Рассказы

страница №2

...ост, как
оглушительно гакнуло сзади и пошло громом по свету.
Пивоваров ухватил Гришку за плечи:
- Что такое? Господи!
Гришка не успел ответить: оглушительно зазвенело впереди и вспыхнуло в небе
белым облачком. Хозяин соскочил с линейки и смотрит на Гришку, а губы дрожат. И
жеребец дрожит, ткнулся мордой в перила.
- Гриша! Что такое?
А всмотрелся в Гришу, еще больше испугался: в серых глазах Гришки не
отражается сейчас небо, они холодно смотрят на хозяина и улыбаются без шутки.
- Приехали, хозяин!
- Куда приехали? - в суматохе оглянулся Пивоваров.
- К нам, в город, большевики приехали! И в подтверждение этих слов снова
взорвался мир, и снова белым облачком резкий звон разошелся над городом.
Пивоваров бросился к линейке, споткнулся, на четвереньках взлез на сиденье.
- Гони! Гриша, гони! Господи! Взволнованный жеребец загремел по мосту.
- Да куда ж мы едем? На смерть, что ли? Сворачивай сюда! Сворачивай в этот
двор...
Гришка потянул правую, линейка чуть не опрокинулась. Круто скатились с
замостья и влетели в безворотный двор. В дверях хаты стоял мужик, и возле него бабка
крестилась часто.
- Трехдюймовкой бьют...
- Я у вас подожду.
- Ну, а как же!
По дороге два солдата. Они быстро шли под плетнями и всматривались вперед.
Гришка выбежал из двора.
- Куда ты, черт! - закричал Пивоваров. Гришка глянул: под плетнями шли все
двадцать: у каждого винтовка, а у некоторых и две.
- Власов!
- А! Любопытный! Возьми вон у него!
- Кого?
- Кого, дурень! Кого! Пуки-туки возьми!
- Да ну!? - Гришка присел, может быть, от удивления, может быть, для того,
чтобы лучше прыгнуть к винтовке.
- Ты что, сдурел?
- Дай ему, дай! Свой человек.
Гришка ухватил винтовку, сжал в руках перед собой. Его глаза теперь пылали
серым, но страшно горячим огнем.
- Власов, а где большевики?
- Ну, и глупый ты парень, просто непостижимо! Где большевики! Да ты ж и есть
большевик, дурья твоя башка. Да довольно тебе болтать, в бой идем!
Гришка только один раз ошеломленно хлопнул глазами и взял винтовку в правую
руку, как и все.
- Гришка! Куда ж ты, сукин сын! Куда?
Гришка оглянулся. Как это он забыл про хозяина?
- Илья Иваныч! Да ты ж и есть самый буржуй! Но Власов в этот момент треснул
его между лопатками:
- Долго я тебя учить буду? Баран деревенский! Вперед!
Гришка громко и радостно вздохнул и... пошел вперед.

СЛУЧАЙ В ПОХОДЕ

Несколько лет назад, закончив полугодовой план на своем заводе, коммуна
отправилась в поход. В этом году был большой поход, к нему готовились с самой осени.
Поход - дело сложное.
В начале июля четыреста коммунаров маршем прошли к вокзалу, взволновали
город звоном своего могучего оркестра. За последним взводом малышей шумели три
грузовика обоза. На грузовиках сложено все наше имущество: провизия, корзинки с
костюмами, чемоданы, даже мелкие вещи, в строю ведь не полагается нести что-либо в
руках. Однако в первом взводе все-таки несут чемодан. А в чемодане деньги. За зиму
каждый коммунар накопил из заработка несколько десятков рублей чистых сбережений, а
некоторые и больше сотни. Деньги эти еще не были выданы коммунарам, а общее
собрание так и решило: не нужно их сейчас раздавать, а то растратим, а на Кавказ
приедем без денег. Поэтому деньги находились на моей ответственности. Я сложил их в
чемодан среднего размера, и они насилу-насилу в нем поместились - пятьдесят пять
тысяч рублей и все пятерками и тройками. С большим трудом закрыл я крышку чемодана,
а потом посмотрел на него с грустью:
- Что же это выходят: я должен весь поход носить этот чемодан?
Председатель совета шестнадцатилетний Шурка Неварий попробовал чемодан на
вес и завертел головой:
- Действительно; тут пуда полтора. А как же быть?
И другие ребята задумались. Кто-то сказал:
- Пятьдесят пять тысяч рублей - не шутка. А у нас народ разный есть.
Народ в коммуне был и в самом деле разный. Почти все пришли в коммуну из
беспризорности, а некоторые и тюрьмы попробовали. В коммуне все были хорошими
товарищами, но случалось, нет-нет, да и пропадет у кого-нибудь рубль или три - украли.

А здесь большие деньги - большой соблазн.
Думали старшие и решили: отдать чемодан с деньгами на хранение первому
комсомольскому взводу, пускай как хотят, так и управляются с ним.
Первый взвод не уклонился от ответственного поручения, и поэтому в их рядах
всегда болтался у кого-нибудь в руках черный чемодан среднего размера.
Поход был большой. Девятьсот километров проехали поездом до города Горького,
в Горьком дня четыре гуляли, побывали в Балахне, на автомобильном заводе, по городу
сделали маршей не меньше, как километров на сорок. И всегда в первом взводе немного
портил строй этот самый чемодан.
Потом мы заарендовали пароход и поплыли вниз по Волге. Плыли долго, не
спешили, останавливались в каждом городе. На пароходе я начал ребятам выдавать
деньги. Выдавал понемножку, чтобы и на Кавказ осталось, но все же за десять дней
плаванья роздал восемнадцать тысяч пятьсот сорок один рубль двадцать пять копеек. При
каждой раздаче составлялся список, и в нем ребята расписывались. Списки эти я
складывал в другой чемодан, в котором находилась наша походная канцелярия. Этот
чемодан тоже находился при первом взводе, только его не носили в строю, а сдавали в
обоз.
В Сталинграде мы распрощались с пароходом и сели в поезд, чтобы ехать в
Новороссийск. Поезд нам дали плохой и почему-то без освещения. Я поместился в вагоне
первого взвода. Проверив караулы в каждом вагоне, я заснул. А разбудили меня рано
утром общее волнение и крики в вагоне. Меня тормошили, и я еще не успел проснуться,
как мне все хором закричали: только что, когда поезд отошел от какой-то станции, один
человек вскочил в вагон, закричал что-то, пробежал к другому выходу, по дороге схватил
чемодан и выпрыгнул вместе с ним на ходу.
- Чемодан?
- Да, чемодан. Только не тот. Он хотел, видно, с деньгами, а ухватил другой... с
канцелярией.
- А где это ребята?
- Да почти все попрыгали.
- Куда попрыгали?
- А за ним. За вором попрыгали.
Поезд шел на последнем перегоне к Новороссийску. В этом городе мы стояли два
дня, собирались сесть на пароход. И два дня с нетерпением ждали возвращения первого
взвода. Ребята пришли только к вечеру второго дня, голодные, уставшие и подавленные
неудачей. Вор, как только спрыгнул с поезда, бросился в лесок и как сквозь землю
провалился. Коммунары исследовали все окрестности Новороссийска, сделали не меньше
сотни километров, но ничего не нашли.
Собственно говоря, грустить было мало основания. В чемодане ничего особенно
ценного не было. Но вдруг я вспомнил, что в нем лежали списки на полученные ребятами
деньги. Выходило так, что я не мог отчитаться в расходе восемнадцати тысяч рублей.
Я собрал совет и объяснил ребятам затруднительность моего положения. Ребята
задумались. Шурка сказал:
- Да. Дело скверное. Надо новые расписки взять... только много есть таких...
неправильно напишут... как будто меньше получили... напишут.
Но у меня другого способа и не было. На общем собрании я просил ребят, чтобы
каждый написал на отдельном листке бумаги расписку на все деньги, полученные в
дороге.
Поздно вечером в совете стали приводить эти расписки в порядок. Все-таки их
было четыреста.
Расписки разложили в маленькие папки по взводам и отдельно подсчитывали
каждый взвод. Шурка сидел как на иголках и шептал:
- От интересно... все ж таки... советские люди... а накроют, честное слово,
накроют.
Помолчит немного и опять волнуется:
- Я так думаю, рублей на пятьсот накроют вас, Антон Семенович.
Кто-то возразил ему:
- Нет... рублей на сто, больше не накроют.
Перед Шуркой на столе лежит чистая тетрадь, и на ней огромными цифрами
написано: 18 541 р. 25 к.
Эта цифра была взята из моей записной книжки, где я записывал все расходы по
походу.
Скоро взводные итоги были проверены и записаны. Шурка взял карандаш, чтобы
подсчитать общий итог, раза два просчитал цифры копеек и вдруг бросил карандаш:
- Не могу, честное слово, не могу. Считай ты, Колька!
Колька взгромоздился на стул и начал вслух:
- Три да четыре - семь, да пять - двенадцать, да девять - двадцать один...
Он записал первую цифру итога: 5
- Правильно! - заорал кто-то. Все промолчали. Через две минуты рядом с
пятеркой появилась новая цифра 2.
- Здорово, - закричал тот же голос.
- Да чего ты орешь? - рассердился Шурка. - Подумаешь, здорово! В копейках
никто не наврет. Считай дальше!
Колька просчитал и прошептал чуть слышно:
- Шесть.
- Сколько?

- Шесть.
- Не может быть, считай сначала, да считай правильно! Чего ты с ногами на стуле
сидишь? Сядь, как человек!
Колька сел, как человек, и осторожно, нажимая на каждом итоге, просчитал цифру
единиц.
- Шесть.
- От сволочи! - сказал Шурка. - Ну, черт с ними, пиши шесть.
Колька написал рядом с копейками: 6.
- Ну, и народ же какой поганый! - произнес со злостью Шурка и глянул за окно.
Там стояла толпа коммунаров, и один поднял к Шурке напряженное лицо:
- Шура, ну что? Правильно?
- Где там правильно? У вас разве может быть правильно. Сказано,
беспризорники! За окном затихли.
У Кольки вдруг рядом с шестеркой появился дикий и неожиданный ноль.
- Что такое? - Шурка бледнел все больше и больше. - Считай еще раз.
Но и проверка не изменила ужасной картины: ноль. Шурка махнул рукой и
поднялся из-за стола:
- Я не могу. Я ухожу.
Я удержал его за руку. Он стал в безразличной позе за спиной Кольки и боком
следил за его карандашом. Карандаш вдруг медленно и слабо начертал в столбике сотен:
2.
Колька вспотел и откинулся на спинку стула:
- Два. Двести, значит.
- Еще раз! - громовым голосом заорал Шурка. Колька стремглав бросился к
бумаге, но считал основательно, медленно, громко:
- Три да семь - десять, да еще четыре - четырнадцать, да девять - двадцать
три, да четыре - двадцать семь, да пять - двадцать девять.
Шурка быстро поднял руку и стукнул Кольку по голове:
- Да что же ты со мной делаешь? Каких девять, каких девять? Два.
Никто не возразил против расправы. Колька встряхнул головой и пошел дальше.
Под цифрой сотен стала пятерка.
- Фу! - вздохнул Шурка. Все улыбнулись.
Все остальное было правильно. Общая цифра вышла:
18506 р. 25 к.
Все устало замолчали. Кто-то сказал:
- Значит, тридцать пять рублей. Ну, это еще ничего.
Грустно все-таки задумались. Колька мечтательно смотрел на свой итог и как
будто про себя сказал:
- А все отдали бумажки? Шурка скучно посмотрел на него:
- Все.
И вдруг открыл глаза и хлопнул себя по лбу:
- Ах, я, старый дурак, ах, сволочь какая! На! Из бокового кармана он выхватил
бумажку и бросил Кольке. На ней была написана расписка в том, что Александр Неварий
получил в счет заработка тридцать пять рублей.
Все громко и радостно засмеялись. Шурка подбежал к окну и заорал:
- Правильно! Тютелька в тютельку! Копейка в копейку!
За окном дико заверещали "ура!". Шурка сидел и улыбался, а потом сказал
спокойно и уверенно:
- Собственно говоря, иначе и быть не могло.

СИМФОНИЯ ШУБЕРТА

Ужин, как обычно, был в шесть часов. За ужином секретарь совета бригадиров
Виктор Торский прочитал приказ:
"Несмотря на героическую штурмовую работу колонистских бригад, остается еще
много дела. Поэтому совет бригадиров постановил: сегодня время с восьми часов вечера
до трех часов ночи считается как рабочий день с перерывом на обед в одиннадцать часов.
Рапорты бригадиров - в три часа пятнадцать минут, спать - в три двадцать. Завтра
встать в девять, построиться к первомайскому параду в десять часов.

Заведующий колонией - Захаров,
ССК - Торский".

Производственный корпус, новенький, двухэтажный, с балконом... На
свежеокрашенном полу ничего нет, кроме блеска, у порога распростертый мешок
приглашает вытирать ноги. Под левой стеной выровнялись в длинной шеренге товарные
"красные пролетарии", а справа, во всю длину цеха, протянулись солидные фрезерные
"цинциннати" и "вандереры", перемежаемые высокими худыми сверлильными станками.
А между этими рядами разместилась сложная семья зуборезных и долбежных станков.
Четыре ряда фонарей, еще без абажуров, заливают ровным светом стены, потолки и
станки. Колонисты по одному, по два пробираются на балкон и любуются этим
великолепным итогом многолетних своих трудов - новым советским заводом,
настоящим заводом, который завтра будет торжественно открыт.
Зато в самой колонии не управились; И в главном здании и в литере "А", где
расположились спальни, успели побелить, но не успели устроиться. В колонии сейчас
точно после погрома. По всем комнатам, по коридорам разбросана мебель, валяются
клочки бумаги, куски фанеры, стоят у стены рамы, лестницы, щетки...

Торский - в кабинете Захарова. В кабинете, как в боевой рубке. Против Торского
сидит садовник и просит:
- Это ничего, что ночь, вы же все равно будете работать... А цветы кто
приготовит? Вы же мне обещали давать по десять человек, а давали по пять.
Торский смотрит на садовника и бурчит:
- Днем вам дали сорок человек, днем мы решили все кончить, а ночь оставили для
себя. А теперь вы опять просите. Это же ночь, поймите, это - наше время!
- Товарищи, так и розы ваши и гвоздики ваши... Я же не успею...
- Сколько вам?
- Десять человек.
- Три. Похожай, дашь из твоей бригады троих?
- Виктор... Да откуда же я возьму? У меня театр!
- У тебя все комсомольцы. Управишься. Давай.
- Ну, есть, - недовольно тянет Похожай и вытаскивает из кармана блокнот,
чтобы выбрать для садовника самый слабый рабочий комплект. Садовник все же
облизывается от удовольствия. Торский напоминает ему:
- Только с восьми! Алексей Степанович сказал: до восьми - полный отдых.
Дирижер оркестра, толстый, краснолицый Лошаков, прослушал этот
драматический отрывок и исчез потихоньку. Через пять минут откуда-то донесся слабый
сигнал. Заведующий колонией Захаров, подняв голову от бумаг, спросил удивленно:
- Почему сигнал?
Дежурный бригадир маленький Руднев сорвался со стула:
- Да кто же это играет?.. Сигналка - вон лежит! На маленьком столике лежала
длинная труба с белой лентой. Никто в колонии не имел права давать сигнал, кроме
дежурного трубача по приказу дежурного бригадира.
- Это они сами... сами играют... Нахально играют "сбор оркестра"!
Руднев смеется и вопросительно смотрит на Захарова:
- Разогнать?
- Жаль... Знаешь что... пусть они... поиграют, ведь у них завтра концерт.

---

Захаров вышел в коридор. У окна стоял главный инженер Василевский, сухой,
строгий, прямой, как всегда. Еще осенью он не верил ни в колонию, ни в колонистов... По
коридору пробегали озабоченные малыши: они спешили закончить личные дела к восьми
часам. Увидев Захарова, Василевский отошел от окна:
- Пойдемте послушаем музыкантов, они разучивают прекрасную вещь, я уже два
раза слушал: симфонию Шуберта.
В будущей физической аудитории, где уже стоят стеклянные шкафы, за столами
музыканты. Кажется, что их страшно много. Дирижер отделывает симфонию Шуберта.
Захаров и Василевский присели в сторонке.
Захаров устал, но нужно приготовиться к еще большей усталости, и поэтому
хорошо прислониться головой к холодной стене и слушать. Он различает в сложном
течении звуков то улыбки, то капризы, то восторженную песнь, то заразительный хохот,
то торжественный звон. Пять лет назад он создавал этот замечательный оркестр, который
считается теперь одним из лучших в стране.
Сорок мальчиков, сорок бывших бродяжек, играют Шуберта. Они поглядывают на
Захарова и, вероятно, волнуются...
Дирижер кривится и бессильно опускает руки и голову - музыка нестройно
обрывается.
Дирижер смотрит на Головина - большой барабан. Захаров еле заметно
улыбнулся: он знает, сколько мучений испытал дирижер, пока нашел охотника на этот
инструмент.
- Сколько у тебя пауза? - страдальчески-вяло спрашивает дирижер.
- Семь, - отвечает Головин.
- Семь! Понимаешь, семь? Это значит шесть плюс один, или пять плюс два, но не
три, не три, понимаешь, не три! Надо считать!
- Я считаю.
- Наконец, надо на меня смотреть.
- И на вас смотреть и в ноты смотреть... - говорит Головин недовольным баском.
- Чего тебе в ноты смотреть? Написано семь, сколько ни смотри, так и останется
семь.
- Вам хорошо говорить, а мне делать нужно. Мальчики хохочут, смеется
дирижер, смеется и Головин.
- Чем вы его накормили сегодня? Сначала!

---

В восемь часов вышел на площадку лестницы Володька Бегунок и проиграл сигнал
на работу. С лестницы спускаются девочки в красных косыннках. Сегодня у них
геройская задача - навести блеск на все окна, на все стекла шкафов, на все ручки.
Первая бригада Зырянского развешивает по аудиториям, спальням и залам
портреты и зеркала - этой работы хватит на всю ночь. Не меньше работы досталось и
третьей бригаде: на всех дверях надо прикрепить стеклянные голубые таблички, на
которых золотом написаны названия комнат. Шестнадцатая бригада девочек приводит в
порядок столовую. Шестая натирает паркет. У каждой бригады своя задача, - и задача
большая,
По всем коридорам и залам рассыпала свою агентуру четвертая комсомольская
бригада, пользующаяся сегодня монопольным правом переносить мебель из помещения в
помещение. Уже в начале вечера бригаду назвали "Союзтрансом". "Союзтранс"
доставляет грузы по указанию дежурного бригадира и об их дальнейшей участи не
заботится. Вот принесли из столярной огромные шкафы для химической лаборатории, вот
притащили из подвала несколько зеркал, доставили в классы десятки столов... И вот уже
весь "Союзтранс" отдыхает в кабинете, и бригадир Скребнев говорит, усмехаясь:
- Биржа труда!..

В кабинете же сидят пять-шесть малышей, несущих службу связи. Этим сегодня
придется побегать. Для связи малыши незаменимы.
- Володька, - говорит Захаров, - срочно Зырянского!
Володька очень хорошо знает, насколько было бы неприличным спросить, где
может находиться Зырянский. Володька дрыгает рукой (это значит салют), шепчет "есть"
и вырывается в коридор. В коридоре он нюхает воздух и бросается к дверям тихого клуба,
потом останавливается и вдруг летит в противоположную сторону, перескакивает по
ступенькам лестницы, проносится по коридору второго этажа, перелетает через мостик,
съезжает на перилах, и вот он уже в спальне № 39 дергает за рукав Зырянского:
- Алешка, в кабинет!
Алеша спешит в кабинет, а Володя не спеша бредет за ним, и по дороге его зоркие,
памятливые глаза замечают, где расположились бригадиры и другие нужные люди.
В тихом клубе сосредоточены главные силы малышей. Здесь они под руководством
учителя Маленького устраивают три уголка: Ленина, Сталина и 1 Мая.
Ах, сколько здесь дела, сколько дела! Сколько метров материи, сколько картин,
рамок, портретов, букв, гвоздей, кнопок, картона, золотой, серебряной и красной бумаги!
Весь тихий клуб в обрезках бумаги, везде стоят банки с клеем, стучат молотки и
стрекочут ножницы. Малыши то сосредоточенно работают, то щебечут и спорят, то в
мире с Маленьким, то в конфликте, но дело все же подвигается.
Здесь же работают и два пацана из Кролевца: Волончук и Коленке. Они прибыли в
наш город неделю назад, специально в колонию имени 1 Мая. В совете бригадиров они
заявили, что желают жить в колонии. Совет бригадиров долго расспрашивал их о разных
семейных обстоятельствах, но мест в колонии все равно нет. Дежурный накормил
кролевецких парнишек обедом, а после обеда они поплакали и куда-то исчезли. На другой
день малыши снова явились, сидят на крыльце и ждут. Захаров увидел их и сказал
Торскому:
- Чего сидят? Отведите их в приемник.
- Они уже там были.
- И что же?
- Да вот опять пришли...
- Идите в приемник, вас в колонию не приняли. Они скрылись, а сегодня к вечеру
снова пришли, улыбнулись Торскому и отправились прямо на работу в тихий клуб. Один
из них курносый, круглоголовый, с умными серыми глазами, второй - дурашливее и
похитрее. В тихом клубе они что-то прибивают маленькими молоточками и
рассказывают:
- Батьки и мамы давно нету... Ни... Мы городяны. Та у мене бабка есть, а у
Волончука никого, так вин пас... коровы. Там коровы у городян у кажного... Про колонию
давно прочулы, наши плотныки тут робылы... Чого бабкы жалко? Бабка не пропадэ, ей
люды по-мохуть...
Малыши к этой паре относятся сочувственно, иначе не дали бы молотков в руки.
К обеду много работы было уже сделано, и Захаров с Торским пошли проверять.
Зашли и в тихий клуб. Уголки почти готовы, остались последние мазки, по полу уже
прыгают члены шестой бригады: натирают полы. Кролевецкие парнишки что-то
вырезывают ножницами.
- А эти чего здесь?
Кролевецкие задрали головы и молчат. Только у Коленко в одном глазу задрожала
маленькая слеза. Торский взял Захарова за пуговицу:
- Да пусть они уже остаются... для праздника.
Захаров положил руку на круглую голову мальчугана:
- Добре. Тащи их к доктору.
- Да доктор спит, наверное.
- Ничего не спит. Колька в больничке пол натирает. В коридоре заиграли сигнал
на обед. Колонисты потянулись в столовую. "Союзтранс" пронес на плечах несколько
спящих малышей...

---

В десять часов утра отдохнувшие, розовые, в парадном блеске, с вензелями на
рукавах, колонисты выстроились против цветников. За цветниками сверкали вымытые
окна их колонии. Площадка перед новым заводом была посыпана песком.
- Под знамя, смирно!
Вытянулись, подняли руки в салюте.
Оркестр загремел знаменный марш. Взволнованные и строгие вышли из главного
входа знаменщики. Еще через минуту пятьсот членов колонии имени 1 Мая, по восьми в
ряд, играя на солнце всеми красками радости и молодости, маршем пошли в город. Сейчас
у них нет никаких долгов перед людьми: все сделано, все поставлено на место.
Вышли на шоссе. Справа строятся к параду рабочие машиностроительного завода.
Люди уступают дорогу колонистам. Между рядами мужчин и женщин, разрывая воздух
вздохами оркестра, гордо проходят пятьсот юношей.
- Машиностроительному заводу салют! Пятьсот рук вспорхнули над головами.
Лица у рабочих розовеют под солнцем. Они смеются и аплодируют.

ПРЕМИЯ

1

За городом через реку переброшен железный мост, а потом прямая, как стрела,
устремилась к лесам на горизонте новая асфальтированная дорога. Леса на горизонте
вовсе и не леса, а небольшие посадки по сторонам дороги. За ними снова степь, а в степи
совхоз имени Х Октября. В совхозе много построек, и все каменные, а самая лучшая
постройка - свинарня, в которой работает Евдокия Петровна Погорелко. Есть еще в
совхозе маленький флигель, обсаженный кустами акации. Там в одной из комнат сидит
новый директор Семен Иванович, о деятельности которого разные люди в совхозе
выражаются по-разному. Главный бухгалтер говорит:
- Это вам не старый директор! Этот покажет работу!
Кладовщик вертит головой и произносит с восхищением:
- Ох, и жмет! Ох, и жмет!
А старый сторож Василий Нестерович и раньше никогда не восхищался, и теперь
спокоен:
- Новые начальники, они всегда хорошие. Я-то при чем? Пускай себе новый,
пускай себе старый.
Евдокии Петровне Погорелко некогда выражать свое мнение о директоре. Она
стоит перед его столом и вытирает глаза уголком старенького фартука. Нельзя сказать,
что она плачет, просто слезы сами собой появляются в глазах. А глаза у нее тоже не
молодые, они внимательно и доверчиво смотрят на нового директора Семена Ивановича,
они ожидают от директора справедливости:
- Пришли и взяли, говорят: недоразумение. Разве ж может быть такое
недоразумение? А потом говорят: директор приказал.
Семен Иванович, молодой, с ежиком на голове, неумело морщит лоб и старается
отвернуться.
- Говорят: директор сказал, а я им говорю: врете, не может быть такого закона -
премировали, а потом отнимать. И не отдаю. А они схватили и давай тащить. А я говорю:
бандиты вы, а не товарищи. Так еще, говорят, ответишь за оскорбление. Есть такой закон,
товарищ директор?
Семен Иванович - новый директор, и поэтому на его плечах лежит тяжелое бремя
ликвидировать все несправедливости и беззакония, бывшие при старом директоре. И он
говорит Евдокии Петровне спокойным, рассудительным голосом:
- В том-то и дело: закон! Вы присвоили государственного поросенка, это повашему
- закон?
- Да не присвоила я, что вы, батюшка? Премировали меня, под самое Первое мая
премировали! Три месяца у меня поросенок живет, и кормила его, и все знали про это.
- Кто знал?
- Все знали, весь совхоз знал.
- А документы где? Написано где-нибудь, что вас премировали?
- Да где-нибудь, может, и написано! Разве я знаю?
- Приказ где? В приказе сказано, что вас премировали? Не сказано, и не знает
никто.
- Был приказ, батюшка, при мне, на моих глазах приказано. Приехали они,
директор Николай Александрович и начальник городской... тот... как его... Никитин
товарищ, приехали, посмотрели все, и так им понравилось, так понравилось, чистота
какая, и поросята какие! Никитин товарищ и сказали: премировать этого работника за его
образцовую работу этим поросенком. И показали на поросенка. А директор, Николай
Иванович, засмеялись даже и меня так по плечу, говорят: "Она у нас лучшая ударница".
Евдокия Ивановна даже улыбнулась директору, рассказывая об этом случае
накануне Первого мая. Но директор не улыбнулся. Директор снова наморщил лоб,
помолчал и крикнул в другую комнату:
- Товарищ Ракитин!
Евдокия Ивановна доверчиво оглянулась. Вошел Ракитин, главный бухгалтер,
толстый, с глазами подслеповатыми, недовольными. Он сразу догадался, в чем дело:
- Это насчет поросенка?
- Что здесь у вас делалось? - возмущенным голосом сказал директор и с
укоризной посмотрел на Ракитина. - Вы знали, что она премирована поросенком?
- Боже сохрани! - сказал главный бухгалтер. - Никто ничего не знал. Когда вы
были премированы?
- Да под самое Первое мая. Помните, еще как на митинг собирались, вы меня еще
поздравляли, сказали: "Видишь, при советской власти ударную работу награждают!"
- Я вас поздравлял? Бред, совершеннейший бред!
- Как вы сказали, батюшка?
- Бред, говорю, сон приснился!
Чего-то не поняла Евдокия Ивановна в этих словах, опять засмотрелась на
директора, ожидая от не...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3

Закладка в соц.сетях