Жанр: Драма
Флаги на башнях
...й.
В нашем представлении было даже не совсем понятно, как могут эти
вылощенные господа летать на аэропланах, слишком уж велико было
противоречие между их блеском и скромной настойчивостью летного подвига.
И вот первого декабря в морозный бесснежный день в тишину наших
классных занятий ворвался непривычный и непонятный звук мотора. Он с
напористым и настойчивым усилием шел на нас все заполняющей волной и
наконец поглотил все, звенящим грохотом упал у самых дверей школы и вдруг
замер. Мы бросились наружу. По широкой площади перед школой катился прямо
на нас крылатый легкий аппарат. Ребята бросились в стороны, а потом
испуганными глазами загляделись на невиданное чудо. Аэроплан остановился у
самого крыльца здания. Сбоку мы увидели две головы в шлемах, торчащих из
крохотной кабины. Мы побежали к ним.
На землю спрыгнул ловки человек и помахал нам рукой. На его плечах ярко
выделялись на черной коже куртки золотые погоны: одна дорожка и три
звездочки.
Офийер присел и глянул на колеса. Потом поднялся и сказал мне весело:
- Фу, черт! Счастливо отделались!
Веселый его звонкий тенор все-таки не мог скрыть страшной бледности
лица и тонкого вздрагивания побелевших губ. Даже узкие усики над губами
вибрировали еле заметно. Меня захватила волна горячей симпатии к этому
небесному гостю, мне хотелось и торжественно славить его и пожалеть.
Он прожил у нас три дня, пока его механик сьездил в Киев за какой-то
частью для мотора. Поручик Яблонский совершал засекреченный перелет из
Киева в Севастополь. Посадка ему полгалась в Николаеве, но пришлось сесть
на нашей станции, так как в бензопроводе случилась какая-то авария.
Поручик оказался очень простым и милым человеком. На нашей станции
все-таки была кое-какакя аристократия: начальник участка, начальник
станции, следователь. Они устроили в честь его пребывания банкет, но
поручик не пил ни вина, ни водки, и устроители банкета были очень
разочарованы и с горя напились сами до той степени, какая обычно была
принята на нашей станции даже по менее важным поводам. А поручик
предпочитал общество моих учеников.
Целый день он проводил в нашей школе, а вечером устраивался в бедном
нашем общежитии и рассказывал ребятам жуткие истории о первых полетах
аэропланов, о будущях днях авиации, о погибших летчиках. Ни в нем самом,
ни в его рассказах не блестели офицерские погоны, он ни разу не назвал ни
одного чина, да и свою тужурку повесил у меня и полюбил мой меховой
полушубок, более приспособленный для степных ветреных морозов.
Занятия в школе производились кое-как: ребятам было не до занятий,
слишком поразил их воображение этот залетный, простой и веселый гость.
Больше всего вертелся возле него Алешка Сидорин, четырнадцатилетний
серьезный мальчик, сирота, потерявший отца-машиниста в железнодорожном
крушении. Яблонский и сам обратил внимание на Алешку и дошел в беседах с
ним до таких тонкостей, что уже и карандаш появился в его руках, и на
ученической тетрадке начертил он для Алешки схему аэропланных рулей и еще
каких-то хитростей.
Четвертого декабря перед вечером Яблонский закончил ремонт своего
мотора. С самого утра провозились он и его механик в аэроплане, а мои
ребята и в школу не пошли, а обступили машину тесной толпой, и Яблонский
кричал им сверху:
- Ничего, ничего, ребята, полетим!
Он поднялся в воздух очень поздно, уже начало темнеть. Мы уговаривали
его отложить полет на завтра, но у Яблонского были свои соображения. Он
пожал руки почти всем двумстам моим ученикам, потрепал кое-кого по
грустной мордочке и обещал обязательно дать телеграмму о благополучном
прибытии в Николаев, куда он должен был прилететь через час.
Мы грустно следили за тем, как еле заметная точка самолета исчезла в
декабрьском вечернем небе, а потом всей толпой отправились на станцию
ожидать телеграммы.
Телеграмму мы ожидали долго. Сначала оживленно обсуждали яркие
подробности последних дней, потом тревожно молчали, а потом девочки
начали плакать. Было двенадцать часов ночи, когда я увел грустных ребят
спать. Алешка Сидорин выпросил у меня разрешения остаться на станции, он
все-таки продолжал верить в телеграмму.
Она пришла к вечеру следущего дня и была подписана механиком. Он
сообщал, что Яблонский сбился с пути и сел в поле, сел неудачно, в ров,
разбил вконец машину и сам расшибся: находится в Николаеве в военном
госпитале с переломанными руками и ногами.
Редко можно видеть такие широкое и горячее горе, какое захватило моих
учеников. Они засели в классах за партами и громко открыто рыдали, не
стесняясь друг друга и не оглядываясь. Я очень хорошо понимал их
страдания, потому что и у самого щемило в сердце от сознания обидной и
глупой несправедливости, от наглого хулиганства жизни, оскорбляющего
прежде всего самых лучших, самых смелых и новых людей.
Алешка Сидорин не плакал. Он бродил по школе молчаливый и суровый и все
о чем-то думал. Только к ночи он оживился и пришел ко мне с листком
бумаги:
- Хлопцы согласны. Вот тут написали, у кого есть, а у кого нет, и так
хорошо.
На листке бумаги были в колонку выписаны фамилии и против каждой стояла
сумма: три копейки, пять копеек, одна копейка. Алешка обьяснил, что это
собрано четыре рубля пятьдесят девять копеек, чтобы послать Яблонскому
большую телеграмму, в телеграмме все написать.
Я ничего не сказал Алеше, и мы сели писать телеграмму. Она вышла
действительно очень большой и подробной. В ней мы не столько обращались к
Яблонскому, сколько к глупой судьбе, и требовали, чтобы она с большим
уваженим относилась к человеческому подвигу. Телеграмма эта обошлась нам в
десять рублей, сложились и учителя. Ее отправка успокоила ребят: грустные,
но уже без рыданий отправились они спать. А на другой день мы получили и
ответ от Яблоскного, в котором он благодарил нас и обещал поправиться и
когда-нибудь снова к нам прилететь.
Через неделю мы видели на платформе обломки аэроплана Яблонского,
которые проследовали через нашу станцию в Киев. А еще через неделю меня
вызвал на соседнюю узловую станцию жандармский штабс-ротмистр.
Ротмистр дико глянул на меня:
- Сегодня сбор денег на телеграмму, а завтра для чего? Сегодня
Яблонскому, а завтра кому?
- Господин ротмистр, но ведь...
- Что вы там еще говорите...
- Но ведь... военный летчик! Поручик!
Ротмистр дико глянул на меня:
- Вдолбите себе раз навсегда в голову: военный он или не военный, это
вас не касается. Понимаете? Если не понимаете, смотрите, чтобы я не
обьяснил вам как следует.
- Я понимаю, - тихо сказал я.
Он посмотрел на меня подозрительно и отвернулся:
- Можете идти. На этот раз мы ограничимся увольнением.
Я ушел. Я действительно все понял. Действительно подвиги военных
летчиков моей страны не имели ко мне никакого отношения. Пусть, это в
конце концов и раньше было ясно. Я не страдал и не жалел себя, но мне до
рыданий
стало жалко поручика Яблонского. В таком случае, для кого приносит он
свою жизнь в жертву? Неужели для жандармского штаб-ротмистра?
Возвратясь домой, я нашел на столе распоряжение немедленно уволить из
школы Алексея Сидорина.
Яблонский погиб во время войны с немцами.
Я сейчас часто вспоминаю этого веселого простого поручика. Его жизнь
так характерна для последних лет царской реакции. Так холодно и так
неуютно было героям в нашем Отечестве, и поэтому так мало люди знали, что
у них есть Отечество. Большому человеческому чувству, чувству любви к
Родине, чувству гордости и радости за нее так мало было простора. И
сейчас, когда невозможно различить, где кончается героизм отдельного
человека и начинается героизм моего народа, когда каждое движение народа и
каждое движение советских самолетов так душевно и так родственно связаны,
я благодарю судьбу, что она позволила и мне жить в наше прекрасное,
горячее и искреннее время.
ГРИШКА
1
Городишко Мирополье стоял на горе. Из окна вагона он казался живописным:
на зеленых склонах кое-где пробивались светло-голубые, светло-зеленые и
темно-голубые маковки церквей, а выше всего поднималось из зелени стройное
белое здание.
Из окна вагона казалось, что в тени этой зелени рядом с притихшими
древними храмами люди живут уютно и мирно, там пахнут ландыши, там
свежесть листвы, одетые крапивой и цветами дорожки.
А осенью городок былпохож на оперную декорацию: золото, парча и
торжественные багряные закаты.
Железная дорога проходила от города в шести километрах; по железной
дороге проносилась мимо города жизнь. Но редко кто-нибудь направлялся
от станции в его таинственные рощи. Чаще всего проезжал на своей лнейке
Илья Иванович Пивоваров.
Линейка у Пивоварова новая, ее крылья окрашены в розовый цвет, красил
линейку Гришка. Гришка всегда держит в рукаъ темно-красные вожжи и
управляет золотистым могучим жеребцом, только потому не взятым на войну,
что засекается.
В прошлом году Илья Иванович ездил в губернский центр по делам и
привозил оттуда целые ящики товаров, за которыми выезжал на подводе
Гаврюшка. Кое-что укладывали и на линейке - галантерею. А в этом году
Пивоваров ездит неизвестно за чем, из всех карманов у него торчат газеты,
а портфельчик каким тощим уезжает, таким и приезжает.
Пивоварову сорок лет, а Гришке шестнадцать.
Ранней весной, когда только что оделись вербы, Гришка выехал на станцию за
хозяином. Это было гораздо приятнее, чем возиться в конюшне или перекладывать
в магазине ящики. Кроме того, Пивоваров был приятный и
разговорчивый хозяин, а Гришке только и приходилось с ним поговорить, что
по дороге.
Гришка учился в школе и умеет довольно ловко читать. Илья Иванович
несколько раз хвалил его. Гришка привык к мировому устройству, даже война
не очень нарушала эту привычку. Была, например, японская война, тогда и
убили Гришкиного отца. А теперь тоже война, и убили на ней Гаврюшкиного
отца - всякому своя очередь. А в Мирополье люди жили без войны, сеяли
жито, гречку и коноплю. Одни были победнее, другие побогаче, но все они в
представлении Гришки были миропольцами. А уже от Мирополья во все стороны
расходился белый свет. Где-то там были города, текли реки, волновали моря,
Гришка о них никогда не думал. Высоко где-то царствовал царь, а еще
дальше, за лесами, за ветрами и тучами, жили разные боги и святые
угодники. И о царе и о боге Гришка тоже никогда не думал, во всяком
случае, всем своим нутром чувствовал, что бог и царь Гришкой совершенно не
интересуются. Гришка тихонько жил в таком именно мировом устройстве,
работал у Пивоварова, получал три рубля на всем готовом. Но вот месяца
полтора-два назад, царя, говорят, скинули. И в мировом устройстве что-то
такое сдвинулось. Гришке, собственно говоря, и дела нет никакого к этому
случаю, а все-таки как-то интересно. И хозяин об этом часто разговаривает.
На станции Гришка недолго ждал Илью Ивановича. Он вышел на площадь
веселый, румяный, даже подпрыгивал чуточку. Сел на линейку и сказал:
- Поехали.
Гришка чмокнул на жеребца, натянул вожжи, жеребец любил ходить на
натянутых.
- Погоняй, погоняй, Гришук, - сказал хозяин. - Теперь некогда молоко
возить. Раньше мы с тобой были обыватели, а теперь - граждане. Дела другие
пошли, молоко некогда возить.
В город ведет старенькая мостовая. Она называется "замостьем". На
замостье булыжник от булыжника на аршин, а между ними разная дрянь и ямы.
Кованое колесо провалится в яму - даже жеребец с рыси сбивается, а хозяин
хватается за Гришку.
- Ишь ты, дорога называется, черт бы ее забрал. Правили, сволочи,
дворцы строили да эполеты цепляли, а дорога хоть завались. Постой, Гришук,
вот мы дорогу построим, дай с немцами управиться! Я тебя тогда н такой
фаэтон посажу, во! Перышко в шапочку, а в руках не две вожжи, а четыре,
пара совсем другое дело!
Гришка представляет себе и парный фаэтон, и красивую шапку, и двух
жеребцов в запряжке, а хорошую мостовую не может представить - не видал
никогда и вообще предпочитает мягкую, раздольную накатанную ширину
полтавского шляха, который выходит из города с другой стороны по которому
ездят в Завирье.
- Пара, конечно, лучше, - говорит он. - А кто теперь будет заместо
царя?
- Народ будет, вот кто!
- А народу много.
- Ну, вот и хорошо, что много. Из двух человек один дурак, а другой с
роду так. А со всего народу умного легче сыскать. Найдется кому.
Илья Иванович кивает на просторно разместившиеся хаты, стоящие внизу по
сторонам высокого замостья, прикрытые вербами.
- Ишь живут! Соломенная жизнь! Привыкли - и живут. На крыше солома, на
воротах сорома, на плетнях солома, на соломе спит, и в голове крому
соломы, ничего нету. Другие государства все тебе делают: и часы, и очки, и
коверкот разный, и манчестер, а у нас только солому умеют. А здесь
построить нужно фабрику, например, сукно делать. Сколько людей кормиться
будет! Дело можно какое развернуть. Вот тогда мы с тобой и автомобиль
купим.
- Это какой же? - спрашивает Гришка, немного пугаяст такой будущей
сложности.
- О! Это, брат, чудо такое: без лошадей едет!
- Как поезд?
- Куда там поезд годится!
Гришка дальше не расспрашивает. Ему все равно, на чем ездить, главное,
чтобы харчи были хорошие, а то в последнее время с харчами плохо стало, и
хозяин говорит: "Довели Россию".
Уже яблоки и арбузы поспели, когда снова выехал Гришка за хозяином на
станцию. Илья Иванович вышел на площадь сердитый и даже "здравствуй" не
ответил. Сел на линейку и сразу в зубах заковырял спичкой. И так до самого
моста возился с зубами. И только когда переехали мост, спросил неласково:
- Ну, пролетарий, был на этом собрании? Как там эти...
выздоравливающие?
Гришке почему-то не хочется рассказывать о собрании, он вежливо чмокает
на коня и отвечает между чмоканьем:
- Был.
- Солдаты разорялись?
- Как вы говорите?
- Солдаты были... Ораторы?
Гришка начинает вспоминать подробности собрания, и к нему приходит
охота говорить:
- Солдаты больше говорили, а еще один из Благодухова, здоров так
говорил...
- Хе! Здорово, говоришь?
- Здорово говорил!
- А солдатня радовалась?
- Там не только солдаты. Всем понравилось.
- Понравилось? И тебе, значит, понравилось?
Гришка повернул к хозяину улыбающееся лицо. Из-под растрепанного
козырька глянули на Пивоварова довольные, ясные глаза:
- Понравилось, а как же? Здорово понравилось!
- Хе! А что ж тебе, например, понравилось?
- Да все.
Гришка оперся черной ладонью на подушку линейки, и жеребец сразу понял,
что можно идти шагом.
- И как это, чтобы войну кончать, потому что, говорит, довольно кровь
проливали за их, сволочей.
- За сволочей?
- Так и сказал: за сволочей, за буржуев, значит. Довольно кровь
проливать. И власть Советам!
- О!
- Ага. Советы, сказал, должны быть для трудящихся. Кто трудится и
работает. А кто не работает, того, говорит, к чертовой матери выкинуть.
- Действительно! Выкинуть! Разумный народ!
- Да, он разумный, - подтвердил весело Гришка. - Такой разумный!
Прямо все хлопали и хлопали!
- А солдаты что?
- Солдаты больше всех хлопали. А он еще про одного говорил: Ленин, есть
такой, и тогда здорово хлопали.
- И ты хлопал?
- Ага.
- А чего ж тебе хлопать, спросить?
- А как же? А я что ж? Тоже... что ж... работаю.
- Да ведь ты Ленина не видел? Какой это такой, скажи пожалуйста, Ленин,
тебе какое дело?
Гришка похлопал рукой по подушке, а на лице все о же довольное
выражение.
- Ленин за всех трудящихся.
- Дурак ты, Гришка! Он за тебя беспокоится? Где он за тебя беспокоится?
За тебя я беспокоюсь. Вон башмаки тебе купил? Купеил. Деньги тебе плачу?
Плачу. Кормлю тебя? Кормлю. А ты говоришь - Ленин! Где ж? Пускай он тебе
картуз купит, скажем...
Гришка поднял глаза на Пивоварова. В серых его зрачках оразились вербы,
какая-то радость и какое-то удивление.
- Спасибо вам, это я не говорю. А только он за всех.
- Вот тебе и спасибо. А ему за что спасибо сказать?
- А тот у Богодухова все обьяснил: вся власть Советам! Буржуев по
шапке, сами будете жить, без буржуев. А там в Петрограде сидит самый
главный Керенский по фамилии, ой и вредный. ему все воевать и воевать...
Кровь проливать.
- Значит, ты мой магазин заберешь? Хозяином станешь?
Гришка удивленно воззрился на хозяина:
- Да что вы, Илья Иванович! Зачем ваш магазин. Это против буржуев. Где
Ленин, а где магазин.
Гришкины глаза погасли, он сердито глянул на жеребца: с какой стати
шагом плетется и голову даже повесил!
- Но! Задумался!
Ехали молча до второго поста. И тут Гришка спросил:
- А вы видали большевиков? Хоть одного видали?
Пивоваров ответил неохотно:
- Вот добра нашел смотреть! Большевики!
- Интересно посмотреть, какие.
- Подумаешь!
Гришка почуял что-то неприятное в ответах Пивоварова. И вообще с некоторого
времени хозяин ему меньше нравился: не такой веселый и все больше
спрашивает, а сам мало говорит. Но сегодня, пожалуй, он и повеселится. У
Гришки приготовлены для него городские новости. Может это и не такие
важные вещи, как политика, а все-таки интересно.
- А вчера Воротиловка горела! Куда тебе зарево! Ни одной звезды не
видно!
- Воротиловка? - быстро спросил Пивоваров.
- Всю ночь горела! Ой и здорово ж горела!
- Воротиловка?
- Ага. Мы с Гаврюшкой бегали.
- Много хат сгорело?
- Зачем хаты? Хаты все целые. Панский дом горел.
- Подожди. Шагом. Как ты говоришь?
- Я говорю: панский дом. Хорошо горел!
- Да что такое?
- И солома, и конюшни, и клуни. Все начисто!
- Ай-ай-ай! - задохнулся Пивоваров. - Лошади там какие замечательные!
Сгорели?
- Нет! Зачем? Лошади - нет! Лошадей мужики развели. Лошади у мужиков
теперь. И машины. И так еще... Организованно! Все в порядке. Ха! Наша
пожарная приехала, а они говорят: "Чего приехали? Пускай горит!"
- Ай-ай-ай!
- А чего? - оглянулся Гришка. - Мужики сказали: "Удрали в город, пускай
там и сидят, и им спокойнее, и нам без хлопот". Так они и поехали обратно.
Не тушили.
- Куда ж они поехали?
- А в свою пожарную и поехали. Куда ж?
- Да нет! Восковы!
- А, господа? Господа в город поехали. Куда ж им ехать? Ха! Да они и не
поехали вовсе...
- Что ты говоришь?
- Куда там ехать? Сам Восков, говорят, в одной рубашке удрал. Ребята
воротиловские говорят: он всегда без подштанников спать ложился, у панов
будто всегда так. Правда это?
- Что?
- Да вот, что паны без подштанников спать идут? Другое бы дело от
бедности, а то чего?
- Да брось ты... подштанники... А Ирина Павловна?
- Эта барыня? Все целы! Они, как выскочили, так прямо в жито. А потом и
пошли. Пешком.
Пивоваров почему-то до самого дома не сказал больше ни слова. Гришка
чмокал, чмокал на жеребца, то натягивал вожжи, то отпускал, несколько раз
оглянулся, непривычно для него было это молчание. Расстроился хозяин,
видно, а может, что-нибудь другое.
- А лошади не сгорели, - сказал гришка, рассматривая придорожные
плетни. - Все в порядке. Коровы, лошади - все как следует...
Но Пивоваров и на это ничего не сказал. Гришка тоже заскучал. А потом
сказал нехотя:
- И барыня, и дочка. Все в порядке.
На вербах уже ничего не осталось, а на замостье серая жижа закрылась и
булыжники и ямы. Жеребец шел злой, шатался на ямах, спотыкался.
В городе возле управы стояла полусотня солдат. Откуда они взялись и для
чего торчали в городе, никто не знал. Говорили, что из этой полусотни
будет сделан новый какой-то полк. Правда или неправда это, никто не знал,
а казаки гуляли по улицам, ухаживали за девчатами, о войне у них и
разговору не было. Едучи на станцию, Гришка думал о казаках, он не прочь
был тоже сесть на коня и надеть черкеску. Но это было не самое главное.
Самое главное было другое: в Петрограде Ленин выгнал Керенского, довольно
ему воевать. Пивоваров как услышал об этом, так и полетел в губернию. А
чего ему лететь, если и так все напечатано в газетах подробно?
На станционной площади насчитал человек двадцать из команды
выздоравливающих. Они гуляли по площади, заглядывали на пути, собирались
по три, по четыре, болтали. С ними было несколько своих парней -
миропольских. Гришка часа четыре ожидал хозяина, привязал жеребца к
столбику, прислушивался и присматривался к солдатам. Все понимали, что
сейчас должны приехать большевики.
Самый знакомый - Власов. Подбородок у него маленький, тонкий, а скулы
широкие, усики. Власов гуляет в старенькой шинельке, руки греет в карманах
и посматривает на город:
- Вот постой, привезут мне сейчас того-сего. Хоть и не мой город, а
поддам кой-кому коленом.
- А чего привезут? Чего привезут? - пристал к нему Гришка.
Власов задвинул руки в карманы по самые локти и смеется:
- Чего привезут? Пуки-туки-буки! Образца девяносто пятого года.
- Это ружья?
- Не ружья, деточка, не ружья - винтовки! Да ты помалкивай.
- Большевики привезут?
- Вот любопытный! - а кто ж, меньшевики, что ли? Догадываться надо.
- А скоро привезут?
- Чего?
- Да эти...
- Ох и дурной же ты! Чего? Несознательный какой!
- Да чего я несознательный?
- Дубина просто! Ты ж видишь, что я с голыми руками. И другие. Чего ты
орешь? Погулять выйти нельзя на станцию, так сейчас и пристанут.
Подошел пассажирский. Солдаты бросились к вагонам, но оказалось, что
большевики не приехали. Гришке так стало досадно, как никогда в жизни не
было. Солдаты собирались у входа и тхонько скучали. Но прибежал Власов,
зашептал:
- Идет следом поезд! На Благодухов. И трехдюймовка с ними. Минут через
двадцать будет. А ты чего здесь, ох, и парень же любопытный!
- Какой это?
- Да вот этот, пивоваровский! Вон, бери своего хозяина!
Пивоваров вышел, сам не свой, на Гришку и не посмотрел. Подошел к
линейке и не садится, а стоит и смотрит куда-то, руку положил на крыло
и пальцами постукивает. Гришка сидит на линейке, ожидает.
Хозяин вздохнул и полез-таки на линейку. Поехали.
- Что в городе?
- А что в городе?
- Не понимаешь, что ли?
- Да и не понимаю...
- Казаки в городе?
- Большое дело - казаки! Пока в городе.
- Как это ты разговариваешь?
Гришка опустил глаза, потрогал кнутовищем сапог, промолчал.
- Большевики, говорят, приезжают?
- А что ж?
- Что ж, что ж! Погоняй, чего плетешься?
Гришка ничего не сказал и погонять не стал, куда там погонять? Все
равно ямы.
Так и ехали молча до самого моста. А только вздернулись на мост, как
оглушительно гакнуло сзади и пошло громом по свету.
Пивоваров ухватил гришку за плечи.
- Что такое? Господи!
Гришка не успел ответить: оглушительно зазвенело впереди и вспыхнуло в
небе белым облачком. Хозяин соскочил с линейки и смотрит на Гришку, а губы
дрожат. И жеребец дрожит, ткнулся мордой в перила.
- Гриша! Что такое?
А всмотрелся в Гришу, еще больше испугался: в серых глазах Гришки не
отражается сейчас небо, они холодно смотрят на хозяина и улыбаются без
шутки.
- Приехали, хозяин.
- Куда приехали? - в суматохе оглянулся Пивоваров.
- К нам, в город, большевики приехали!
И в подтверждение этих слов снова взорвался мир, и снова белым облачком
резкий звон разошелся над городом.
Пивоваров бросился к линейке, споткнулся, на четвереньках влез на
сиденье.
- Гони! Гриша, гони! Господи!
Взволнованный жеребец загремел по мосту.
- Да куда ж мы едем? На смерть, что ли? Сворачивай сюда. Сворачивай в
этот двор...
Гришка потянул правую, линейка чуть не опрокинулась. Круто скатились с
замостья и влетели в безворотный двор. В дверях хаты стоял мужик, и возле
него бабка крестилась часто.
- Трехдюймовкой бьют...
- Я у вас подожду.
- Ну а как же!
По дороге два солдата. Они быстро шли под плетнями и всматривались
вперед. Гришка выбежал из двора.
- Куда ты, черт! - закричал Пивоваров.
Гришка глянул: под плетнями шли все двадцать: у каждого винтовка, и у
некоторых и две.
- Власов!
- А! Любопытный! Возьми вот у него!
- Кого?
- Кого, дурень! Кого! Пуки-туки возьми!
- Да ну?! - Гришка присел, может быть, от удивления, может быть, для
того, чтобы лучше прыгнуть к винтовке.
- Ты что, сдурел?
- Дай ему, дай! Свой человек.
Гришка ухватил винтовку, сжал в руках перед собой. Его глаза теперь
пылали серым, но страшно горячим огнем.
- Власов, а где большевики?
- Ну и глупый ты парень, просто непостижимо! Где большевики! да ты ж и
есть большевик, дурья твоя башка. Да довольно тебе болтать, в бой идем!
Гришка только один раз ошеломленно хлопнул глазами и взял винтовку в
правую руку, как и все.
- Гришка! Куда ж ты, сукин сын? Куда?
Гришка оглянулся. Как это он забыл про хозяина?
- Илья Иванович! Да ты ж и есть самый буржуй!
Но Власов в этот момент треснул его между лопатками:
- Долго я тебя буду учить? Баран деревенский! Вперед!
Гришка громко и радостно вздохнул и... пошел вперед.
СЛУЧАЙ В ПОХОДЕ
Несколько лет тому назад, закончив полугодовой план на своем заводе,
коммуна отправилась в поход. В этом году был большой поход, к нему
готовились с самой осени. Поход - дело сложное.
В начале июля четыреста коммунаров маршем прошли к вокзалу, взволновали
город звоном своего могучего оркестра. За последним взводом малышей шумели
три грузовика обоза@1. На грузовиках сложено все наше имущество: провизия,
корзинки с костюмами, чемоданы, даже мелкие вещи, в строю ведь не
полагается нести что-либо в руках. Однако в первом взводе все-таки несут
чемодан. А в чемодане деньги. За зиму каждый коммунар накопил из заработка
несколько десятков рублей чистых сбережений, а некоторые и больше сотни.
Деньги эти еще не были выданы коммунарам, а общее собрание так и решило:
не нужно их сейчас раздавать, а то растратим, а на кавказ приедем без
денег@2. Поэтому деньги находились на моей ответственности. Я сложил их в
чемодан среднего размера, и она насилу-насилу в нем поместились -
пятьдесят пять тысяч рублей, и все пятерками и тройками. С большим трудом
закрыл я крышку чемодана, а потом посмотрел на него с грустью:
- Что же это выходит: я должен весь поход носить этот чемодан?
Председатель совета шестнадцатилетний Шурка Неварий попробовал чемодан
на вес и завертел головой:
- Действительно: тут пуда полтора. А как же быть?
И другие ребята задумались. Кто-то сказал:
- Пятьдесят пять
...Закладка в соц.сетях
