные политические партии, высшее
духовенство, высокие представители банков, торговли и промышленности. Президент республики -
лысый, кургузенький, в годах, болезненного вида - семенил под ошалелыми взглядами людей,
которые когда-то заглазно сделали его верховным властителем и лишь теперь удостоверились в его
реальном существовании. Рядом с ним выступали огрузневшие от понимания собственной значимости
архиепископы и военные чины с выпяченной грудью в непробиваемой броне орденов, но лишь он один
был окружен сиянием высшей власти.
Вторым потоком в мерном колыхании траурных шелков плыли королевы всего сущего и всего
грядущего. Впервые без ярких роскошных нарядов шли вслед за Королевой мира королева манго,
королева зеленой ауйамы, королева гвинейских бананов, королева мучнистой юкки, королева гуайявы,
королева кокосового масла, королева черной фасоли, королева четырехсотдвадцатишестиметровой
связки яиц игуаны и все остальные королевы, которых не счесть и которых мы не упомянули, дабы не
слишком растягивать этот список.
Великая Мама, возлежащая в гробу с пурпурными кистями, отрешенная от всего земного восьмью
медными подставками и перенасыщенная формалиновой вечностью, не могла постичь всей
грандиозности своего могущества. Все, о чем она мечтала, сидя на балконе в знойной духоте,
свершилось теперь, когда прогремели сорок восемь хвалебных песнопений, в которых высочайшие
особы, ставшие символами целой эпохи, воздали должное ее памяти. Даже сам Верховный
Первосвященник, который являлся ей в предсмертном бреду - летящий в золотой карете над садами
Ватикана, одолел с помощью пальмового опахала тропическое пекло и почтил своим высоким
присутствием самые торжественные похороны на земле.
Простой люд, обалдев от лицезрения столь небывалой процессии, не мог услышать алчного хлопанья
крыльев у порога господского дома, когда в итоге шумной перебранки именитых особ самые именитые
вынесли на своих плечах катафалк с гробом Великой Мамы. Никто не различил грозной тени
стервятников, которая ползла вслед за траурным кортежем по раскаленным улочкам Макондо. Никто
не заметил, что после этой процессии на улочках остались зловонные отбросы. Никто не подозревал,
что племянники и племянницы, приживальщики и любимчики Великой Мамы, да и ее слуги, едва
дождавшись выноса тела, ринулись поднимать полы, срывать двери, ломать стены, словом - делить
родовой дом. Зато почти все до одного услышали шумный вздох облегчения, пронесшийся над толпой,
когда после двухнедельных молитв и дифирамбов огромная свинцовая плита легла на могилу.
Кое у кого, кто при том присутствовал, хватило ума и догадки понять, что они стали свидетелями
рождения новой эпохи.
Верховный Первосвященник, выполнивший свою великую миссию на грешной земле, мог теперь
воспарить душой и телом на небеса. Президент республики мог теперь распоряжаться государством по
своему разумению, Королевы всего сущего и грядущего могли выходить замуж по любви, рожать детей,
ну а простой люд мог натягивать москитные сетки, где ему сподручнее - в любом уголке владений
Великой Мамы, потому как сама Великая Мама, единственная из всех смертных, кто мог тому
воспротивиться и кто ранее имел на то неограниченную власть, начала уже гнить под тяжестью
свинцовой плиты.
Главное было - поскорее отыскать того, кто сел бы на скамеечку у ворот дома и рассказал все, как
есть, чтобы его рассказ стал ярким уроком и вызывал смех у всех грядущих поколений и чтобы
маловеры, все до единого, знали эту историю, ибо в среду утром, неровен час, должны прийти
усердные дворники, которые навсегда сметут весь мусор после похорон Великой Мамы.
Габриэль Гарсиа Маркес
Один из этих дней
Рассказ. Перевод С. Сальниковой и П. Шебшаевича
Настал понедельник, теплый и без дождя. Всегда поднимающийся рано, Аурелио Эсковар, зубной врач
без диплома, открыл свой кабинет в шесть часов утра. Он достал из стеклянного шкафа гипсовую
форму с искусственной челюстью и разложил на столе инструменты, от самых больших до самых
маленьких, как на выставке. На нем была рубашка без воротничка, застегнутая вверху на одну
позолоченную пуговицу, и брюки с подтяжками из эластика. Он был прямой и худощавый, со взглядом
всегда замкнутым и обращенным в себя, как это бывает у глухих.
Разложив инструменты, он придвинул бормашину к вращающемуся креслу и взялся за шлифовку
челюсти. Работал упрямо, без устали нажимая на педаль бормашины, даже тогда, когда не пользовался
бором; но лицо его оставалось равнодушным, как будто доктора совсем не интересовало то, над чем он
трудился.
В восемь сделал перерыв, посмотрел через окно на небо и увидел двух задумчивых грифов, которые
сушили перья на крыше соседнего дома. Он вновь принялся за работу, думая о том, что перед обедом,
наверное, опять пойдет дождь. Ломающийся голос одиннадцатилетнего сына вывел его из
задумчивости.
- Папа!
- Что?
- Алькальд спрашивает, не выдернешь ли ты ему зуб.
- Скажи, что меня нет.
Он вытачивал теперь золотую коронку. Он держал ее в вытянутой руке и, прищурившись, осматривал.
Из небольшой приемной вновь послышался голос сына:
- Он говорит, что ты здесь, потому что слышал твой голос.
Доктор продолжал изучать зуб. Только отложив его на столик с готовыми заказами, он произнес:
- Тем лучше.
И снова взялся за бор. Из картонной коробочки, в которой хранились заготовки, он вынул мост с
несколькими золотыми зубами и принялся его шлифовать.
- Папа!
- Что?
Выражение лица доктора оставалось прежним.
- Алькальд говорит, что, если ты не выдернешь ему зуб, он тебя застрелит.
Неторопливо и очень спокойно доктор снял ногу с педали, откатил бормашину от кресла и потянул на
себя выдвижной ящик стола. В ящике лежал револьвер.
- Ладно, - проговорил он. - Скажи ему, пусть войдет.
Он развернул кресло так, что оказался лицом к двери, и положил руку на бортик ящика. Алькальд
появился на пороге. Левая его щека была гладко выбрита, на правой, распухшей и болезненной,
темнела пятидневная щетина. В выцветших от боли глазах доктор увидел отчаяние бессонных ночей.
Кончиками пальцев он задвинул ящик и, смягчившись, сказал:
- Садитесь.
- Добрый день, - сказал алькальд.
- Добрый, - отозвался доктор.
Ожидая, пока прокипятятся инструменты, алькальд прислонился затылком к подголовнику кресла и
почувствовал себя немного лучше. Он глубоко вдохнул воздух, пропитанный холодящими парами
эфира, и огляделся. Обстановка кабинета была бедной: старенькое деревянное кресло, бормашина с
педальным приводом и стеклянный шкаф с фаянсовыми флаконами. Окна заслоняла ширма в
человеческий рост. Доктор придвинулся к нему, и алькальд, открыв рот, крепко уперся пятками в пол.
Аурелио Эсковар повернул его лицо к свету. Обследовал больной зуб и осторожно надавил пальцами
на воспаленную челюсть.
- Придется делать без анестезии, - сказал он.
- Почему?
- Потому что у вас абсцесс.
Алькальд посмотрел ему прямо в глаза.
- Хорошо, - сказал он и постарался улыбнуться.
Доктор ничего не ответил. Перенес на рабочий стол кастрюльку с нагретыми инструментами и все так
же неторопливо вынул их из воды холодным пинцетом. Носком башмака он подвинул плевательницу и
отошел к умывальнику вымыть руки. На алькальда он не взглянул ни разу. А алькальд все время
смотрел на него.
Болел нижний зуб мудрости. Доктор встал попрочнее и наложил на зуб горячие щипцы. Почувствовав
судорогу в ногах и леденящую пустоту, разливающуюся в пояснице, алькальд вцепился в подлокотники
кресла, но не издал ни звука. Доктор слегка пошевелил зуб. Без злобы, с горькой печалью, он
проговорил:
- Сейчас вы заплатите за двадцать убитых, лейтенант.
Алькальд услышал хруст корня в челюсти, и слезы навернулись ему на глаза. Он хотел вдохнуть
воздуха, но не мог этого сделать до тех пор, пока не почувствовал, что зуба больше нет. Тогда он
посмотрел на него сквозь пелену слез. И боль была столь велика, что ничтожной рядом с ней
показалась ему пытка пяти предыдущих ночей. Склонившись над плевательницей, взмокший и
задыхающийся, он расстегнул френч и принялся шарить по карманам в поисках платка. Тогда доктор
подал ему чистый матерчатый лоскут.
- Утрите слезы, - сказал он.
И алькальд утер. Пальцы у него дрожали. Пока доктор мыл над тазом руки, он разглядывал бездонное
чистое небо за окном и рядом - пыльную паутину с мертвыми насекомыми и яйцами паука.
Вытирая руки, доктор подошел. "Постельный режим, - сказал он, - и полоскания соленой водой".
Алькальд поднялся, попрощался, угрюмо приложил руку к козырьку и направился к двери, разминая
затекшие ноги и застегивая на ходу френч.
- Пришлите счет, - сказал он.
- Вам или в муниципалитет?
Алькальд не обернулся. Закрыл за собой дверь и только тогда, через металлическую сетку, сказал:
- А, один черт!
Габриэль Гарсия Маркес
КАНДИДАТ
Он спит в кровати, в которой умер Пий ХII. В его изголовье висит икона Непорочного
Зачатия, принадлежавшая Льву ХII. Квартира, в которой он живет, является
собственностью Ватикана и находится в тридцати метрах от границы между Италией и
Священным Престолом, а из кабинета видны окна спальни Папы. Большая часть
мебели спасена от кораблекрушения во времени местными, ватиканскими
антикварами. Стены в коридоре, спальне и студии заставлены стеллажами с книгами,
почти все - по теологии, философии и пастырьской практике, латинские и греческие
классики и совсем немного из современной литературы.
Тем не менее, кардинал Дарио Кастрильон Ойос, в свои 69 лет, думает и живет поколумбийски,
показывая нам с гордостью свой дом комнату за комнатой. Вот картины
- висят там, где осталось место от книг. Они в основном народные колумбийские,
связанные с пастырьской деятельностью кардинала. Алтарь в часовне, где каждый день
в 6 утра он служит мессу, украшен народной колумбийской резьбой - простое
распятие, вырезанное на деревянных досках. Самая замечательная и заметная картина -
та, что висит в гостиной, с библейским эпизодом про Сусанну, которая купается
обнаженная в источнике, в то время, как два старика подглядывают из-за кустов. Ее
написал художник из Букараманги, который занял первое место на конкурсе
религиозной живописи, организованном кардиналом Кастрильоном в этом городе в
бытность свою архиепископом. Художник пририсовал в последний момент вуаль,
чтобы не шокировать жюри, а потом еще одну поверх первой, чтобы подарить картину
архиепископу.
По правде говоря, этот уроженец Антиокии с орлиным профилем далек от
академического образа кардинала. Ему прислуживают две монашенки-колумбийки,
мелкие и быстрые, которые поддерживают в доме порядок и немного детскую
монастырскую чистоту. Они мастерицы готовить блюда из разных районов Колумбии,
а теперь еще и Италии. Кардинал любит поесть, но его вкусы скорее ностальгические,
нежели гурманские. Он предпочитает обедать в столовой на восемь человек, часто в
компании колумбийских гостей. Недавно он удивил президента Пастрану и его свиту
своим завтраком по-антиокийски: фасоль, кукурузная лепешка и омлет с колбасой.
Удивительно, что ему удается содержать дом на зарплату Дикастерия Святой
Конгрегации Клира (глава специального органа Ватикана, который контролирует и
координирует работу священников и епископов Католической Церкви во всем мире,
обеспечивая им постоянную и прямую связь с Папой - прим. ред.) - четыре миллиона
лир, меньше, чем полторы тысячи долларов. В Ватикане есть супермаркет с
гуманитарными ценами, но итальянские работники - отнюдь не по гуманитарным
тарифам. Электрик запросил 225 000 лир за то, чтобы перевесить люстру из гостиной в
столовую (это 120 долларов) - и у кардинала не набралось и трети. Свой потертый
"фольксваген" он водит сам, так как на шофера его бюджет не рассчитан, и полагается
ему всего один бак бензина в месяц. Его бедность выглядит особенно смешной на фоне
огромных сумм денег, которыми он распоряжается: ни одна сделка Церкви в любой
точке мира больше, чем в полмиллиона долларов, не заключается без его разрешения.
Четыре предмета привлекают внимание в доме этого пастыря душ: рояль в библиотеке,
вело- и шаговый тренажеры в спальне, мощный и дорогой компьютер в кабинете. Он
отвечает на все вопросы: рояль - семейная реликвия, на нем кардинал начинал учиться
музыке и продолжает играть по вдохновению колумбийские песни или пьесы великих
композиторов. "Шопен?" - спрашиваю немного провокационно. "Шопен - для детей", -
отвечает он, покачав головой.
А тренажеры необходимы теологу, который не хочет заржаветь с годами и всякий раз,
когда есть возможность, катается на водных лыжах или выезжает верхом. Велосипед
пришлось заменить шаговым тренажером, на котором он занимается, пока смотрит
утренние выпуски новостей, но он мечтает о времени, когда изобретут видеопроектор,
который надо будет приводить в действие педалями.
Компьютер, каким бы дорогим он ни был, необходим для быстрой связи с любым
приходом в любой точке мира. Кардинал Кастрильон сам сделал вебстраницу.
В нескольких кварталах отсюда находится офис Конгрегации Клира, с окном, царящим
над площадью Святого Петра. Там хранятся все документы всех инстанций Ватикана,
там концентрируется и оттуда исходит информация, чтобы любой священник мира
знал, какова задача Церкви на данный момент. Кардинал владеет семью языками:
кроме испанского - итальянским, португальским, немецким, французским,
английским, латынью, греческим и учит арабский.
Трудно поверить, что этот странный колумбиец, в котором непредсказуемо
скрестились народная культура и озабоченность обновлением Церкви, - тот самый
человек, который руководил двумя епископатами в Колумбии со строгостью военного
священника. Похоже, что с момента принятия сана в 23 года он понимал
священничество как добровольную борьбу за социальную справедливость и отдавался
ей, как поэты - с божественным вдохновением, как будучи епископом и
архиепископом, так и после того, как был призван в Рим, чтобы стать шестым в
истории колумбийским кардиналом.
"Он призывал бедных к усердию и труду, а богатых разумно делиться благами, чтобы
сосуществовать с бедными", - сказал один из его старых друзей. Он же рассказал, как
тогда еще епископ возвращал чеки кофейным магнатам, которые пытались очистить
совесть благотворительными вливаниями, говоря, что лучше бы они взяли на работу
толпу спящих на улице обездоленных людей. Он часто раздавал хлеб и кофе детям на
ночных улицах. Он восхищался добрым сердцем и здравым рассудком юродивых,
которые заговаривали свой голод, беседуя с самими собой. "В том, что касается жизни
и прав человека, сумасшедшие разбираются лучше, чем люди в здравом уме" , -
говорил он.
Когда на утренних улицах стали находить убитыми не только юродивых, но и нищих,
проституток и уличных сирот, он понял, что кто-то по-звериному проинтерпретировал
борьбу за социальную справедливость. Епископ впрямую поговорил с начальником
полиции, потом с президентом республики, но ответа не последовало. Тогда он
прогремел во время проповеди: "Сегодня вечером я пригласил на чашечку кофе
нескольких ребят. Некоторых из них нашли утром мертвыми, а другие исчезли.
Господин начальник полиции, где мои дети?" Исчезнувшие появились, но мертвых
воскресить не удалось. Господин начальник уехал из города.
Когда наркобандиты собрались стереть с лица земли город Перейра, чтобы оказать
давление и отменить высылку Эскобара из страны, епископ оделся в мирскую одежду
и пошел в Медельин
...Закладка в соц.сетях
