Жанр: Драма
Признания авантюриста Феликса Круля
...самое, что я еще ребенком
или полуребенком обозначал возвышенными словами "великая радость" - тайной
формулой моей невинности для понятия, не имевшего другого имени и очень
специфического, но вскоре расширившегося для меня до какой-то опьяняющей
необъятности.
- Конечно, позади остался большой путь, - сказал Кукук, возвращаясь к
своей шутке, - от pithecanthropus erectus до Ньютона и Шекспира - большой,
широкий путь и, несомненно, идущий в гору. Но в человеческом мире все
обстоит так же, как и в остальной природе. Здесь тоже все существует
купно: все состояния культуры и нравов, все - от самого раннего до
наипозднейшего, от предельно глупого до разумнейшего, от первобытного,
глухого, дикого до высоко и тончайше развитого, - все это сосуществует;
более того, случается, что тончайшее, устав от самого себя, влюбляется в
первобытное и, точно во хмелю, вновь опускается до дикости. Но хватит об
этом.
Впрочем, желая воздать должное человеку, он, Кукук, хочет мне, маркизу
де Веноста, еще напомнить то, что и отличает homo sapiens [человека
разумного (лат.)] от всей остальной природы, как органической, так и
простого бытия (и это, вероятно, и есть то, что "примешалось", когда
человек вышел из животного состояния). Он имеет в виду знание о начале и
конце, и я-де высказал самое человечное, заметив, что меня и прельщает в
жизни то, что она - только эпизод. Преходящее отнюдь не принижает бытия,
напротив, оно-то и сообщает ему ценность, достоинство и очарование. Только
эпизодическое, только то, что имеет начало и конец, возбуждает наш интерес
и наши симпатии, ибо оно одухотворено бренностью. Ею одухотворено все
космическое бытие, тогда как вечное не одухотворено, и потому небытие, из
которого оно возникло, недостойно наших симпатий.
Бытие - не благополучие, оно - утеха и бремя; все
пространственно-временное, вся материя, пусть даже глубоко спящая, делит с
ним эту утеху и это бремя, то ощущение, которое внушает человеку,
способному к тончайшему восприятию, чувство всесимпатии.
- Да, всесимпатии, - повторил Кукук, опершись обеими руками о стол,
чтобы подняться. При этом он взглянул на меня своими звездными глазами и
кивнул мне.
- Спокойной ночи, маркиз де Веноста, - сказал он. - Мы с вами всех
пересидели в вагон-ресторане. Пора идти спать! Надеюсь встретиться с вами
в Лиссабоне! Если хотите, я для вас с удовольствием возьму на себя роль
проводника по моему музею. Желаю вам крепко уснуть! И видеть во сне бытие
и жизнь! И еще суматоху млечных путей, которые, поскольку они уже
существуют, несут бремя и утехи своего существования. Пусть вам приснится
также округло-стройная рука с древним костяком и полевой цветок, которому
дано в солнечном эфире расщеплять безжизненное и приобщать его к своему
живому телу! Не забудьте также увидеть во сне камень, мшистый камень, что
уже тысячи и тысячи лет лежит на дне ручья, - чистый, студеный, омываемый
пеной и водой. С симпатией приглядитесь к нему, с симпатией вашего
бодрствующего бытия к бытию глубоко спящему, и от души приветствуйте его!
Он благополучен, если бытие и благополучие хоть как-то сочетаются.
Спокойной ночи!
6
Я думаю, читатель поверит, что, несмотря на мое врожденное
предрасположение ко сну и легкость, с какой я обычно возвращался в
свободную и оздоровляющую отчизну бессознательности, в эту ночь я так и не
уснул до утра, ворочаясь на своей мягкой и комфортабельной постели в купе
первого класса. И что меня дернуло выпить столько кофе перед ночью,
которую мне предстояло провести в торопливом, покачивающем и
потряхивающем, то останавливающемся, то вдруг едущем в обратном
направлении поезде? Ведь это значило добровольно лишить себя сна, из
которого меня, конечно, не выбила бы одна только вагонная тряска. О том,
что эти шесть или восемь чашек кофе сами по себе тоже не ввергли бы меня в
бессонницу, не будь они непроизвольным сопровождением захватывающей, до
глубины души потрясшей меня беседы с профессором Кукуком, - говорить,
конечно, не стоит, хотя тогда я знал это не менее твердо, чем знаю теперь;
тонко чувствующий читатель (а только для такого я и пишу свои признания)
поймет это без всяких пояснений.
Одним словом, в своей шелковой пижаме (пижама лучше ночной рубашки
предохраняет тело от прикосновения к простыням, может быть недостаточно
хорошо простиранным) я всю ночь провздыхал и проворочался с боку на бок,
ища положения, которое помогло бы мне очутиться в объятиях Морфея; и когда
дремота меня все-таки одолела, мне стала грезиться какая-то путаная
чепуха, которую приносит с собой только сон, неглубокий и не дающий
отдохновения. Верхом на скелете тапира я мчался по Млечному Пути, опознав
его потому, что он и вправду был залит молоком, хлюпавшим под копытами
костяного животного. Мне было жестко и неудобно сидеть на позвоночном
столбе скелета, и я цеплялся руками за его ребра, но меня не переставало
отчаянно трясти от норовистого бега этой твари, что, видимо, являлось
отражением резких толчков быстроходного поезда. Но во сне я это себе
объяснял тем, что не учился ездить верхом, и думал, что должен как можно
скорее наверстать упущенное, если хочу слыть молодым человеком из семьи.
Навстречу мне и с боков, хлюпая в молоке Млечного Пути, шныряли пестро
одетые человечки - мужчины и женщины, миниатюрные, с желтоватым цветом
лица и веселыми карими глазами; они кричали мне что-то на незнакомом языке
- верно, по-португальски. Но одна из женщин вдруг крикнула по-французски:
"Voila le voyageur curieux" [вот он, любопытный путешественник (франц.)],
- и именно потому, что она знала по-французски, я догадался, что это Зузу,
хотя ее обнаженные до плеч округло-стройные руки говорили о том, что она
скорее - или в то же время - Заза. Я изо всех сил потянул на себя ребра
тапира, чтобы он остановился и дал мне слезть, так как я страстно желал
побеседовать с Зузу или с Заза о древнем костяке ее прелестных рук. Но,
взбешенный столь неучтивым обращением, тапир стал лягаться и сбросил меня
в молоко Млечного Пути, отчего темноволосые человечки, включая Зузу или
Заза, разразились громким смехом, и в этом смехе мой сон растворился,
чтобы уступить место столь же нелепым видениям хоть и спящего, но совсем
не отдыхающего мозга. Так, например, я во сне карабкался на четвереньках
по отвесному глинистому берегу моря, волоча за собой длинный, похожий на
лиану стебель, с боязливым недоумением в сердце - кто я, человек или
растение? Впрочем, в этом недоумении было для меня и что-то лестное, ибо
оно связывалось с названием "морская лилия". И так далее.
Наконец, уже к утру, томительные сновидения исчезли; я проснулся лишь
около полудня, почти перед самым Лиссабоном, так что о завтраке нечего
было и думать - я едва-едва успел умыться и воспользоваться
принадлежностями моего прекрасного несессера из крокодиловой кожи.
Профессора Кукука я не встретил ни среди суетящейся толпы на перроне, ни
на площади перед вокзалом в мавританском стиле, на которую я вышел вслед
за носильщиком, направляясь к открытому одноконному экипажу. День был
светлый и солнечный, но не слишком жаркий. Молодой извозчик,
взгромоздивший к себе на козлы мой сундук (носильщик получил его по
багажной квитанции), право же, мог быть одним из тех человечков на Млечном
Пути, которые потешались над моим падением с тапира: невысокого роста, с
желтоватым цветом лица - в точном соответствии с описанием профессора
Кукука, - с сигаретой в красиво изогнутых губах под закрученными кверху
усиками, в круглой суконной шапочке на всклокоченных и низко свисающих
длинными прядями волосах. Он недаром так бойко посматривал своими карими
глазами: еще раньше, чем я успел назвать ему отель, в котором я заказал по
телеграфу номер, он, сразу составив себе суждение о моей особе, назвал
его: "Савой палас". Вот какого пристанища счел он меня достойным! Именно
там должен был я остановиться, по его мнению, и я подтвердил это коротким:
- C'est exact [правильно (франц.)]. - C'est exact, c'est exact, - повторил
он на ломаном языке, смеясь, ерзая на козлах и понукая лошадь. - C'est
exact, - нараспев повторил он еще несколько раз за короткую дорогу до
отеля. Мы быстро выехали из тесной улочки, и перед нами открылась широкая
перспектива бульвара - авенида да Либердаде, одна из великолепнейших улиц,
которую мне когда-либо приходилось видеть. Она состояла из элегантнейшей
проезжей части, верховой дорожки посередине и двух отлично вымощенных
роскошных аллей с цветниками, фонтанами и статуями по бокам. На этой
прекрасной эспланаде и был расположен "Савой палас", поистине выглядевший
как дворец. И насколько же по-иному приблизился я к нему, чем в свое время
к отелю на улице Сент-Оноре!
Три или четыре грума и носильщики в зеленых фартуках тотчас же
подскочили к моему экипажу, выгрузили сундук, схватили мой ручной чемодан,
пальто, портплед с такой быстротой, словно мне была дорога каждая минута,
и потащили все это в вестибюль. Я проследовал за ними в приемную с одной
только тростью, украшенной набалдашником из слоновой кости, как человек,
возвращающийся с недальней прогулки. В приемной никто не покраснел при
моем появлении, никто не крикнул мне: "Отойдите в сторону! Отойдите же,
говорят вам!" Напротив, когда я назвал себя, ответом мне явились
приветливые улыбки, подобострастные поклоны, искательная просьба, если это
не трудно, заполнить листок для приезжающих, о, разумеется, лишь самыми
основными данными... Корректный господин в сюртуке, страстно
заинтересованный вопросом - вполне ли приятно и благополучно сошло мое
путешествие, поднялся вместе со мной на лифте на первый этаж, чтобы
показать мне мои апартаменты, состоящие из гостиной, спальни и ванной
комнаты, выложенной белым кафелем. Вид этих покоев, окнами выходящих на
авенида, привел меня в восхищение, которое я, однако, счел необходимым
скрыть от него. Удовольствие, более того, восторг, возбужденный во мне их
величественной красотой, я свел к жесту снисходительного одобрения, с
которым и отпустил моего проводника. Но, оставшись один в ожидании, пока
принесут багаж, я стал оглядываться кругом с чисто детской радостью,
которую мне, собственно, не следовало бы выказывать даже наедине с собой.
Больше всего меня восхищала отделка стен в гостиной: высокие лепные
поля в золотом обрамлении - всегда нравившиеся мне бесконечно больше
мещанских обоев - в сочетании с золотым орнаментом расположенных в нишах
дверей придавали комнате дворцовое, царственное великолепие. Очень
просторная, она была переделена аркой на большее и меньшее помещения; в
последнем при желании можно было уютно накрыть стол на небольшое число
гостей. Там, так же как и в большей ее половине, висела сверкающая
хрустальная люстра, довольно низко спущенная с потолка, - на такие люстры
я любил смотреть еще с детства. Мягкие ковры с широкой каймой - один из
них колоссальный - устилали полы; между ними местами был виден до блеска
начищенный паркет. Приятные для глаз картины украшали стены над роскошными
дверями, а возле изящного комодика, на котором стояли часы и китайские
вазы, стена была затянута отлично сработанным гобеленом, изображавшим
какое-то легендарное похищение. Прекрасные французские кресла окружали
овальный столик с кружевной салфеткой под стеклом, на котором стояли ваза,
полная изысканных фруктов, на случай если обитатель этих апартаментов
пожелает освежиться, тарелочка с бисквитами и граненая полоскательница.
Видимо, это был знак внимания со стороны директора отеля, так как между
двумя апельсинами торчала его визитная карточка. Имелась здесь и горка, за
стеклом которой стояли очаровательные фарфоровые фигурки - галантно
изогнувшиеся кавалеры и дамы в фижмах, у одной из них сзади порвалась
юбка, обнажив аппетитную округлость, и дама, обернувшись, с величайшим
изумлением созерцала свою наготу; торшеры с шелковыми абажурами; бронзовые
канделябры в виде изящных фигурок на высоких постаментах, располагающая к
отдыху оттоманка с множеством подушек и бархатным покрывалом завершала
обстановку, ласкавшую мой жадный взор не меньше, чем роскошная спальня,
выдержанная в серо-синих тонах, где стояла кровать под балдахином, а рядом
с ней, как бы приглашая к краткому предварительному отдохновению,
простирало пухлые руки мягкое кресло, - с ковром во весь пол, заглушавшим
шум шагов, с полосатыми обоями матово-синего цвета, успокоительно
действующего на нервы, с высоким трюмо, фонарем из молочного стекла под
потолком, с широкими дверцами белого шкафа, ручки которых блестели в
полумраке...
Принесли мой багаж. Тогда еще у меня не было камердинера, хотя
впоследствии я, правда периодически, и нанимал таковых. Я положил в шкаф
кое-что из необходимых вещей, повесил два или три костюма, принял ванну и,
как всегда, с величайшей тщательностью занялся своим туалетом. Я
проделывал это не менее заботливо, чем гримируются актеры, хотя, кстати
сказать, к помощи косметики не прибегал даже в зрелом возрасте: меня от
этого избавляла моя исключительная моложавость. Переодевшись в чистое
белье и соответствующий здешнему климату костюм из легкой светлой фланели,
я спустился в ресторан и, испытывая сильнейший голод после обеда, который
не доел в поезде, заслушавшись Кукука, и завтрака, который проспал, с
наслаждением воздал должное поданным мне рыбе в раковине, бифштексу и
превосходному шоколадному суфле. Несмотря на усердие, с которым я все это
поедал, мысли мои все еще возвращались к вчерашнему разговору, вселенским
своим обаянием глубоко запавшему мне в душу. Воспоминание об этом
разговоре было для меня высокой радостью, сочетавшейся с очарованием моей
новой, изящной жизни. Еще больше, чем вкусный завтрак, меня занимал вопрос
- не разыскать ли мне сегодня же Кукука, может быть даже нанести ему
визит, и не затем только, чтобы уговориться с ним относительно посещения
музея, но главным образом, чтобы познакомиться с Зузу.
Решив все же, что это будет уж слишком откровенным вторжением, я
пересилил себя и отложил посещение семейства Кукук на завтра. Вдобавок я
еще чувствовал себя не совсем выспавшимся и подумал, что сегодня мне будет
лучше ограничить свою деятельность осмотром города. После кофе я пустился
в путь. Взяв извозчика на площади перед отелем, я велел ему везти себя на
праса до Коммерчо, где находился мой банк, тоже "Банко до Коммерчо"; там я
намеревался взять по своему циркулярно-кредитному письму известную сумму
денег для расплаты по счетам отеля и на прочие текущие расходы. Прадо до
Коммерчо - величавая и скорее тихая площадь, одной своей стороной смотрит
на гавань - глубокую бухту в устье реки Тахо, с других же трех сторон
застроена аркадами и сводчатыми переходами, где располагаются учреждения,
таможни, главный почтамт, разные министерства, а также операционные залы
банка, в котором я был аккредитован. В этом банке мне пришлось иметь дело
с чернобородым благовоспитанным и респектабельным господином. Он
почтительно принял мои документы, немедленно занялся ими, быстро занес
что-то в свои книги и с учтивым поклоном вручил мне перо для подписи на
бланке получателя. И, право же, мне не было надобности коситься на подпись
Лулу, стоявшую под одним из документов, чтобы в точности воспроизвести ее
и с любовью и удовольствием начертать свое звучное имя буквами,
склоняющимися в левую сторону и заключенными в красивый овал росчерка.
- Оригинальная подпись, - не удержавшись, заметил чиновник.
Я улыбнулся и пожал плечами.
- Своего рода наследственность, - в моем тоне прозвучало как бы
извинение. - Так подписывается уже не одно поколение де Веноста.
Он почтительно склонил голову, и я покинул банк, с бумажником, плотно
набитым деньгами.
Оттуда я зашел на почтамт и отправил домой, в замок Монрефюж, депешу
следующего содержания: "Шлю тысячи приветов и сообщаю о своем
благополучном прибытии сюда, в "Савой палас". Полон впечатлений, о которых
надеюсь очень скоро рассказать в письме. Могу уже сообщить об известном
изменении своего образа мыслей, прежде имевшем не совсем правильное
направление. Ваш благодарный Лулу". Отдав дань сыновней почтительности, я
прошел под аркой, или, вернее, триумфальными воротами, воздвигнутыми на
Торговой площади, напротив выхода к гавани, и ведущими на одну из
наряднейших улиц города - руа Аугуста, где мне предстояло выполнить некое
великосветское обязательство. "Ведь, конечно, - думал я, - будет вполне
уместно и вполне в духе моих родителей, если я зайду с визитом в
люксембургское посольство, помещающееся на этой самой улице, в бельэтаже
очень солидного доходного дома". Сказано - сделано. Не спрашивая,
принимает ли сейчас дипломатический представитель моего отечества, некий
господин де Гюйон, или его супруга, я просто вручил открывшему мне двери
лакею две карточки, написав на одной из них свой адрес. У этого лакея,
человека уже пожилого, были кудрявые седые волосы, серьги в ушах, толстые
губы и меланхолический животный взгляд, который не только навел меня на
размышления о смешанной крови, текущей в его жилах, но и привлек мою
симпатию. На прощание я приветливее, чем положено, кивнул отпрыску эпохи
колониального процветания и всемирной монополии на пряности.
Снова выйдя на руа Аугуста, я пошел вверх по этой оживленной и
суетливой улице, к площади, которую портье в гостинице отрекомендовал мне
как одну из самых великолепных, - к праса де Дон Педро Куарто или,
по-народному, - О Рочо. Для большей наглядности я должен заметить, что
Лиссабон обрамлен холмами, местами довольно высокими, на которых справа и
слева виднеются прямолинейные улицы нового города и белые особняки
аристократических предместий. Я знал, что где-то там, в высших сферах,
находится и дом профессора Кукука, а потому то и дело смотрел наверх и
даже спросил одного полицейского (я всегда любил поговорить с
полицейскими), скорее жестами, чем словами, где находится руа Жуан де
Кастильюш, значившаяся на карточке Кукука. Он и вправду указал мне рукой
на эти белые виллы и на своем языке, столь же мне непонятном, как тот,
который я слышал во сне, пролопотал что-то насчет трамвая, канатной дороги
и мулов, видимо, прикидывая, как мне лучше туда добраться. Я по-французски
поблагодарил его за эти сведения, в данный момент для меня еще не столь
неотложные, он же отдал мне честь, приложив руку к своему тропическому
шлему в знак окончания сего краткого, но обильного жестами и дружелюбного
собеседования. До чего же отрадно принимать такие изъявления
почтительности от облаченного в незамысловатый, но щегольской мундир
стража общественного правопорядка!
Мне хотелось бы, сообщив более широкое значение этому моему возгласу,
заметить, что счастлив тот человек, которого добрая фея с колыбели
наградила незаурядной восприимчивостью к отрадному, даже в самых скромных
его проявлениях. Правда, с другой стороны, этот дар свидетельствует о
повышенной чувствительности, являющей собой противоположность тупости, и,
следовательно, приносит много огорчений тому, кто им обладает. И все же я
убежден, что польза от радости жизни, которую он с собой приносит,
перевешивает и ты не остаешься внакладе, если тут может быть речь о
накладе; вот этот дар чувствительности к малейшей, даже самой обыденной
приятности и заставлял меня всегда считать имя Феликс, к которому с такой
горькой иронией относился крестный Шиммельпристер, мое первое и настоящее
имя, как бы нарочно придуманным для меня.
Как прав был Кукук, считая нервозное любопытство к еще невиданным
человеческим особям главным ингредиентом любостранствия! Проходя по этой
суматошной улице, я с искренней симпатией смотрел на черноволосых людей с
оживленно бегающими глазами, как все южане, руками иллюстрировавших свою
речь, и всей душой стремился вступить с ними в личный контакт. Превосходно
зная название площади, к которой я направлялся, я все же считал возможным
время от времени останавливать кого-нибудь из прохожих - будь то ребенок,
женщина, солидный господин или простой матрос, - спрашивая, как она
называется, и, покуда они мне отвечали неизменно учтиво и подробно,
наблюдал за их мимикой, вслушивался в чужой язык, в несколько экзотические
гортанные голоса; затем мы с наилучшими чувствами расходились в разные
стороны. Далее я положил непомерно большую милостыню в чашку слепого - об
этом прискорбном обстоятельстве извещала висевшая у него на груди дощечка,
- который сидел на тротуаре, прислонившись к стене одного из домов, и еще
великодушнее наградил обратившегося ко мне старика с медалью на лацкане,
но в рваных башмаках и без манишки. В ответ он выказал страшное волнение,
даже всплакнул и поклонился мне с видом, красноречивее слов говорившим: я
тоже принадлежал к более высокому общественному кругу, и вот до чего меня
довели человеческие слабости.
Когда я очутился на площади О Рочо с ее двумя бронзовыми фонтанами,
обелиском и мостовой, волнообразно выложенной мозаикой, у меня явилось еще
больше поводов обращаться с расспросами к фланирующим или праздно
греющимся на солнышке обывателям относительно строений, живописно
вздымавшихся в синеву позади домов, обрамлявших площадь, руин какой-то
готической церкви и нового здания, оказавшегося муниципалитетом, вернее -
ратушей. Южную сторону праса замыкал фасад театра, две другие представляли
собой сплошной ряд магазинов, кафе и ресторанов. Удовлетворив наконец под
предлогом любознательности свою жажду общения с этими детьми чужой страны,
я зашел в одно из кафе, уселся за столик и спросил чаю.
За соседним столиком полдничала компания из трех человек, которая
тотчас же привлекла к себе мое, разумеется заботливо скрытое, внимание.
Две дамы - одна уже зрелого возраста, другая совсем молоденькая,
по-видимому мать и дочь, - и господин средних лет с очками на орлином
носу, у которого волосы из-под шляпы-панамы живописно свисали на воротник.
Он ел мороженое и держал на коленях, видимо из рыцарских побуждений, два
или три аккуратно перевязанных свертка; несколько таких же свертков, явно
только что из магазина, лежали на столе перед дамами.
Делая вид, что я поглощен созерцанием то играющих на солнце струй
ближайшего фонтана, то церковных руин там, наверху, я нет-нет да и
посматривал на своих соседей. Мое любопытство в одинаковой степени
возбуждали и мать и дочь; я был уверен, что такова их взаимосвязь. И при
этом представлении совсем различная прелесть обеих женщин
восхитительнейшим образом сливалась воедино - чувство для меня весьма
характерное. Выше я рассказывал о потрясении, которое испытал юный
бродяга, увидев со своего места под уличным фонарем прелестную и богатую
парочку - брата и сестру, - на мгновение показавшуюся на балконе гостиницы
"Франкфуртское подворье". При этом я подчеркнул, что в отдельности ни он,
ни она не вызвали бы во мне того восторга, который я испытал от сознания,
что это брат и сестра, от их очаровательного двуединства. Психологу будет
интересно, что эта склонность к двойному восхищению, эта способность
поддаваться очарованию двойственного на сей раз обратилась уже не на брата
и сестру, но на мать и дочь. Мне это, во всяком случае, всегда казалось
интересным. Но тут-то и необходимо добавить, что мою внезапную
влюбленность еще больше разожгло предположение, уже через несколько минут
мелькнувшее у меня в уме, что здесь случай шутит со мной презабавную
шутку.
Молодая особа лет восемнадцати, не больше, в простом и свободном платье
из белой в голубую полоску материи, перехваченном таким же кушаком, на
первый взгляд показалась мне до странности похожей на Заза. Но тут моему
перу вменяется в обязанность вывести слова "только что". Точь-в-точь Заза,
только что ее красота - но, пожалуй, в применении к ней это слово звучало
слишком гордо и могло быть отнесено скорее к ее матери (сейчас я поясню,
что мне хочется этим сказать) - была, если можно так выразиться,
доказательнее, откровеннее и наивнее, нежели красота подруги Лулу, в
которой все было немножко feu d'artifice [фейерверк (франц.)], чуть-чуть
на фуфу, и не подлежало слишком пристальному рассмотрению. Здесь же была
положительность (если можно перенести слово, взятое из мира
морально-этического в любовно-чувственный мир), ребяческое прямодушие в
глазах, которое впоследствии не раз меня озадачивало...
"Другая Заза", но настолько другая, что я еще и сейчас спрашиваю себя,
не было ли это сходство только обманом зрения, в действительности же его
не существовало? Может быть, мне только казалось, что я его вижу, ибо я
хотел его видеть, а хотел потому, что - я знаю, как это странно звучит -
все время искал двойника Заза. В этом пункте я как-то сам в себе не
уверен. Разумеется, в Париже мои чувства не вступали в конкуренцию с
чувствами милого Лулу; я отнюдь не был влюблен в его Заза, хотя ей и
нра
...Закладка в соц.сетях
