Жанр: Драма
Удавшийся рассказ о любви
...толом, зябко передернула
плечами.
Тартасов вяло развел руками:
- Осень.
Лариса Игоревна (деловая женщина, хозяйка!) склонилась к бумагам. Цифры
зачеркивала, цифры вписывала.
Но вот подняла глаза.
- Я так и не почитала тебе... Из твоей последней повести. Хочешь? Страницы,
которые люблю.
- Нет.
Нет так нет. Она опять придвинула поближе бумаги.
- Бюджет изучаешь? Расход-приход. Все сама?
- Сама.
Лариса Игоревна на миг прислушалась: в комнатах тихо, девочки у нее славные,
одеты-обуты, все хорошо, все налажено... и все-таки сама! Считать-пересчитывать!
(И смету года пересмотреть.) Экономика должна быть экономной и в ее скромном
деле.
- Как насчет чая? - спросила.
- Чай да чай. Сколько можно! - ворчнул.
Смета сметой, а от мысли, что Тартасов не исчез, никуда не делся (вот он,
сидит), Лариса Игоревна услышала, как вдруг поджалось ее живучее сердце.
Стиснулось... и теперь сладко расслаблялось. Вот ведь любящий инструмент! (Как
долго работает и верно служит.) Не рассказать ли Тартасову как бы о некоей
другой женщине... О неменяющейся природе женского сердца - вдруг его вдохновит?
И о когдатошнем жертвенном приходе к Вьюжину. Хотя бы намеком.
В волнении и в легком испуге (нет, нет! мужчине не понять!) она налила себе
боржоми. А в дверь стук.
Лариса Игоревна припала губами к пузырящейся влаге. Волнение не покидало.
Предчувствие?.. (А в дверь снова - стук, стук.) Лариса Игоревна крикнула:
"Войдите!" - В дверь успели стукнуть еще разок-другой. И вошли... Галя.
В белой маечке, плотно обтягивающей грудки и животик, Галя гляделась очень
свежо. Она стройненькая. (Выпила свой кофе, всласть покурила и теперь, видно,
заскучала.)
И заскучавшая пришла сюда:
- Где этот дяденька?.. Который в долг?
Приостановившись в дверях, Галя не посмела войти в кабинет (уважение к Ларисе
Игоревне). Она лишь издали махнула ему тонкой своей ручкой - пошли, артист!
- Писатель. Я писатель, - поправил ее Тартасов.
- Один фиг без денег.
Она зацокала каблуками по паркету прихожей. Шла, не оглядываясь, в свою комнату
- Тартасов, сглотнув ком заждавшейся слюны, кинулся вслед за ней.
Ларисе Игоревне только и остался звук его спешных, боявшихся отстать от Гали
шагов. Ей стало на миг больно. (Но ведь не так больно, как в былые годы, когда
не могла жить без этого человека.) "Надо же! Все еще люблю..." - подумала,
притронувшись к груди, где сердце ощутило укол.
Главное - не огорчиться сразу. А дальше мы умеем. Пересилим...
Она, пытаясь улыбаться, выпила еще боржоми, отличный напиток! (Надо заказать
ящик.)
А в дверь опять стучали.
- Здравствуйте.
Мужчина. Хорошо одет. Лысина. И взгляд очень, очень знаком... Силы небесные!
Зачем он здесь?
Лариса Игоревна не столько смутилась, сколько удивилась его здесь появлению: он
же из тех. Он из властных и важных!.. Обычно веселятся в дорогих банях. В
закрытых богатых пансионатах... Именно там их ублажают голыми девочками - с
двумя-тремя сразу. Лепят компромат... а что ему здесь? в ее тихом заурядном
заведении?
Вьюжин, холеный и великолепно одетый (он, он! вот только как гладко полысел!),
улыбался. Мягко сбавив голос, повторял:
- Здравствуй. Здравствуй, Лариса!
Он стал рассказывать, как еле отыскал ее, как звонил и как ее девочки
(скрытницы!) обо всем умалчивали. Какая таинственность! И какая вышколенность!..
А все же он вызнал у них адресок и теперь рад, рад, рад ее видеть - здравствуй
же! здравствуй!
Лариса Игоревна глянула, скользнув скорым глазом в окно, где стояла его машина.
Солидная машина, но без шика (маскируется)... И без шофера - сам приехал, один.
- Один, один! - засмеялся Вьюжин, перехватив ее взгляд.
Лариса Игоревна, не зная, как себя вести в столь новой ситуации со старым
знакомцем и былым коллегой, сделалась строга. И прямолинейна. Эта манера ее
всегда выручала. Она рада. Она рада его видеть. Но здесь у нее сама обычность.
Девочки просты. Скромны. Никаких выкрутасов и ляпов. Здесь всё , как дома. Рада
принять... Рада вас видеть...
- Тебя. Скажи - тебя... Лариса! как не совестно!
- Рада тебя видеть.
И продолжала - она слышала, конечно, о головокружительном его продвижении. Знает
и о его месте в нынешних верхах, но... но девочки у нее скромны, обычны. Зачем
они ему? (Столь крутое начальство пусть развлекается где-то у себя.)
- Какие девочки! Я тебя искал. Тебя, Лариса...
В это она уж совсем не могла поверить. Глупости.
- Напрасно не веришь! Я помнил. Да, забывал... Да, время... Но все равно помнил
о той нашей встрече. Представь... Я вдруг узнал, где ты, - и словно бы вспыхнул.
Импульс чувственный, мгновенный, минутный. Но такой силы!..
Она не знала, что и подумать. (Он хотел ее.)
Вьюжин, чувствуя себя чуть свободнее, снял свой замечательный светлый плащ. А из
бумажной сумки извлек пузатую бутылку. Шампанское... С разрекламированной
красной полосой, перечеркивающей этикетку по диагонали.
- По старой памяти, Лариса. Побудем вместе... Позволишь, а?
Она выбирала: возмутиться громко? или с легкой издевкой? Осадить здесь мужчину
(она умела) - проще всего насмешкой.
Но Вьюжин сказал, словно бы держал наготове:
- Между прочим, на ТВ сейчас кадровая смена. Чистка. Изгоняют стариков - в том
числе гонят и Тартасова.
Вот тут только Лариса Игоревна заалела. Ей напомнили... На миг смутилась. Но
сказала четко и строго:
- Я к Тартасову давно остыла.
- Понимаю. Но все-таки... По старой-то памяти ты ведь не захочешь, чтобы его
выгнали?
Она пожала плечами - мол, не знаю. Как тут знать!.. Тянула минуту. Нарочито
подзадержалась с ответом.
И все же она произнесла:
- Не захочу.
- Вот то-то. Это ведь важно... Знаешь, это важно всем нам. Именно всем нам,
мало-помалу стареющим, важно поддерживать друг друга. Хотя бы на расстоянии...
И Вьюжин опять просительно сказал:
- По старой памяти, а?
Кивнув, Лариса Игоревна сделала первый шаг. Взяла телевизионного барона под
руку. Вывела из кабинета... Она постарается. Она барону придумает... послаще!
Улыбаясь, владея собой и однако же с некоторой паникой погружаясь в нечаянную
ситуацию (Тартасов и Вьюжин не должны столкнуться), Лариса Игоревна вела Вьюжина
под руку. Уводила.
- Сюда. - С нелегким сердцем она вела мужчину в резервную комнату. Но здесь уже
проще. Ни девочки и никто другой не войдет сюда без ее вызова. Лариса Игоревна
здесь отдыхала.
В руке, не забыл захватить, он нес шампанское. С диагональной полосой... Бережно
поставил бутылку на столик.
- Чудная комната. Здесь мило. Здесь тихо, - шептал Вьюжин, уже настраиваясь на
ласку.
Да, тихо.
Она отвела его руку.
- Я приведу тебе замечательную девочку. Лялю.
- Нет.
- Тебе понравится.
- Нет и нет! - Вьюжин решительно (но шепотом) ей объяснил, что он стареющий
мужчина и что не все так просто. У него уже проблемы - какие? - а такие, к
примеру, что он не может с незнакомыми. Уже не может. Не может и не хочет.
Никаких девочек. Только с теми, с кем раньше. Он хмыкнул: только по старой
памяти...
И подрагивающими руками Вьюжин, импозантный, солидный и лысоголовый (а когда-то
был худощав, легок! а как остроумен!), стал бережно снимать с Ларисы Игоревны ее
бежевую кофточку. Нервничаю, сказал он. Очень нервничаю. Тогда Лариса Игоревна
села на постель. Обычно здесь отдыхала. Постель чиста, опрятна. Не нервничай,
разденусь сама...
А он все спешил, говорил: проблема стареющего Вьюжина была не только в цепкой
(неотпускающей) памяти прошлого... Не только в необходимо повторяющейся любви
знакомых ему прежде дам, но и в том, что с каждым годом (с возрастом) ему даже
со знакомыми удавалось все меньше и меньше. В последнее время удавался лишь
пресловутый "президентский" секс, да и то вариант... оральное счастье...
Доставлямое женщине - да, блажь, ты права! блажь, причуда, выворот, но иначе все
напрасно и без удовольствия. Все впустую...
- Да как же так! Да ведь нехорошо... - Лариса Игоревна посмотрела ему в глаза.
Она и рассердилась на него, и огорчилась (за него). Женщина старого закала с
неохотой понимала эти нынешние вариации постельной новизны. Ляп. Дурацкие затеи!
(Дурацкие затеи никогда не кающихся мужчин.) Однако сдержалась. Мысль о
жертвенности уже душила ее. А Вьюжин торопился ей объяснить - пойми, это по
всему миру, Лариса, это беда. Прошу тебя, пойми! Все высокие начальники,
министры, все большие шишки этим болеют, наша беда... кабинетная беда... нам
сочувствовать надо! - Шампанское шипело. Вьюжин глотком выпил свои полстакана.
"Посочувствуй мне. Посочувствуй... Я жалкий!.. Долго тебя искал. Я заслужил..."
- бормотал, спешил он, снимая с себя замечательный костюм-тройку. И вдруг
запутался в развязывании галстука.
Ей стало проще, когда стало понятнее. Жизнь его достала. "Жалкий?.." -
вопросительно подумала она, ожидая и прикрывая руками похолодевшие груди.
За стеной Тартасов тоже пытался выразить Гале свое сложное чувство:
-...По-особенному чувствуешь женщину, если в долг. Вот, скажем, я... Я уже поновому
ощущаю твою грудь... твою талию, попку... Совсем иное ощущение. Давай же.
Давай еще раз... У-ух!.. У-ух... Метко?
- Ого-о.
- У-ух.
- Ого.
- У-ух.
- Ого
- У-ух... Стараюсь понять: почему... у-ух... так приятно это делать в долг?
Особенно по второму разу... У-ух... Почему? Что-то вроде бытия в кредит, а?.. Уух...
Что ты об этом думаешь?
- Думаю, ты просто жмот, дядя, - сказала Галя.
Но отличие было: в этот раз Лариса Игоревна не чувствовала с Вьюжиным своей
униженности. (А нет униженности - нет жертвы?) Напротив, не она, а мужчина был
словно бы заранее виновен. Нежничал... И так мягки, бережны его пальцы,
подушечки пальцев, трогающие ее бедра и живот. Ей даже определенно подумалось,
что да, да, виновен и унижен, - виновен и унижен своей обнажившейся слабинкой
(скрываемым от глаз начальническим страданием). И сам знает, что унижен, - иначе
чего бы он так бился, трепетал, как мотылек у лампы, хлопоча меж ее колен.
Доносились его бормотания, лепет - отдельные восклицания:
- Это чудо. Чудо! Я опять... Я... ощущаю жизнь снова. Прекрасно... Я...
Его слова рвались, пресекались одно другим, а лицо все склонялось к ее лону,
погружалось с не вполне понятными ей там прикосновениями. Означавшими начало
некоей замедленной ласки.
Если опустить глаза, Лариса Игоревна сразу же натыкалась взглядом на его
огромную лысую голову. По виду могло казаться, что там ее раздувшийся живот. Ее
собственный огромный живот той поры, когда Лариса Игоревна была беременна
дочкой... Живот был тогда точь-в-точь. Бел! блестящ!.. И точно так же слегка
подвижен, ощутим. И нет-нет чувственно подрагивал, как подрагивала эта виноватая
лысая башка.
- Но-но! - прикрикнула она, когда там возникло легкое (и явно случайное) болевое
прикосновение. Отчего сам же мужчина забеспокоился еще виноватее:
- Извини... Извини... Лара.
Чтобы произнести эти слышные слова, он должен был хоть на миг оторваться. И еще
сколько-то медлил... Мол, глянь, глянь, как я покорен и послушен. Она глянула. И
взгляд тотчас вновь наткнулся на купол лысины. На робко поднятые счастливые
глаза мужчины. Мелькнуло розоватое подрагивающее острие языка. Рот открыт...
Мужчина усиленно дышал...
Она в силах ему позволить - и не позволить! Надо же как! Ее восхитило это... Всю
жизнь она, скромная цензорша, была, как оказалось, великим цензором, вольная в
своем решении дать или не дать. Дать или не дать жизнь...
Лоно праматери?.. Миллионы людей (в будущем) напрямую зависели от ее скромной
прожитой жизни. Через ее дочь, ее крохотную внучку и дальше, дальше! С ума
сойти!.. Грандиозная материнская мысль, скорее всего, не была собственной мыслью
Ларисы Игоревны. Этой мыслью жил (и невольно ее телепатировал) упивающийся ею
Вьюжин. Счастливый. Едва не задыхавшийся в эту минуту... Торопившийся...
Обрамлявшие его лысину заушные волосы виделись сверху как подрагивающие шмелиные
крылышки. (Как пьющий нектар шмель.) Оторвался... Но только на миг... Устремил
глаза к глазам Ларисы Игоревны, а может быть, еще выше, к торжественному белому
потолку, - а может быть, к заоконному небу - вскрикивая в восторге:
- Вы, женщины, - счастливые! Лариса! У каждой есть это чудо... это узкое...
чудо, чудо!
Приник, ловя свое наслаждение, а Лариса Игоревна, опустив руки, гладила
снисходительными движениями огромную лысину. (Уже успокоилась. Уже просто.) Она
щекотала слегка ей (голове) за ушами. Мягко поощряла... Живи. Пей. (Как у
родника.) Упивайся. Будь счастлив.
Ощутив посыл нежности, Вьюжин вновь на миг оторвался. Вскинул шар головы. И
вновь, прерывающимся голосом:
- Ты же знаешь... Человек, умирая... втискивается в тоннель. Узкие ворота. Узкие
врата! Там - второе чудо. Вторая главная тайна наших жизней...
Он перевел дыхание:
- Мы уходим (из жизни) и мы входим (в жизнь) через узкое место... Это и есть
самые-рассамые философские глубины. Все остальное нигиль. Пыль. Чешуя... В жизни
лишь два чуда - и одно из них, первое - передо мной!.. Лариса! Я...
Устав вникать в сумбур слов, она обеими руками мягко прихватила лысую голову и
прижала к себе, утопив говорливые губы - помолчи, дружок! хватит!
- Философское осмысле... - вскрикнул он.
Но она легонько прихлопнула по поднявшейся вдруг лысине. На место. Пей.
Упивайся...
Лежа в постели, уставившись глазами в белый потолок, она вспомнила себя молодую.
Трепетную! (Старавшуюся отыскать ответную любовь в суетных, бегающих глазах
мужчины. Как давно!..) Но теперь все они были здесь. Молодые... Матерые...
Старики и юнцы. Знаменитые и никакие. Рыжие и брюнеты. Тысячи и тысячи мужчин
(опять эта мысль... или другая?) - миллионы, столпившиеся у ее лона, как у
входа. С просьбой впустить... Она сейчас любила их всех, потому что любила
Тартасова, в этом и был ее рассказ о ее любви.
Вьюжин поднял голову. Какой, однако, телепат! Взволнован... Губы влажные,
шлепают - чего ему?
- Знаешь... Послушай. Тартасова (если сейчас ему не помочь), и правда, хотят
лишить места, прогнать. Кого-нибудь уже и взамен наметили.
Она молча и жестко (сверху вниз) посмотрела: вот и помоги.
Он понял:
- Помогу, Лариса. Клянусь... А то ведь замену найдут быстро. Возьмут Витю
Ерофеева. И неглуп. И тоже готов повторять, что литература умирает...
- Зачем это повторять?
- Как зачем?.. Сферы влияния. Телевидению выгодно, чтоб люди не читали. Меньше
читают - значит, больше смотрят. Створаживаем словесность.
Мужские руки невольно (вспомнил о кабинетных делах) стали на миг озабоченнее и
жестче, стискивая ей бедра. Но тотчас вновь расслабились - вновь нежные,
оглаживающие.
- Чудо... Какое это чудо! Нет, ты, женщина, не в силах понять! - вскрикнул
Вьюжин и вновь припал. - М-м! М-м! - глухо мычал он где-то там, в глубинах.
Как бы совсем туда не ушел бедняга. Большой человек! - опасливо (и с улыбкой)
подумала Лариса Игоревна.
И сглотнула нетяжелый, счастливый комок в горле. Мужчина тем временем тоже
преуспел... Старался. Она испытала легкий, невзрачный оргазм. Сухонько там
стиснулось, скрипнуло; бесцветная, а все же удача. Сумел.
Он, видно, устал. Передышка. Можно поговорить? - приподнял на миг лысину:
- А что Тартасов - спишь с ним иногда?
- Нет. Давно уже нет. (Увы, правда...) Но это неважно. Ты все равно придержи ему
место. Чтоб не выгнали. Чтоб не оставили без зарплаты. Зачем ему голодные годы?
Вьюжин закивал: конечно, конечно!.. А его глаза хотели еще и еще. Ну, прямо
мольба!.. Она косвенно ощутила этот странный, притягивающий мужчину страх перед
тайной лона. Перед этим таинством в простеньком библейском камуфляже - в
податливом изгибе женских бедер.
Вьюжин, как все начальствующие, скорее всего, не знал и не знает про возможность
ввинчиваться, втискиваться в узкое место. (И менять наше смутное время на чтонибудь
еще.) И хорошо, что не знает, подумала Лариса Игоревна.
В столь высоком и трепетном восторге (и в философском раже) он бы, пожалуй,
принял сейчас легкомысленное решение уйти. Погрузиться в найденное им чудо...
Сменить время - на безвременье. И ушел бы. Туда, где все неродившиеся. Где так и
не появившиеся на свет... Где сама бесконечность нежизни. И где все дальнейшее -
молчание.
Закладка в соц.сетях
