Жанр: Драма
Московский гамбит
...когда же, когда все это кончится?!
- Не переживайте, - вмешался. Олег, - на всех все равно не хватит
жалости. Бог с ними. Лишь бы найти себя, свой путь.
- Ох, Олежек, - живо обернулась к нему Нина. - Смотрите, как бы еще не
пришлось нам расплачиваться за этот свой путь... "свое" не гарантия
божественности. Так и подзалететь можно. Один мой друг говорит: надо разбить
все ориентиры, и вперед!
Но разбить он хочет, прежде познав их... Этакий богатырь... Таких я
люблю.
Саша, отпивая чаек, посматривал на Нину, улыбаясь.
- Полетим, полетим, все равно полетим! - прервал тихий Илья. - И даже
зверушки полетят. В свое время.
- Смотря куда.
И разговор вдруг перешел на личность Валентина Муромцева.
- Думаю, станет весьма крепким парнем, - заключил Саша. - Поэтому пока мы
его трогать не будем. Пущай созревает себе. На могилках.
И беседа продолжалась радостно, уютно в озарениях, при осторожном шелесте
деревьев во дворе.
И когда уже наступила ночная глубина, стали расходиться. И Нина,
спускаясь по деревянной лестнице, ведущей на землю, слегка коснулась Сашиной
руки и спросила, можно ли ей позвонить ему.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Катя в душе неотвязно беспокоилась за судьбу Максима. Но после того
необычного визита к нему и сцены с Глебом, ей так и не удалось больше
посетить его: то он неважно себя чувствовал, то ожидал прихода какого-нибудь
именитого врачевателя.
И встречаясь с другими, и на вечерах, подобных Омаровскому, она тосковала
о нем...
Между тем Максим, после ссоры с Глебом, впал в совершенно иное состояние,
которое никогда не охватывало его раньше. Что-то в нем надорвалось, ибо
дошел он до крайности: порвалась, наверное, сама способность к страданию,
ибо даже она не беспредельна. Безразличие и странное отупение овладело им.
Возможно, это была волна, желанного милосердия. Это отупение не было
ординарным, потому что его способность мыслить не исчезла, но была загнана
внутрь, а в сознании царил холод и невозможность больше страдать. Только
иногда прежняя мысль о конце вспыхивала в нем, прорываясь, и тогда он опять
готов был кричать от боли. Но это случалось теперь лишь временами.
И вдруг соседка, та самая, которая хохотала, предложила ему последнее
утешение:
"Ты играй в шашки, Максим, играй в шашки. Это помогает в таких случаях.
Шашки, они кого хошь победят".
И Максим стал играть. Партнер для него нашелся из соседней квартиры:
мальчик лет четырнадцати, хороший игрок, чемпион школы. Он был безотказен:
целыми днями они сидели за столом, иногда переругиваясь и переставляя фишки.
Как будто играющий в шашки не умирает...
Так проходили день за днем, час за часом, даже в лихой веселости и в
оживлении.
Но Максим все время поглядывал в окно: не залетают ли к нему птицы...
...А Катя, на следующий день после того, как произошла встреча в Нининой
комнатке, решила позвонить тем самым людям из религиозных православных
кругов, которые обещали ей и Светлане Волгиной прислать к Максиму своего
знаменитого "мастера смерти", который возвращал внутреннюю жизнь
неверующим... Но ее ждало разочарование: до сих пор до него не могут
докопаться, он куда-то исчез, но надеются, скоро будет. И тогда она
позвонила Максиму: как он. На сей раз он коротко: приезжай.
С трепетом она подходила к этому большому серому дому в центре Москвы,
где недавно пришлось пережить ей нечто похожее на сцены из Достоевского. К
ее изумлению, Максим всего-навсего играл в шашки. Четырнадцатилетний парень,
полуголый, сидел рядом в качестве партнера и почему-то размахивал руками.
Максим кротко улыбался и пригласил ее посидеть и посмотреть на игру.
Катя смиренно присела, озираясь. Максим же сразу ушел в игру, почти не
замечая гостью. Робко она спросила его о врачах, но вдруг вне его ответа
почувствовала, что все безнадежно. Фигура Максима за маленькой шашечной
доской стала еще длинней, точно вытянулась. И она сказала, что сходит ему за
молоком - почему именно за молоком, она не знала. Вышла на прохладный двор
вся в слезах. И тут же на скамеечке подвернулся ей сосед Максима, старичок
из квартиры напротив. Катя неожиданно для себя присела около него.
- Что, все играет в шашки? - полюбопытствовал он.
- Играет.
- А иные вот заговариваются, - сочувственно вздохнул старичок. - Если
молодые.
Разве мыслимо молодым умирать...
- Что же делать?
- Ничего, - резко оборвал старикан. - На том свете разговорится наоборот.
Придет в себя, очухается.
- Чего же так сурово?
- Ишь, какие нежные вы. Да я, к примеру, видел человека, покалеченного,
разорванного, только что голова цела, в ванной. И в крови по горло. И чуешь,
что он мне сказал? Посмотрел на меня и спросил: "Что, боишься, старик? А я
вот ничего не боюсь".
- Господи, где ж это было? На войне?
- Зачем на войне. На войне ванн нету. Недавно было, в больнице.
- Ну и ну. Что ж, в этом есть своя правда. - И Катя встала со скамьи. -
Прощай, отец, я за молоком.
И она исчезла в переулке. Максим тем временем начал свою тринадцатую
партию.
Сегодняшний счет был 7: 5 в пользу подростка-чемпиона. Появление
возвратившейся Кати мало что изменило, но это странное отсутствие контакта
еще больше заставило Катю страдать. Все-таки он сунул ей в руки письмо,
написанное крупным детским почерком Глеба, в котором он извинялся за все
перед Максимом.
Часы проходили в каком-то диком умилении, и Катя даже дошла до того, что
стала следить за игрой в шашки и разбирать в уме позиции. Под рукой у нее
оказался атеистический журнал "Наука и религия", и она стала его механически
перелистывать. Взгляд ее упал в текст, от которого волосы могли бы встать
дыбом:
из-за его идиотизма. А между тем продолжались партии, одна за другой, до
бесконечности, отчаянно и бесповоротно... "Опять за свое: ничего нет, -
вздохнула Катя, отбрасывая журнал. - Вообще ничего нет... Но когда же
кончатся эти партии?" Она запуталась в их беспредельности и молниеносной
смене: одна за другой. Конец и опять начало. Начало и опять конец. И где-то
в разрыве между концом и началом ей удалось встать, обменяться улыбкой с
Максимом и, как во тьме, пожать руку и проститься.
Она вышла на улицу. Вечерело, солнечный свет был мягок и нетревожен. Люди
спешили по своим домам, исчезая, как ручейки, то обеспокоенные, то
радостные. С горя она решила зайти к кому-нибудь поблизости и очутилась у
дверей мастерской Демина. "Наверное, будет Глеб", - подумала Катя, и
действительно, учитель был у своего ученика. Вид Глебушки, после того, как
он словно канул в воду на несколько дней, был уже другим: и глаза не так
блестели, и чист был, и вроде бы даже не выпивши. Рядом стоял мольберт с
начатой картиной.
Но завидев Катю, он загорелся опять. Демина и Светы не было - вышли
ненадолго.
Сначала возникла некоторая неловкость: впервые они после всей этой
истории с Максимом оказались наедине.
- Я, Катя, не могу так, - вдруг проговорил Глеб, начавши ходить для
храбрости по комнате. - Или ты меня любишь, или нет. Если нет, расстаться,
наверное, надо.
Решай сама.
- Ты же сам так хотел.
- Раньше. Потому что я думал тогда больше о твоей красоте. А не о любви.
А теперь я не могу. Грань перешел.
- Ну, вот. Этим всегда кончается.
- Я не только художник...
- Мой милый Глебушка...
- Итак, значит, не любишь. Сердцу не прикажешь.
- Но...
- Никаких "но"! - вдруг с необычайной для него яростью крикнул Глеб. - Ты
еще скажи: стерпится - слюбится. Можешь уходить!
- Хорошо, я уйду, - побледнев, ответила Катя.
И она начала собираться. Пошла к выходу.
- Подожди, - он взглянул на нее. - У меня сейчас... Иди, иди. Но прости
меня.
Катя стала медленно открывать дверь. Он подошел поближе и тихо сказал:
- Я сейчас просто не хочу тебя видеть. Я боюсь тебя.
И она также медленно исчезла за порогом, закрыв за собой дверь.
А следующий день был нов и упоителен и нес капельки воскресения для всех,
так уверял по крайней мере подпольный астролог Миша Потаян. Но день прошел:
и настали тревожные, опасные времена, напоенные страхом, надеждой и
блаженством.
По телефону утром по всему неконформистскому миру Москвы распространялись
дикие слухи, сплетни, порой истерические откровения. Вероятно, толчком
послужила история с рукописями Леонида Терехова - того самого знаменитого
поэта, который скандалил на вечере у Олега. Ходил слух, что он неожиданно
для самого себя вовлекся - или его вовлекли - в одно нелепое политическое
дело. Кроме того, нашумел слух и о том, что Веничка Дорофеев, автор
прославленного мистического романа про алкоголиков, потерял единственную
рукопись своей второй книги. Никто ничего не знал точно, все это вместе
задело всех за живое и получило название "черного понедельника" - так как
Терехов влип в эту неприятную историю в понедельник и в этот же день пошел
слух о пропаже рукописи Дорофеева.
"А еще уверяют, что рукописи не горят, - твердил Гера Семенов. - Сколько
таких рукописей, картин, стихов за все эти времена сталинского лихолетья
пропали бесследно! Даже в определенных архивах их не найдешь. И все это
исчезло - для России, для истории, для людей. Никто уже не увидит их. А ведь
среди этих рукописей были, может быть, вещи посильней "Мастера и Маргариты".
У меня есть основания так говорить. Но и книги исчезли, и авторы: сгинули,
умерли, повесились, растворились в страшных годах! И сколько же, сколько мы
потеряли безвозвратно, думаю, эта потеря равносильна потере культуры доброй
половины девятнадцатого века! Да и сохранится ли для будущего наше,
современное, что делаем мы? Никто ничего не знает. Горят картины, горят
рукописи - жутким, алым пламенем, и ничего от них не остается, кроме пепла.
Когда-нибудь так и земля сгорит - как рукопись, опостылевшая Богу..." Он
говорил все это друзьям в кафе на улице Горького.
- Ну, уж это ты чересчур, милый, - вставила тогда Вика Семенова, его
жена. - Бог правду видит, да не скоро скажет...
- Ждите, когда Он ее скажет, - прервал кто-то. - Но до того времени все
сгорит, и земля в том числе. Одна только правда останется. Без людей.
- Значит, туда и дорога. Заслужили людишки. Кроме них, есть и миры иные,
и существа другие. Пусть они и живут. Без людей. Провались все пропадом.
- Нет, надо верить. Не только в Бога, но и в человечество. И в Россию.
Может быть, такой расцвет, какого мир еще не видал со дня его основания...
- Ну и оптимизм же у вас, батенька. Остается только позавидовать! Бьют
вас, бьют, как собак, скоро совсем с голой задницей оставят, а вы все свое:
верую. Ну и ну! Всему есть предел.
Разговоры такого плана так и разгорались по разного рода кружкам и
компаниям.
- Да нет, и рукопись Дорофеева не пропала, и с Тереховым все будет
благополучно,
- уверяла всех Люба Демина. - Рукопись хранится в надежном месте. Это
роман, он называется, кажется, "Скрябин", хотя никакого отношения к Скрябину
не имеет.
- Нет, все пропало! - отчаянно твердила курносая Вера Тимофеева. - И все
пропадет!
Эти волнения самым убийственным образом подействовали на Валю Муромцева,
который в очередной раз перепрятал свои рукописи. Он уже относился к этому
"перепрятыванию" чисто сюрреалистически: даже не уяснил себе вполне ясно, от
кого он прячет свое творчество, и кто за ним охотится. Может быть, за его
рассказами охотились полувоплощенные выходцы с того света, продырявившие
щель в "великой стене", защищающей земной мир от невидимого, и о чьем
появлении так грозно предупреждали древние... Или может быть, кто-то просто
хочет украсть его "бессмертие". В то же время он стал относиться к этому
немного спортивно:
удастся ли спрятать так, что на сто процентов не найдут: по крайней мере
предполагаемые земные недоброжелатели.
И рано утром, как раз после ушедшего дня тревожных забот о рукописях - он
совсем затосковал, тем более что долго, два-три дня не видел никого из своих
друзей, разговаривая с ними только по телефону. "Организовать что ли
какое-нибудь пиво, без водки, просто чтоб пообщаться поскорей. А то совсем с
ума сойдешь от всего этого сюрреализма 20-го века", - подумал он, набирая
телефон Олега.
Олег охотно отозвался.
Договорились у "сидячего" памятника Гоголю у Арбата: там, как известно,
было два памятника писателю: один из них был старый, в сквере, где Гоголь
сидел, окруженный хороводом каменным героев.
Валя устал душою, пока добирался до места встречи: настолько велико было
желание поскорее увидеть "своего", погрузиться в общий мир. И погибельное
настроение сразу испарилось, как только он увидел чуть блаженное лицо Олега.
После объятий, поцелуев и двух-трех слов, Валя был уже далек от всей тяжести
земной жизни, точно ее - этой тяжести не существовало вообще. То же самое
произошло и с Олегом. Они умудрились быстро, несколькими фразами, выложить
то, что таилось в глубине, точно передавая друг другу свои последние знаки.
И даже простое, по глазам: "Ты держишься?" - "Конечно, держусь" - было не
лишним в их положении.
Но главным, конечно, было глубинное и тайное, передача его была
молниеносна, и иногда без слов. А потом уже можно было перейти на более
простой язык: что случилось, кто о чем думает, что пишет. И не заметили, что
шли по переулочкам в метро. Нервы разрядились, и душа отдыхала в радости и
полете. Олег не так уж часто виделся с Муромцевым, но необычайно ценил
особые пути их отношений, эти потайные беседы. Часто они проводили время в
ресторанчиках, одни за коньяком, удаляясь потом ближе к лесам, паркам,
окраине - для покоя - но завершая обычно свои встречи в бурной компании.
Но на этот раз Олег сообщил Вале, что к ним хочет подсоединиться Катя и
Вика Семенова, и может быть Демин, и что надо подъехать к Семеновым, там
рядом есть хороший "заныр", где можно отдохнуть от мира сего. "Заныром"
называлась какая-нибудь мистически-отъединенная квартира, или просто особое
место, где можно встретиться и где все направлено на свое, внутреннее.
У Семеновых их уже ждала Катя Корнилова и Вика (сам Гена не смог
разделить их общества - уехал по делам). Квартира была большая и прохладная
с портретами неизвестных русских людей из тьмы веков, и все они смотрели как
живые на своих странных потомков. И никакие тяжелые шторы не могли заглушить
блаженные, и в чем-то до боли родимые звуки шагов на тротуаре - то были шаги
живых бедных людей: квартира располагалась на первом этаже.
Вика и Катя отдыхали в глубоких креслах, смеялись и чуть не плакали, пили
розовый слабый портвейн, и Бог знает о чем говорили. Приход Олега и
Муромцева сделал обстановку еще родней, и точно огненное драгоценное вино -
вино совместного общения - разлилось по комнате. И было упоенно и сладостно
не только от того, что всякий знал, что каждый любит другого - в запое
таинственной русской дружбы - но было еще в этом и нечто иное: вознесение в
сферу какого-то тончайшего рая. И, наконец, душа, если и оставалась здесь,
то была уже не одна, хотя и противопоставленная всему миру и жуткой,
бесконечной неизвестности, скрытой в невидимом.
Можно было ничего не стыдиться, и плакать, и возвыситься тут же, и знать,
что ты соприкасаешься с истинным сокровищем... И такое общение разливалось
по всему московскому миру, и ему не было конца, как не было конца нежности и
опьянению от встреч друг с другом.
И единственное, что, может быть, тревожило - уж слишком "затягивало"
такое общение, возникала жажда обретать его каждый день. Все время кто-то с
кем-то встречался, и дружбу такую уже и дружбой нельзя было назвать - ибо
было в этом нечто более значительное: сотворение совместного духовного мира,
может быть, спасение, укрытие и вознесение... Муромцев часто удивлялся:
перед встречей (а это было почти каждый день) с кем-то из "своих", неважно
кто это был, мужчина, женщина, поэт, художник, бродяга, но обязательно
"свой", т.е. глубинный, у него было такое ощущение: что-то невероятное и
разрешающее все вопросы должно случиться. Случиться в духовном смысле: то ли
будет какое-то "откровение", то ли вдруг все они будут спасены (и
метафизически и банально), то ли обнажится такое, от чего ум пойдет вверх
дном. И действительно: все это было (не спасало ли от конца?) и открытия, и
внутренние знания, словно током передающиеся, и предельные обнажения. За
один час от встречи с некоторыми можно было познать более, чем от чтения
томов книг. И все это было озарено и жизнью и духом.
Но у Вали возникало порой даже такое чувство: должно случиться последнее
откровение, нечто бесповоротное и решающее. И на некоторые встречи он
отправлялся чуть ли не как на последние. И хотя ничего "последнего" все-таки
не происходило, это ощущение поднималось вновь и вновь перед другими
встречами и вечерами. И кроме того была иная жажда: просто погрузиться в
блаженство общения, во все его бесконечные пласты. Это превратилось в такую
жгучую потребность, что Валя не мог долго быть один, например, на даче, и
через два-три дня устремлялся в Москву, к друзьям. Хотя казалось, каждый из
них - так любил и знал цену одиночеству, в котором могло рождаться великое и
духовное. Но при этом была жажда быть со своими. "Времени на творчество не
хватает, - жаловался Гена Семенов. - Не дают жить телефонные звонки". Но
потом добавлял: "Что ни говори, а интересней человека ничего нет на земле.
Как ни вертись. Все остальное - уже вторичное".
И этой жажде, этому общению были подвластны почти все. "Дело в
неисчерпаемости души, - твердила Люба Демина, - хотя мы и несчастные, но
неисчерпаемые". Но "несчастными" мало кто себя чувствовал, большинство
наоборот...
И вот опять они вместе. Катя улыбается Муромцеву: "Что в тебе сейчас,
что?.. Я чувствую это что-то родное, мое. Где-то там в последней клеточке
души... Передай глазами".
Таково было первое "рукопожатие".
И понеслось, понеслось - дальше, дальше, между словами, за вином, в
словах, на звезде. Но "отключаться" договорились в ближайшем "заныре". И
поэтому Вика Семенова первая встала с кресла, поглядела на часы и сказала:
- Нас уже ждет там Толя Демин.
"Там" - значило в одном из здешних открытых "заныров", т.е. не на
квартире, а недалеко от пивной, во дворике, где ощущались особые влияния.
"Влияния" же выражались во внутренней "психологической" ауре каждого
"заныра", присущей только ему. И вместе с тем во всех этих местах было и
нечто общее. Там легче было "отключиться", т.е. уйти в свой мир.
За это они и ценились.
Пришлось подняться и выйти из гостеприимной семеновской квартиры. "Заныр"
находился недалеко: быстро прошли два-три переулка. Это был, на первый
взгляд, всего лишь узкий дворик, с зелененькой травкой, как бы
старомосковский, затерявшийся между деревянными домиками. Но тут же рядом
возвышались огромные серые современные здания, уходящие в небо. Они были
очень высоки, особенно если смотреть на них из этого маленького дворика. Но
главное - дворик нес "ауру": это чувствовали почти все, но особенно Демин,
который считался знатоком потаенных мест. Он мог сразу определить, войдут ли
"влияния" в душу, если начать выпивать в избранном месте. И что еще важно -
какие влияния до тонкости. Муромцев тоже считался знатоком аур, но больше
почему-то деревенских: до того, что он мог чувствовать состояние каждой
березки, и знал под какой лучше всего "отключиться". Демин же был большой
специалист по городу и находил смысл даже в однообразных до неприличия
новостройках: от противоположности. Но особенно он был неутомим в выборе
затаенных старомосковских дворов, где после первого глотка водки можно было
чувствовать себя погруженным в бесконечно родные стихии.
В этом дворике, около семеновской квартиры, было влияние "тоски,
облаченной в смирение", и кроме того - трогательность, иногда сводящая с
ума. И еще влияние тайны. Дополнительным моментом было грозное присутствие
20-го века: рядом виделись огромные здания.
Кроме того, была канавка, у забора, и бревна, и как-то в этом месте можно
было тихо посидеть, не раздражая своей вольностью никого.
Как и ожидалось, Демин уже был у заветного места. Его Люба не могла
прийти:
сдавала экзамен.
Расположились спокойно себе, не забывая про сумку с пивом и вином.
Да, "влияния" были, и даже с неба они шли: бездонного, серого неба над
головой.
Но дворик все превращал в вечный уют. Одинокая старушка на скамье
проводила их застывшим взглядом, пока они не исчезли за бревном, в канавке,
рассаживаясь кто как мог на земле... И сам ветер здесь навевал покой.
И все-таки последствия "черного понедельника" не оставили их и здесь.
Вспомнили пропавшую книгу Дорофеева. От нее мысли перешли на книги вообще, и
Катя рассказала свой сон: о будущей последней великой книге мира сего. И
кажется название ее было "Паук".
- Ох, Катенька, убедила, убедила, - вздыхал Муромцев. - Так оно и будет.
Или что-то в этом роде.
- Достать, достать эту книгу! - совершенно истерически добавила Вика
Семенова, выпив стакан пивка с водкой. - В библиотеке. Да-да, именно в
читальне. Прийти и перелистать.
- В невидимой библиотеке, - подхватил Олег.
- Да, время - это иллюзия, - пробормотал Муромцев. - И конечно, на
каком-то уровне такая книга уже есть. Не обязательно это "Паук",
приснившийся Кате. Но должна же быть последняя великая книга человеческого
рода! И она уже где-то есть. Только нам ее не читать. Хотя кое-кто, может
быть, ее прочел. Большая квалификация для этого нужна.
- Пусть тень ее падет на нас, - проговорил Олег. - В этой тени да будем
писать наши книги! Выпьем за это!
- Паук... Паук... - отвечала Катя, поднося стакан животворного кипящего
пива к губам. - Допустим, будет конец (или вернее трансформация и отсечение)
- значит книга о его причине... Но если б причину познали, то...
- Значит, книга та закрыта для людей, кроме посвященных... А я бы выпила
за Анти-Паука!
И она встряхнула своими золотистыми волосами.
- За Анти-Паука! - вскрикнул Демин. Все ладненько так выпили за это.
- Да, книги, книги, - произнес Олег. - Я слышал. Есть сейчас кое-что.
Очень скрыто. В Москве. Две-три книги, рукописи, очевидно... Но в них -
ключи. И лучше даже не думать - к чему. Это уже слишком. Давайте я расскажу
вам свой сон.
Недавний.
- Сон?
- Да, но не обычный, а явно... другого рода. Так вот. Лес. Дорога.
Проходят незнакомые люди. Мы сидим за столом с моим другом. Художником.
Какую-то связь с ним ощущаю. И вдруг он говорит, что он - убийца. Я поражен,
я не хочу этому верить. Я - в отчаянии. Но он говорит спокойно, словно
вообще не скрывает этого.
Он убил женщину. Показывает в сторону - на траве, у сарая, инструменты
убийства.
И потом мой друг рассказывает о чем-то постороннем, даже ненужном, к
убийству никакого отношения не имеющем. И затем уходит. Появляются новые
люди, о чем-то спрашивают, и я боюсь, что убийство обнаружат... Потом сразу
картина меняется.
Поле... Подготовка к некоему торжеству. Я вижу моего друга - художника.
Много людей. И среди них судьи, пытающиеся найти того, кто убил. Кругом
продают билеты. Вдруг оказывается, что должна состояться выставка картин
моего художника. И вот почему - торжество. Когда об этом узнают, судьи
как-то стушевываются. Картина эта особая. Она - движущаяся, она составлена
из предметов жизни, а не написана на холсте. Я жду. И вот появляется
картина: в виде странной процессии, идущей по дороге. Вдали виден
средневековый замок. Идут люди в черном, с горящими факелами, и несут на
ложах... какие-то восковые фигуры, может быть, статуи. Они лежат как будто в
гробах. И от всей картины - состоящей из людей в черном, лож-гробов, и фигур
в них - веет невероятной красотой, мистической и земной в одно и то же
время. Живая картина идет на нас. Созданная моим другом - художником. И
вдруг я понимаю, что одна из фигур на ложе - труп убитой им женщины. Он
замаскирован под одну из восковых фигур. Худые люди в черном, в процессии,
высоко поднимают длинные свечи. Зачем это нужно художнику?
Может быть для того, чтобы скрыть убийство? А может быть, труп необходим
ему по замыслу картины? И в этом состоял смысл убийства? А может быть и то,
и другое?
Никто не знает. Но я слышу слова из какой-то книги, ужасающие по красоте
и силе.
От всего этого как бы раздвигается небо. Все зрители идут за картиной.
Кто-то хочет прикоснуться к ней. Чтобы набрать сил. Но я знаю, что главное -
нельзя дотронуться до мертвеца, до трупа убитой женщины. Определенно, она -
самый тайный, самый сакральный элемент картины, интимный и страшный.
Чудовищной красотой веет от картины. И те судьи не могут разгадать, что одна
из фигур - труп. Они как бы исчезают. Это значит, что преступление будет
скрыто навеки.
Процессия медленно идет к заходящему солнцу. Впереди - мистический город.
В закате, а может быть, в заре. И мы идем туда, вслед за процессией.
Странное, неумолимое шествие, объятое незнаемой красотой. Куда мы идем?.. К
этому городу?
Но что значит этот город? Я не знаю. Нет, мы идем не к дьяволу, но и не к
Богу.
А в какие-то никому неизвестные регионы потустороннего мира. И тут все
пропало, я провалился в сон без сновидения... Потом проснулся - но это
видение так и стояло в уме.
- Ну и сон! Вот это да, - проборм
...Закладка в соц.сетях
