Жанр: Драма
Московский гамбит
... ...А пока наши ребята не считаются даже художниками. Ну что ж, как это
у Цветаевой: "мы любимые дети разгневанной родины... мы когда-нибудь будем
свидетельствовать о вас". Только бы нам не кончить, как Цветаева.
- Или как Есенин.
- Да, или как Есенин.
- Давайте-ка лучше выпьем по чайку. Пока. А там видно будет. Главное,
чтоб не было злобы. Напротив - любовь. "Все пройдет, как с белых яблонь
дым".
- У нас ее и нет, злобы.
- И Цветаева и Есенин сейчас, наверное, в порядке. Вопреки некоторым
представлениям.
- Не знаю.
- А где сейчас Блок? Он, гений, лучший русский поэт 20-го века, но он так
мучительно умирал. И так писал о России. Где он сейчас?
- Надеюсь, он там, где нет "до" и "потом".
- Это надо спросить у тех немногих йогов... Или у Кирилла Леснева.
- Или у Саши Трепетова.
- Кто знает, кто знает? ...Путей после смерти столько же, сколько и душ,
- вздохнула Светлана. - Молиться только надо за него... и за других,
наших...
- Но остались стихи.
- О, да, конечно, стихи, стихи, стихи! И Россия - наша, его. И поэзия,
которая в нас. Его поэзия. Хоть бы все это осталось навечно.
И так продолжался этот разговор, в который влились их души, как в единый
поток, и даже не чувствовалось, кто именно говорит: все были, как под одним
покровом...
Светлана и Катя вставали иногда, выходили на кухню, наливали чай,
приносили сигареты, и их фигуры с распущенными волосами то светлели, то
темнели в лучах закатного дня. Молчал телефон, и точно остановилось время, и
можно было смотреть из этой остановки в будущее. Смотрел на них и
Достоевский неподвижным взором со своего портрета на стене, и Катя порой
взглядывала на него и улыбалась.
Внезапно их погружение было прервано звонком в дверь. Явился сосед:
что-то попросить. И после его ухода, точно очнувшись, Катя посмотрела на
часы.
- А ведь нам уже пора, Света, - напомнила она.
Да, им было уже пора - их ждали целители души.
И вот они простились у метро - им нужно было в разные стороны. Глебушка и
Закаулов направлялись в центр, Светлана и Катя - в Химки.
- Не пей уж теперь, Глеб, - упрашивал его Закаулов, пока поезд нес их
вперед. - Отправляйся-ка лучше к матери, отлежись у нее. Я довезу тебя. И
начни рисовать, это тебя спасет.
Глеб согласно кивал головой, а внутри в душе вдруг всплывал образ
Светланы. Это и пугало и смущало его: что за чертовщина - ведь он полон
Катей, и вдруг...
Светлана. "Хм, нельзя же полюбить двух женщин одновременно, не дай Бог,
если такое может случиться, - думал он. - Это наказание Божие. Хотя,
говорят, этот паразит Муромцев умудряется, недаром о покойниках пишет. Нда,
но ведь где-то Светлана может быть не хуже Кати. Но Катя, Катя... нет,
Светлану надо смахнуть, как бред. Что мне делать?.. А все-таки может
получиться хорошая картина с ликом Светланы внутри. Да, линии лица... А,
Боже мой, Красота, Красота, отдохнуть надо от всего, отдохнуть, и даже от
Кати... Не могу я..." Прощальное общение с Лехой не очень получилось. Но на
улице недалеко от своего дома Глеб вдруг произнес, положив руку на плечо
Закаулова:
- А вот Настенька, наверное, в раю.
- Какая еще Настенька? - изумился Закаулов.
И Глеб объяснил, что это первая жена Ивана Грозного. И уже потом совсем
перед своей обшарпанной дверью, ему провиделся свет над Ново-Девичьим
монастырем, потом пожар, огненное зарево над Москвой, царская карета, рука,
поднятая вверх, чей-то голос, и опять свет, свет, свет - над Ново-Девичьим
монастырем. Свет, очищающий все земное.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Вскоре должен был состояться большой прием у Омаровых, на который был
зван и Олег.
Но за день до приема он решил встретиться с Сашей - заодно, может быть, и
поговорить с ним о феерическом ресторанном вечере с Ларионом Смолиным.
Между тем дикие и потаенные слухи о человеке с востока узкой струей
проникали из московских эзотерических кругов до окружения Олега. По пути эти
слухи, видимо, искажались и приобретали таинственно-нелепые оттенки. То
оказывалось, что он "исцелил" покойника (именно исцелил, а не "воскресил" ),
то кому-то пригрезилось, что он оборачивал животных в людей. Уверяли, что он
может материализовывать потусторонних чудовищ, и якобы один такой,
полуматериализованный, как призрак, прошел по ночной Москве, и редкие
прохожие принимали его за собственную галлюцинацию. Во всем этом виделся
момент и странного искажения, и нарочитого юродства - но, как некоторые
утверждали, с целью прикрыть истинный смысл. Поэтому, хотя все и
подсмеивались над такого рода слухами, но все равно с какой-то необъяснимой
опаской. Потом пополз слушок, что все религиозно-метафизические учения
должны быть пересмотрены, но, конечно, не в современную, а наоборот, в еще
более мистическую сторону, ибо они упустили скрытый и неизвестный элемент
всего существующего, почти недоступный человеческому уму.
Одним словом, становилось нехорошо...
Олег встретился с Сашей в молочном кафе на улице Горького: Трепетов был
пока постоянен в своих привычках. Пробуя раздражавшее его в такой ситуации
мороженое, Олег свел все к тому, что список людей, исключенных из числа
"кандидатов" , довольно велик, и поэтому ему трудно подобрать кого-либо еще
в его сфере зрения.
- Есть, правда, тут одна девчонка, Нина Сафронова... Слышали?
- Даже видел раза два-три. Давно. Но можно познакомиться поближе.
- Вот и отлично. Как бы нам все это ускорить...
- Давайте ускорим. В сущности, трех кандидатов достаточно. Есть еще
дополнительный вариант: завтра ведь вечер у Омаровых. Будет много разного
народу, со всех концов. Что если мне потолкаться там, вдруг на кого-нибудь
ляжет взгляд?
- Неплохо.
- Вы только предупредите Владимира Александровича, что придете со мной.
Он наверняка слышал обо мне, но мы не знакомы.
- Все будет в порядке. А как насчет Ниночки?
- С Ниночкой - сразу после Омаровых. И потом все мы соберемся для
дальнейшего...
- Мне что-то в связи с этим тайным человеком расхотелось жить, - вдруг
заметил Олег.
- Ничего! Это естественно! - бодро воскликнул Саша. - И в конце концов,
пустяки!
Со мной еще не то было, в другом смысле. Не дай Бог, если вам это
предстоит.
Мороженое иссякло, и обо всем договорились.
- Ну-с, покедова, до завтра, лично я - далеко, - и Саша простился с
Олегом.
Дома Олега ждала новость: Леха Закаулов вернулся из своего "отключения" в
полном порядке.
Салон Омаровых был одним из самых популярных в неконформистском
художественном мире; он даже пустил корни в официальный артистический мир.
Сам Владимир Александрович был блестящий иллюстратор легально издаваемых
книг классической литературы. В то же время это не мешало ему создавать свою
живопись, довольно модернистскую, и даже участвовать в полупризнанных
выставках - в Москве, Киеве, Ленинграде и Новосибирске. Картины его
попадали, конечно, и за границу. Он не был так знаменит, как Глеб Луканов,
но это компенсировалось его добролюбием, гостеприимством и полным
отсутствием всяких комплексов. Кроме того, Омаров питал слабость к
литераторам, и даже просто к необычным личностям, которых судьба вволю
разбросала по мистическому подполью Москвы. Таким образом, его салон сочетал
в себе людей из разных слоев.
У него была полная возможность для устройства таких роскошных вечеров -
на квартире ли у себя в Москве, или на даче, под Клином: Омаров неплохо
зарабатывал своими иллюстрациями. Более того: он даже помогал нуждающимся
"неконформистам", неконформизм которых заходил так далеко, что начинал
сказываться на их желудках.
Наконец, сама квартира его на Речном вокзале была почти сказочная и могла
вместить необъятное число гостей. Она напоминала дворянские дома 19-го века:
столько в ней было умело и художественно расставленной антикварной
мебели.
Каждая такая "вещичка" - по западным ценам - стоила сотни тысяч долларов.
На стенках висели старинные портреты - русских государственных деятелей
18-го и начала 19-го века. В одном углу - богатый иконостас: Омаров был
церковно-верующим человеком, хотя и без особого углубления в духовные
вопросы.
Его супруга, Алла Николаевна, пышная дама 35 лет, милая, мягкая, но
соблюдающая интеллигентское достоинство, работала в библиотеке научным
сотрудником.
Словом, это был очень удобный салон для всех: здесь могли сойтись и
поговорить за рюмкой ликера или коньяка и просветленный искатель истины, и
подпольный поэт, и даже официальные ребята из Союза московских художников.
Те, кто были хорошо устроены в плане внешнего бытия, чувствовали себя здесь
как дома; но и полубродяги из крайних "неконформистов" могли здесь хорошо
отдохнуть в уютных креслах, отведать необычных блюд и попробовать
заграничные ликеры, а не водку.
Водка целиком изгонялась из этого хозяйства, но только потому, что на
этой почве бывали эксцессы. Зато ликерам и наливкам - в маленьких
драгоценных хрустальных рюмочках - отдавалось безграничное предпочтение: ни
в одном "подпольном" салоне Москвы не подавали к столу столько разнообразных
и бесчисленных видов ликеров и наливочек. Ликеры доставлялись из лучших
магазинов Москвы, а вот наливочка, к которой Алла Николаевна питала
расположение, изготовлялась по-домашнему, в чем Алле Николаевне усердно
помогала ее мать-старушка, тоже большая охотница наливок и умеющая их
по-старинному и весьма качественно приготовлять.
Две полные, розовощекие дочки Омаровых завершали благополучную картину
этого семейства.
Явственно, этот салон отличался от салона Олега в Спиридоньевском
переулке.
Вообще в неконформистском мире Москвы было несколько видов "салонов".
Собственно говоря, салон Олега был даже более знаменит, чем салон Омаровых -
слишком уж громкое имя было у Олега - но его характер был совершенно другой.
Олег не очень ценил внешнюю респектабельность, жил анархично, и по сравнению
с Омаровыми, бедно, но больше их любил бродяг, необычных личностей и людей
мистического плана. Конечно, у него были, как у всякого известного
неконформистского поэта или писателя, и внешний и внутренний круг. Внешний
круг у Олега был очень широк
- обязывала слава - и там можно было встретить кого угодно. Но внутренний
круг - это была та художественная подпольная элита, которая уже вплотную
сближалась с московскими эзотерическими кругами или, во всяком случае,
искала с ними контактов.
Нечто иное было в салоне Омаровых. Там даже не существовало особенного
различия между внешним и внутренним кругом. Кроме того, там равно любили
всех - и художников-реалистов, и художников-авангардистов, и отчаянных
поэтов, и замогильных прозаиков. (Даже такой загадочный архивист, библиофил
и собиратель подпольной библиотеки как Андрей Крупаев захаживал сюда). "Все
хорошо, что талантливо и идет в сокровищницу русского искусства, - говаривал
Владимир Александрович. - Модернизм, реализм... и любой "изм" только
средство, а главное, чтоб было искусство. Любое искусство - счастье.
Возьмите, например, Валю Муромцева; человек пишет о покойниках, мрачновато,
кажется, а вот многие говорят: прочел о мертвецах, а точно солнцем осветил.
Такова тайна настоящего искусства: оно всегда позитивно".
Эмоциональные речи редко произносились Омаровым, обычно он был всегда
спокоен и сдержан и свою преданность искусству выражал делом: одна коллекция
магнитофонных записей русских бардов, писателей и поэтов едва вмещалась в
его обширные шкафы.
Олег сразу же после встречи с Сашей позвонил Омаровым, чтобы увязать ряд
тонкостей. По этому поводу скорее надо было говорить с Аллой Николаевной,
ибо речь шла о тех, с кем он придет. Берков, конечно, сомнений не вызвал, а
упоминание о Саше даже вызвало в голосе Аллы Николаевны любознательный
восторг:
- Ах, мы слышали... слышали... Он из этих... эзотериков. Как приятно. У
нас еще никогда такие не были. Все знаете, писатели, поэты, художники. (Алла
Николаевна запнулась, почувствовав неловкость) ... Очень интересно.
Но кандидатура Лехи Закаулова вызвала отпор: Олег предчувствовал это и
потому звонил.
- Сами знаете, Олег Тимофеевич, я совершенно не против странных и
забубенных личностей, - сказала она. - Но всему есть мера. Я знаю это по
опыту.
- А что такое?
- У нас же было несколько скандалов. Кричали во время чтения. Били
дорогую посуду. А вашего Закаулова, между прочим, я видела совсем недавно.
- Где?
- В трамвае. И знаете, что он делал? Он стоял один на площадке вагона и
вливал себе в горло пол-литра водки. Пассажиры прямо оцепенели, глядя на
него. И потом он подходит ко мне, выпивает все это и начинает за мной
ухаживать. Что, мол, я так много о вас слышал, и о вас, и о Владимире
Александровиче... А сам стоит и покачивается. Кошмар какой-то!
- Алла Николаевна, а если я за него поручусь? Прослежу, чтобы он не
пришел к вам пьяный и у вас не пил бы особенно? Когда он не пьет, он тихий.
- Тихий! - возмутилась Алла Николаевна. - А вы, его старый друг, видели
хоть раз в жизни его трезвым, чтоб говорить, какой он тогда - тихий или
буйный?
- Бывало. И сейчас все чаще бывает.
- Нда, вы знаете, жалко, конечно. Это так разрушает личность:
неврастения, психопатия, истерия - все может быть в таких случаях. А ведь
незаурядная личность, очень духовный человек, говорят.
- Так вот, Валя Муромцев тоже сильно пьет, но вы его пригласили...
- Ну, что вы, разве можно сравнивать! Валя пьет много, но аккуратно,
совсем по-иному. Это всем известно. А главное, читает свои вещи почти
трезвый.
Все-таки Олегу удалось уговорить Аллу Николаевну... Потом он позвонил
Тоне Ларионовой и уехал к ней ночевать, чтобы на следующий день вместе с ней
отправиться к Омаровым...
Большие вечера у Омаровых, как правило, сопровождались выступлениями
неконформистских авторов. На этот раз предполагался подпольный писатель
Геннадий Семенов, пишущий про идиотов. Но внезапно Владимир Александрович
внес изменения:
он попросил почитать и Валю Муромцева, чтобы состоялся таким образом
вечер сразу двух именитых, прозаиков. "Покойники и идиоты - тема вполне для
эстетского вечера", - посмеивалась Алла Николаевна.
Расписание было таково: с шести до семи тридцати промежуточное время,
медленный сбор всех приглашенных; затем - к столу; а уже потом - чтение;
после чтения - дискуссии, чай и больше вина.
Первым возник прозаик Геннадий Семенов. Это был человек тридцати с лишним
лет, высокий, худой, с приятным, немного уставшим лицом. Жена его Вика сразу
принялась помогать Алле Николаевне. Геннадий же сел в кресло рядом с
Омаровым в гостиной, протер очки, положил толстый портфель с рукописями на
пол и, вынув оттуда целую пачку листов, отдал их Омарову:
- Возьми, Володя, это тебе на хранение. У тебя надежно. Итог последнего
года.
Омаров заботливо подхватил рукопись, на минуту исчез с ней в своем
кабинете и, радостный, вернулся.
- А как твои внешние данные, Геннадий? Как в техникуме?
- Идет своим чередом.
(Семенов преподавал физику в одном из московских учебных заведений).
И потом раздался звонок в дверь. За ним второй, третий, четвертый...
Гости прибывали, одни за другими. Катя Корнилова заявилась с тремя персонами
из своей свиты: Верой Тимофеевой, Зоей Ступиной и Игорем Самохиным. Почти
все остальные приходили парами; редко кто в одиночку... Глеба не ждали, он
отлеживался у матери. Появились Светланочка Волгина с мужем, Боря Берков с
Ириной Томовой, студенткой физмата МГУ; Толя Демин со своей женой Любой,
затем пошли художники, поэты, профессора, ученые со своими женами или
подругами. Это были или лица известные своим творчеством в неконформистских
кругах, или люди, чаще всего из научного мира Москвы, которые их любили и
поддерживали.
Они разбрелись по группкам и компаниям, которые бродили, рассматривая
живопись, время шло, но не появлялись ни загадочный Валя Муромцев, ни Олег
со своими приятелями.
На диванчике и стульях рядом с портретом полководца 18-го века графа
Румянцева обосновались Вика Семенова, Борис Берков со своей Ирой, Люба с
Толей Деминым и Вера Тимофеева.
Кто-то вдруг произнес имя Радина, сказав, что шансов на спасение почти
нет и что его душевное состояние совершенно жуткое.
- Я знаю, знаю об этом хорошо! - неожиданно воскликнула Вика Семенова. -
Я была у него два раза. И все-таки это - позор, такой страх перед смертью.
Нет, нет, я ничего не говорю, я бы на его месте выла от ужаса еще больше, -
и она прижала руки к груди. - Но... так ли умирали наши предки, русские
крестьяне, например, да хотя бы наши прабабушки: вспомним Лукерью из "Живых
мощей" Тургенева...
Эта внезапная речь вызвала настоящий взрыв; Люба Демина, побледнев,
воскликнула:
- Да, но какая вера в Бога для этого нужна!.. Какая вера!.. Разве у нас
есть такая?! Мы - несчастные. Мы и близко не можем стоять рядом с Лукерьей.
- Да и век другой, - заявил Берков. - Раздутое "эго", и потом воображение
не в ту сторону работает...
- Век другой, - возразила Вера Тимофеева. - А как же на войне с
нацистами?
Просто Радин такой уж человек...
- Ну, война есть война. Тогда не думаешь о себе, тем более на войне с
нацистами,
- отрезал Берков. - Мы говорим об обычной смерти, один на один...
- Хорошо, - прервала Вика. - Но почему мы все-таки не можем переносить
эту обычную смерть, как ее переносила Лукерья? И сейчас Максим мучается, и я
слышу его стоны...
- Послушайте, - вмешалась Ира Томова, - прекратите сейчас же этот
кошмарный разговор! Сейчас же прекратите! Если не можете помочь, то молитесь
за него... И молчите, молчите!
Но в это время в дверях показался Валя Муромцев, и это немного разрядило
обстановку. Действительно, воцарилось молчание. Вика Семенова мрачно вынула
из бархатной сумки пачку сигарет и закурила.
Валя был один, без дамы, в помятом пиджаке и с рваным портфелем в руках,
полным книг и рукописей. Его круглое лицо растерянно и застенчиво улыбалось.
- Ну, наконец-то, - облегченно вздохнула Люба Демина. - Ирочка, -
обратилась она к Томовой, - давай-ка выпьем за него... именно за него, - и
она указала пальцем на Валю, - а потом за нас...
Валя бросил лукавый взгляд на девочек и, подошедши к Омарову, взял его за
пуговицу куртки.
- Владимир Александрович, извините, задержался, портфель чуть было не
пропал. В пивной.
И он боязливо покосился на собственный портфель.
- Это вы со своими рукописями бродите по пивным, Валя, - укоризненно
проговорила Алла Николаевна.
- С рукописями-то и слаще туда шастать, - оживился Муромцев. - Выпьешь
себе культурно так кружечки две-три, и портфель погладишь: там ведь лежит не
что-нибудь, а собственное бессмертие. Прямо рядом, у ног. И никакой алхимии.
Хорошо, хоть и страшно: а вдруг потеряешь?
И он неопределенно подмигнул. Только появление перед ним Светланы
Волгиной сразу сняло его игривое настроение.
- Здравствуй, Валечка, - робко сказала она.
- Здравствуй, Светлана, - смиренно ответил он.
И раздался последний звонок в дверь квартиры Омаровых.
- Наверное, Олег! - тревожно-радостно воскликнула Алла Николаевна и пошла
открывать.
То был Олег, и, как всегда, не один: впереди выступала Тоня Ларионова, а
за Олегом: Саша Трепетов и чуть смущенный Леха Закаулов. Леха был на этот
раз вполне трезв и приличен: он принял всего полстакана водки, для души, а
такая доза никем не считалась серьезной, даже Аллой Николаевной.
Гостеприимным жестом она пригласила всех внутрь, бросив однако
добродушно-любознательный взгляд на Сашу. "Какой-то вроде обычный", -
подумала она.
Стол был уже накрыт и буквально ломился от еды - чего тут только не было:
и редкая холодная рыба, и салаты, и бесчисленные закуски, консервы, колбасы,
сыры, и над всем этим царила икра: красная, горящая, как кровь, она была
разбросана в судках по всему столу. И рядом с нею стояли бутылки
возбуждающих напитков.
- Богато живете, - удивился Саша.
Омаров пригласил Катю первую к столу, и за ней, как за нежданной царицей,
потянулись остальные.
Скоро стало полегче и повеселей; истерический разговор о Лукерье забыли,
и все почему-то льнули друг к другу и слегка опьянели: от вина, от общения,
от предчувствия...
Из-за обилия гостей за столом общему разговору трудно было состояться, но
его струйки, журчащие по всем углам и сторонам, иногда соединялись в единый
и восторженный угол. Это был поток всего что угодно: веселья, грусти,
нежности, смеха, иронии и даже бредового сарказма. Но и "сарказм" выражался
таким образом, что становилось страшновато не от "сарказма", а от
обнаженности и искренности.
- С тобой хоть на казнь, Катька, - улыбалась Корниловой Вика Семенова, -
эх... и смерть будет слаще вместе и не страшней... Голубушка!
Но в то же время разговор принимал нередко и полусветский оборот, не все
здесь было до такой степени выворочено наизнанку и раскалено, как на вечерах
у Олега или у Вали Муромцева.
Известный художник-примитивист, поэт, державший салон у себя в Мытищах,
но другого характера, чем омаровский, сидел вместе со своей женой Галей
недалеко от хозяина дома и рассказывал ему о сибирских шаманах и мамонтах, в
свете своего личного опыта. Был он художник неизмеримо талантливей Омарова и
просидел при Сталине несколько лет за свое искусство.
Но Алла Николаевна любила иногда перевести разговор на житейские темы и,
вмешавшись, заметила, что недавно видели Глеба Луканова - опять пьяненького
и побирающегося по арбатским магазинам.
- Какой позор! - вскричала она. - Это ведь один из лучших русских
художников!
- Глеб давно мог бы стать богатым человеком, - улыбнулся примитивист. -
Если б не пил так!
- Нет, его пьянство ничего не меняет, - возразил Омаров. - Виной всему
его детская непрактичность. К тому же Глеб окружен целой сворой спекулянтов.
Они пользуются его отключенностью и покупают у него гениальную картину за
ящик водки и потом перепродают ее за бешенные деньги иностранным дипломатам.
А те вывозят за границу. Потому Глеб вечно беден, он даже не осознает, как
поднимаются цены на его картины... А в ближайшие год-два они подскочат
невероятно, поверьте мне, потому что все больше людей начинают понимать, что
это такое...
- Ох, дело не только в этом, - вздохнула Алла Николаевна. - Баба ему
нужна хорошая, вот что. Тогда все наладится, и картины не будут попадать к
спекулянтам. Добрая, разумная и простая баба, - и она добавила потише,
взглянув на Катю, сидевшую вдалеке. - Ему надо жениться, но, конечно, не на
подпольной царевне с интеллектом вместо короны, - и она усмехнулась, - тогда
он не пропадет...
- Но художнику нужно вдохновение, - удивилась Лора.
Аллу Николаевну передернуло даже.
- Пусть найдет другие источники. Знаете, свой ум дороже. Так и свихнуться
можно, на некоторых вдохновительницах.
А в стороне звенел серебристый голосок Верочки Тимофеевой: она была в
первый раз у Омаровых, и все казалось ей еще сердечней, чем у Олега.
Саша скромно сидел недалеко от Аллы Николаевны и спокойно уничтожал
небольшую порцию рыбы. О нем мало кто слышал из присутствующих, но те, кто
слышали, с тайным любопытством посматривали на него.
Одна дама, из ученого сословия, даже обратилась к нему с вопросом:
- Вы знаете, я хотела бы заниматься йогой... чтобы продлить свою жизнь,
для здоровья... Как вы думаете?
- Не советую заниматься йогой для здоровья, - любезно ответил Саша,
взглянув на нее. - Йога - это единение с Богом, а не физкультура.
- Ах, вот как! - ужаснулась дама. - Тогда не хочу. Я не хочу быть в
единстве с Богом. Я хочу быть при себе.
- Как желаете, - продолжал свои любезности Саша. - С удовольствием выпью
за ваше желание. - На Восток повсюду в мире большая мода сейчас, но, увы,
увы, способность его понять... увы... увы... очень страдает... мягко
говоря... как эта селедка... - и он воткнул вилку в кусочек селедки на
блюдце. - Итак, выпьем, за то, чтобы быть при себе, - и он поднял рюмку
чего-то крепкого и подмигнул даме. - Это хороший тост. Я и сам хочу быть при
"себе". Только вот что понимать под этим "себе", при котором надо быть. В
этом-то весь вопрос и все различие.
- Действительно! - опять ужаснулась дама и лихо выпила.
Снова раздался звон бокалов, легкий вскрик, прозвучали чьи-то стихи.
Неожиданный разговор о йоге прервался...
Ужин вдруг стал быстро подвигаться к концу. Все реже раздавались
восклицания, обрывались слова...
Наступало время чтения.
Задвигались стулья, исчезли тарелки, бутылки, некоторые графины... и
вскоре гостиная преобразилась: один ее угол был освобожден, и в этом углу за
маленьким старинным столиком под портретом царедворца давно прошедших времен
должен был читать автор.
Все остальные разбрелись по гостиной и расселись на креслах, синих
диванах, стульях, группами, поодиночке, в углах, и в центре. Верхний свет -
по обычной традиции "подпольного" чтения - был погашен, так что слушатели
оказались в полутьме: горела только настольная лампа на "авторском"
"антикварном" столике.
Постепенно шум стих, и все затаились, готовые принять в себя сладкий яд
искусства, "яд", который оживлял.
Первым начал читать Гена Семенов. Высокий, он не очень уютно выделялся за
маленьким столиком, но все неудобства были позабыты. Вика Семенова,
радостная
...Закладка в соц.сетях
