Жанр: Драма
Удавшийся рассказ о любви
...азобрать! обрывками! - Поглубже... Спуститься, мол, в прошлое им обоим...
Зачем?.. А чтобы по времени отсюда подальше. Чем оба они окажутся помоложе, тем
лучше! "Поглубже! Лариса! Слышишь меня - поглубже!" - вопил он, мол, там им
будет слаще, там и деревья зеленее! и солнце желтее!.. Вечная мужская жадность,
что сродни вечной же их неуверенности.
Тартасов впереди... Еще и дернулся, поймав поток воздуха. Она потянулась руками
- а он уже опережал, уже не достать. Поздно... Опять будут врозь, что за
человек!
- Сережа! - запоздало крикнула она на самом выходе из узкого места.
Одна в полете, вдруг огорчившись (зачем ей прошлое без него?), она попыталась
развернуться и резко приземлилась (привременилась). Оказалась - недалеко.
Почти... почти сразу же за узким местом.
Был тот прожитый день, когда Лариса с утра уже обошла (оббегала) две редакции и
три библиотеки: все впустую... День за днем поиски. Ни даже мучеником строчек
(читчиком ночным), ни бегать клерком - ничего. Ноги устали... Нет мест,
уважаемая! Ищи где хочешь.
А место вдруг нашлось. Да, у метро. Все тот же бортик - невысокий забор из
гнутой трубы. Присесть и горько думать! (И курить.) Таких сидело на бортике
человек десять-пятнадцать. Чего-то в жизни не угадавшие (не нашедшие). Не
знающие, куда теперь идти дальше. Тоже люди... В растрепе чувств. Упершиеся
глазами (бессмысленно, но твердо) - в траву, в асфальт, в носок туфли...
Сейчас она тоже выкурит, сейчас затянется горестно-сладким дымком. Но... Лариса
отбросила сигарету. Встала. Села вновь... Вот так нежданно (вдруг) приходит к
нам извне волевое решенье. Да. Да. Она уже не курит. Точка. Не курит!.. Вынув из
сумочки, выбросила всю пачку.
Волевое усилие (над собой). Словно бы Лариса сама себе помогла - сама себе
велела. Волна торжества... И возникшая (сопровождающая) странная боль: сдавило
плечи, грудь, бедра - ее стиснуло. Как будто на нее, на Ларису, надевали сейчас
что-то узкое. Как будто робу. Жесткую и, кажется, пластмассовую - не робу, а
трубу. И не на нее надевали, а наоборот (относительность наших ощущений) - она
сама, своей и не своей волей, протискивалась в довольно узкий и тесный ход.
Понятно: она же находилась как раз за узким местом. В шаге. И теперь, по ходу
времени, она его (узкое место) проживала снова. По ходу жизни... Пульс
участился, Лариса приоткрыла губы, дыша открытым ртом. Протискивалась в новое
время.
Это после узкое место будет ею проскакиваться со свистом, с ускорением. Это
после - как по тоннелю. Это после можно будет пронестись через десятилетия
назад-вперед с ветерком. И с пощелкиваньем в ушах от внезапной смены давления...
А пока что тяжело. Пока что со скрипом... С болью... С обдираньем бедер. С
тошнотой.
Подумала (успела подумать) - не я одна, весь люд, все мы, весь город.
Протискиваем души. А заодно (необходимость) протискиваем и тела. С трудом
дыша... Едва сдерживая тошноту... Как медленен ход времени, когда ты с ним
совпал!
Но вот ее бедра, сдавленные, как обручем, отпустило. Лариса Игоревна задышала
ровнее. Уже поднялась с бортика, на котором присела. Уже шагнула... первый шаг в
новом времени. К входу в метро.
Она - и не она.
Если внешне, то Лариса Игоревна смотрится по-иному; строже; суше. (И не курит.)
Уже другая. А взглядом посвежела, взгляд ее стал проще. Добрее... А как там наше
чувство, как любовь?.. Да, любит.
Лариса Игоревна продолжала любить. Узкий тоннель протащил ее в новое время
вместе с ее длящимся чувством. Дал ей протиснуться. Но чувство тоже поскребли
скребком. Кой-что содрав. (Позолоту.) Чувство стало зорким, чувство научилось
видеть: да, любила... этого исписавшегося Сергея Ильича Тартасова, нелепого и
безденежного. Любила хвастливого, фанфаронистого, чуть что распускавшего перья
мужчину, с красивой головой и с приятно рокочущим баритоном.
Зато теперь ее любовь к Тартасову держалась несколько поодаль. Чувство словно бы
потеснили - в шкафчике памяти.
Здесь же, у выхода-входа в метро, Лариса Игоревна услышала робкий, ломкий
девичий голосок:
- Мужчина! Не хотите познакомиться - я Ляля. Меня зовут Ляля...
Обернувшись, Лариса Игоревна впервые (впервые в своей совковой жизни) увидела
такую девчушку. Молоденькую, курносую. Со светлым лицом. Топчущуюся у метро на
асфальте и смешно предлагающую себя проходившим мимо Иван Иванычам и Петрам
Петровичам. Голодная, зябкая, чулки в дырках...
Тартасов же (невезучий), пронесшийся в свое прошлое поглубже, угодил к зубному
хирургу. Сидел, подвигаясь со стула на стул. Смирившийся с предстоящей мукой,
как это бывает у крупных мужчин в такие минуты. Сидячая очередь...
Подавленный, он уже был не в состоянии осознать, что за день и час ему здесь
выпали (а ведь случайно! ведь мог переиграть!). Он только подвигался, как
загипнотизированный, к той двери. Со стула на стул - все ближе и ближе. И ведь
вошел в кабинет! И так тяжко драли ему зуб два здоровенных мужика. Тот самый
(памятный до сих пор) шестой жевательный. Крошили, дробили, наконец, ликуя,
вытащили - несколькими страшными обломками, ну, молодцы!.. победители!..
Тартасов вышел из кабинета, сел, его трясло.
Он помалу сплевывал, склонившись над урной, почти доверху забитой кровавыми
сгустками зажеванной ваты. А рядом с урной - щель в линолеуме на полу. Прямо у
ног. Отверстие поманило его прохладой и темнотой. Только тут догадался. Вот оно!
(Почему не получасом раньше, когда сидел в очереди?) Тартасов напрягся и...
ввинчиваясь в темь узкой щели, вырвался из неласковых прошлых дней.
В отдаленной комнате тихо. (Здесь девочкам можно расслабиться. Покурить.) Голос
Ларисы Игоревны... Да, с просьбой. Да, она к ним с просьбой. Минуту внимания.
- Девочки... Кто писателю даст в долг? Вы же знаете, иногда на ТВ выступает.
Хороший человек.
После секундной паузы девичий голосок спросил:
- Денег?
- Нет. Не денег.
И тотчас послышалось хихиканье. А затем кто-то из них (Галя? Ляля? Вот не
ожидал!) дважды с ехидцей переспросила - мол, что это за писатель?! Почему это
писателю - в долг? В наши-то дни разве бедность не порок?
Тартасов толкнул дверь и вошел. Он был возмущен. Он ждал честного снисхожденья.
А они!.. Неужели она, дрянь молоденькая, к нему ничего не чувствует? Хотя бы
человеческого, хотя бы просто дружеского?
- Ляля...
Его красивый баритон задрожал.
- Ляля, - голос еще гуще, интимней. (Какая терпкая горловая дрожь.)
Но девица молчала.
Тартасов обиженно чертыхнулся - уйду сейчас совсем!
Он повернулся. Он медленно-медленно уходил. Эти нынешние страстотерпки
насмешливо смотрели ему вслед. Пиявицы. Он ждал оклика Ляли - ничуть не бывало!
Ни она, ни Галя не дрогнули. И Рая, стоя с ними рядом, помалкивала. Эти
помешавшиеся на деньгах... эти маньячки смотрели ему вслед! Отчасти даже весело.
Покуривали!..
Тартасов хлопнул-таки дверью. Ушел.
Но недалеко. На улице его охватили сомнения. Почти сразу же. И как раз у
телефонной будки... Выискав в кармане жетон, Тартасов уже спешил, уже звонил
старинному своему приятелю. Тоже литератору.
Саша Савин, когда-то друг юности, взял наконец раскалившуюся трубку. Стареющий
романтик (того же амбициозного поколения), Саша сказал Тартасову несколько
устало:
- Я слушаю.
Тартасов попросил денег.
Да, да, ему очень-очень нужны! взаймы! ему сейчас же необходимы деньги!.. Зная
Сашу Савина, он не мог по-дружески не попудрить ему мозги. С ходу пообещал.
Несколькими днями позже... да, да, чуть позже он, Тартасов, организует Саше
выход на ТВ, пригласив на свой престижный "Чай". А что?.. Они посидят, поболтают
об искусстве, ничего особенного... Немного ностальгии... Пусть только старый
друг поможет Тартасову сейчас с деньгами.
Саша извинился.
- Извини, - сказал. - Я, Сережа, не вполне тебя понимаю. Я современный человек.
Ничего не могу с собой поделать. И поэтому сначала твою конфету, а деньги -
позже.
Тартасов нажал чуть сильнее - деньги, Саша, нужны сейчас. Немедля.
Саша немного помолчал, поразмышлял:
- Извини, старина. Я современный человек. Деньги - позже.
Чертыхнувшись, Тартасов бросил трубку, жаль было жетон.
Сказать честно, оба темнили. Тартасов, разумеется, не мог, не имел возможности
пригласить кого бы то ни было на "Чай" в обход высокого начальства. Начальники
сами любили посмаковать звучные имена, выбирая, кому из них к чаю конфету дать и
кому нет. Сами и решали.
Но и Саша для Тартасова ничего посеребрить не мог. Бедствовавший, Саша попросту
хорохорился; у него не было денег. Совсем не было.
- ... Где ты есть? где это ты пропадаешь?!. Ты что - не доверяешь своим
девочкам?.. С ума сошла! Или ты теперь подглядываешь? Шлифуешь их таланты?
- Я работаю, милый.
Тартасов продолжал возмущаться - мыслимо ли! Так надолго пропасть в трех
комнатах! ну да, да, у нее соединенные трехкомнатные квартиры, но все равно
шесть комнатушек и две кухни - это еще не лабиринт!
Поворчав еще немного (для разгона), Тартасов стал выпрашивать в долг хотя бы
Раечку.
- Боже мой. Что за жалкий цветочек! Какие у нее нищенские коленки...
- Она изящна.
- Ее коленки хочется прикрыть. Зачем ты ей позволяешь мини-юбку?
Лариса Игоревна вздохнула:
- Поговори с ней сам, милый.
- Что я!.. Ты поговори. Воздействуй на нее. Скажи, что я с телевидения. Ты
умеешь на них влиять. Ты для них все - и честь, и совесть! и мать родная!..
- Не преувеличивай.
- Деньги, деньги! Одни только деньги!.. - распалялся Тартасов.
Его возмущала сама капитальность перемен в психике человека: он всю жизнь
выпрашивал, а теперь ему велят выторговывать. Какое падение!.. Но ведь все
вскользь. Все - для богатеньких. Для этих жирных. Не зря же русская литература
их так больно била. За что-то же их драли, секли Гоголь и Достоевский, святые
времена!
Лариса Игоревна на миг погрустнела:
- А я вспоминаю твою последнюю повесть. Ты умел сказать о женщине... В поезде...
В вагоне поезда... Она... где ты пишешь о ее подрагивающей улыбке. Прекрасные
горестные строки.
- Ты, помнится, эти строки не очень-то жаловала.
- Я их любила.
- Любила?
- Да... Но я была служакой - я была глупой, милый. Я была совсем глупой.
Выдвинув ящик стола, Лариса Игоревна взяла давнюю книгу Тартасова - старенький
зачитанный экземпляр. Из книги выглядывали три беленькие закладки. Тартасов
спросил... Эти странички, что с закладками... Странички, небось, знает уже
назубок? Нет, возразила Лариса Игоревна, эти места в его повести она как раз
забывает. Все остальное - да, наизусть...
- Гм-м, - произнес Тартасов.
Он заметил, как, поддавшись памяти, Лариса Игоревна уже моргнула мелкой слезой.
И вновь посматривает на стену - на обои с точечками, словно бы нацеливаясь.
Женщина... Неутомима... Опять, что ли, хочет в прошлое? Гм-м.
С обоями в ее комнатках и в кабинете (он следил глазом), с обоями все в порядке.
Обои ничуть не давили; не тяготили. Веселенькие, но не сказать - игривые
(цензура), они радовали взгляд.
- А-а! О-о! - послышалось вдруг... Возбужденные голоса... Опять где-то в
комнатах. Уже вопили!
Лариса Игоревна, вся начеку, работа, тотчас на крики поспешила.
Тартасов не пошел даже глянуть. Скучно. Неинтересно ему. Одно и то же!.. Он
попивал боржоми и листал свою старую книгу. (Хорош текст, ей-ей хорош!) А за
стеной все взывал и взывал молящий голосок, похоже, Галин: "Лариса Игоревна!
Лариса Игоревна, помогите!"... Шум... Склочная разборка. Мужские пьяно-хриплые
вскрики. Недовольные! (Это когда их выставляют за дверь.)
Лишь минут через десять-пятнадцать Лариса Игоревна вернулась к Тартасову.
Запыхавшаяся, бледная... Но победившая: да, да, навела порядок. Шумели? -
Прости, прости, милый! Конфликт случился в нашей шведской комнате. А там от
голосов всегда гулко.
- В шведской?
- Так мы ее теперь называем. В этой комнате у нас (Лариса Игоревна объясняла) -
шведская стенка. То бишь спортивная лестница...
Там девочки приучаются к тренингу. Держать спину прямо. Крепить мышцы живота...
Важно! Столь необходимая молодым женщинам гибкость. Да и сама Лариса, чтобы
старость задержать, бодрит свое тело поутру гимнастикой. По часу и более...
Чистая светлая комната! И представь, два клиента, два, извини, подмосковных
мудака, взяли себе комнаты рядом. И тотчас сговорились. (Или заранее были в
сговоре.) Объединились. Да, да, в этой чудной, но немного гулкой комнате они
сошлись вместе. Пытались (представь себе!) устроить некий свой секс. Свою
малаховскую групповуху, бессмысленную и беспощадную. На шведской стенке.
Вчетвером. Заставляли девочек взбираться к потолку и голыми, выкручиваясь,
висеть. И там к ним пристраивались.
- Акробаты? - поинтересовался Тартасов.
Лариса Игоревна вспылила, акробаты, скалолазы! - шутки шутишь, а Рая не выносит
высоты... Ну как? как можно там вчетвером? Выдумка этих кретинов называлась,
представь себе, "сбор бананов" - и конечно, под самым потолком Рая не вынесла,
голова закружилась. Хотела вниз, не пускают... Галя, висевшая с ней рядом,
сказала, что Рая вся в слезах, дрожала руками-ногами, какой там банан! Даже
пукала от страха. Галя (ты же слышал) стала кричать, звать!.. Я примчалась, я
еле-еле Раю сняла. У меня у самой руки тряслись. Ну, прямо снятие с креста!
Пальцы я разнимала ей силой, так, бедная, вцепилась в перекладины. Одеревенела.
А эти морды, пьянь, ее хвалили - мол, наконец-то влезла высоко!
Хорошо, девочки в других комнатах не были заняты. Помогли. Вытолкали
малаховских... Пьяндыги улицей, представь, орали песню. А мент стоит на углу,
улыбается, ему весело...
Рассказ был напряженный; устала. Тартасов посочувствовал, деньжата Ларисе
достаются нелегко.
Налил ей боржоми.
- Дай отдышаться, - сказала.
А Тартасов придвинул к ней ближе коробку с шоколадками - возьми! вкусные!
Сладость, говорят врачи, снимает с сердца груз.
Галя!.. Вошла, постучав. На минуту... Негромким, почти в шепот, голосом сказала,
что хочет спросить у Ларисы Игоревны кой-какого совета. Дело личное... И
покосилась в сторону Тартасова.
- Ладно, - сказал он, вставая. - Пойду проверю Лялю.
И попросил Ларису, уходя:
- Сделай хотя бы чаю. Покрепче.
Никакого личного дела у Гали не оказалось: просто был сегодня необычный
телефонный звонок. Час назад. Когда Лариса Игоревна отсутствовала... Не знакомый
Гале мужской голос... Но, судя по выговору, человек интеллигентный. Да, он себя
назвал.
Лариса Игоревна спросила - кто? - и едва не ахнула, услышав фамилию звонившего:
Вьюжин. Что ему было надо?.. Ничего. Просто интересовался. Спрашивал, как живет
Лариса Игоревна?.. Спрашивал, наладилась ли вполне у нее жизнь? Как у нее с
работой - постоянная ли?.. Хотел очень с вами поговорить. Но вас, Лариса
Игоревна, как раз не было...
- Дважды звонил, - сказала Галя уходя.
Оставшись одна, Лариса Игоревна почувствовала, что краснеет: боже мой! Этот
Вьюжин думает, что она все еще без постоянного места... Вспомнил! и возможно,
подыскалась наконец редакторская работа. Нужен свой кадр на телевидении. Или в
газете... Большой человек Вьюжин. Интеллигент. Не забыл!
Но волнение в душе (и краска на лице) оставались недолго: Лариса Игоревна уже не
хотела возвращаться в тот их мир. Она ушла оттуда. Она не хотела, чтоб ей даже
напоминали.
Встала у окна. Распрямила спину, свои рабочие плечи. Ее труд несладок и
неизящен, но по-своему честен. Да, честен. Она, если что, так господину Вьюжину
и ответит. Не станет она оправдываться трудностями жизни, не станет вилять... И
не хочет она. Слишком узкое место. Не хочет возвращаться в их подлый, подлый,
подлый! (она с болью повторяла, с болью и стыдом за прошлое) - в тот подлый мир
абзацев и строчек, где любовь... где достоинство... совесть... доброта... - все,
все, все готово при случае провалиться в этот узкий зазор, в щель меж двумя
соседними словами.
Тартасов вернулся. Сколько можно глотать боржоми! Уже сжег кишки... Нет ее...
Куда она опять провалилась? Вот они, нынешние деловые! - возмущался Тартасов,
ища Ларису Игоревну и топчась на пятачке прихожей.
Комнаты... Двери которых плотно прикрыты.
- Это ляп! ляп! - донесся из-за двери слева недовольный девичий голос.
И мужской басок: - Ну так что?
- Ляп, я сказала.
- А за ляп что - отдельно платить?
Она захныкала:
- Сейчас девчонок позову! Ларису Игоревну позову!
Мужской голос (ворчливо; и стараясь быть потише):
- Ну ладно, ладно! напугалась, бедная!
- Ляля, - позвал Тарасов.
Но просящий в долг казался для девочек смешным. "Дядя" надоедлив. А если его
поставить на четвереньки и заставить два раза сказать: "Ме-э-э..." - козел!.. На
его зов они едва повернули свои изящные головки.
И рассердились:
- Вы же видите, что мы отдыхаем! Мы только расслабились... Совесть у вас есть?
Ляля, Галя и рыженькая Алла в этой отдаленной комнате пили кофе, покуривали. У
них отдых. А что главное в отдыхе? - подымить сигареткой "Мальборо" и
посмеяться! И чтоб успеть обменяться новостями. И чтоб всласть. Не умолкая.
- ... в четвертую комнату. Мне там сегодня магнитофончик очень кстати будет.
Гена музыку любит. Ко мне Гена придет.
- Привет, а ко мне Гарик! Тоже музыку уважает.
- Галка, стоп, стоп - не наезжай!.. Не ровняй Гену ни с кем. Гена это Гена. Гена
для меня - прямо как санаторий у моря.
- Еще бы нам шум прибоя! - сострила Ляля, и все трое засмеялись.
Тартасов уже забыл их насмешки. Да хер с ними! Он не помнил зла... Стоя у окна,
он поманил Галю (была к нему лицом). Иди, иди поближе. Хотя бы Галю, иди же
сюда... Иди на полминуты!
Галя подошла, держа в руке дымящуюся сигарету.
Тартасов зашептал.
- Веду передачу на ТВ. Смогу тебя показать. Эпизодически...
- И что вы там делаете?
Тартасов попытался объяснить ей про "Чай с конфетой".
- Не представляю даже! - хмыкнула Галя. - Зачем таких, как вы, на экране
показывать?
Тартасов возмутился:
- Что значит показывать! Глупенькая!.. Это я показываю того или иного человека.
- А дальше?
- Что дальше?
- Покажете меня - и что?
- А показать человека по телевизору - это все равно что дать человеку большие
деньги. Вот я и покрою долг...
Девица сбила с сигареты столбик пепла в фикус, что на подоконнике, и закричала:
- Ляльк! Нас обещают в телике показать - дашь за это?
- Фиг!
Рыженькая Алла игриво спросила:
- Голышом покажут? или в купальниках?
Все трое хихикали, а Тартасов, грозя пальцем, возмущался - никаких голышей и
никаких купальников! Серьезная передача!
В комнату заглянула Лариса Игоревна, позвала:
- Сергей Ильич. Чай...
Девицы тотчас перестали хихикать.
Она увела Тартасова с собой - усадила за стол в своем кабинетике. Чай, и точно,
поспел. Хорошо заварен! Лариса Игоревна подала ему чашку.
И придвинула коробку:
- Ваш шоколад, Сергей Ильич. К чаю... Это правда - он очень вкусен!
Тартасов молчал. На лице горечь... Обида на жизнь, на кончившийся талант. Все
вместе придавило мужчину. Лоб, подглазья... Щеки подернулись проступившей сеткой
мелких морщин.
Прихлебывал чай, а Лариса Игоревна подошла к окну. Но вернулась... Стоя сзади,
пригладила мужчине затылок, шею. Стряхнула перхоть с плеч.
- Ушла жизнь, Сережа, - сказала, сочувствуя.
- Ушла - и ладно! - огрызнулся господин Тартасов. И вдруг он перестал тускнеть,
мрачнеть лицом. Он подыскивал углубление (все равно где). Ага, вот на дверях!
Недавно меняли замок... Ему увиделась волнующая воображение темная трещинка.
Узким ходом она уводила куда-то в задверное пространство.
- Я нашел. Ты как?
- И я нашла.
Воздух задрожал... И с ходу Тартасов, молодея и отключая горечь души, влетел в
узкое место - Лариса Игоревна следом. Прошлое могло опять развести их, однако на
этот раз Лариса Игоревна успела, ухватилась крепко.
- Вместе?! Вместе!.. - вопила она, глотая вихревой боковой ветер.
Рука - к его руке, и (цепко) пальцы к пальцам. Со свистом пронеслись сужающейся
горловиной. Лариса на полкорпуса впереди. Летела... Нет-нет и задевая своды.
Нет-нет и оббивая себе бока в сузившемся пространстве. Но ни на миг не выпуская
мужской руки, уже ощутимо терявшей припухлость (рука молодела).
- Пусти мне руку...
Они лежали вместе (это да)... В ее комнате, на ее кровати и любя друг друга (все
это - да, да, да!), вот только с минутой Ларисе вышло не совсем. Не как
хотелось. Близость была чуть раньше. (Была. Уже...) Уже был отдых.
Зато вместе... На комоде знакомо постукивал будильник. А на столе скучали чашки
с остывшей кофейной гущей.
- Спишь?
Он не ответил.
Любил помолчать после расслабившего их любовного акта. Притих... На всякий
случай Лариса провела по щекам, проверяя свою молодость, нет ли морщин.
Улыбнулась. Да, молодая...
- Спишь? - Она потеребила его за ухо, чтобы молодой Тартасов не уплыл в эту
минуту в мыслях куда-то слишком далеко, как бывает у мужчин после близости.
Чтобы не забывал, кому обязан минутой. Не спи, не спи.
Он не спал. (Не спал и не забыл.) Однако он уже повернул голову туда, где
слышный ее будильник. Сколько там нашего времени?
Лариса хотела сказать что-то ласковое. Хотела заговорить, но не сумела. Что
такое?.. Ах, вот! Оказывается, в тот вечер была их милая мелкая ссора. Лариса
хотела бы Тартасову объяснить... Даже повиниться... Но не умела...
Не могла ничего изменить. Силилась, открывала рот, шлепала губами - ни звука.
(Обязана была жить в той, пусть даже совсем мелкой ссоре.)
Она лежала к нему спиной, и тут Тартасов (случайно?) коснулся губами ее спины,
лопатки. Прикосновение показалось ей не вполне их в ту минуту примиряющим, а все
же нежным. Трепетным!.. Лариса всхлипнула. Она попыталась припомнить, сколько
они были (сколько еще им быть) в той милой ссоре. Неделю? Даже две?.. Силы
небесные!
Тартасов уже тоже понял, что прошлое - не по заказу. Там тоже плюрализм. А
возвращенье - риск и тоже поиск... Да, да, и в прошлом человеку следует свое
искать - рыться в рыхлой куче двумя руками!.. Лежали рядом, слыша тепло друг
друга. Тепло тел исчерпывалось (проживалось) с невыносимой медлительностью.
Лариса повернулась, и совсем близко, перед глазами - ее спина. Ее белая лопатка,
родинки... Белизна тела поражала. Тартасов отключился от мыслей, притронувшись
губами к бугорку ее лопатки.
Губы притронулись; сами собой мягко сомкнулись. И надо же - Лариса не спала и
ответно чуть дрогнула. И всхлипнула. Но, может, показалось.
Он медлил. На лице еще удерживался налет счастья - полуулыбка, с которой он
каждый раз просыпался в ее постели.
Счастье, однако, дотаивало. Зато на стене... Что там?.. Забеспокоившиеся мысли
Тартасова вновь погружались куда-то глубже, еще глубже. (Глубже в прошлое. Ему
захотелось.)
Лариса тоже прикоснулась губами к его спине. (Он слышал, как секунды две-три она
колебалась.) Теперь он лежал к ней спиной. Лопатка его, надо думать, была груба
(или высоко расположена)... И потому ее губы сначала потянулись. Затем губы
прикоснулись к потаенно подрагивающему углублению под лопаткой; самое опасное
место мужчин.
Тартасов кинул взгляд на толстомордый будильник.
Лариса тоже посмотрела. Сейчас она, пожалуй, спросит - как он ищет узкое место?
Лариса не успела заметить, как он исчез. Уже поспешил!..
Она тотчас нашла какой-то ход - и кинулась вслед. Не оглядываясь, пронеслась
узким местом. Как уши заложило!..
Уже в узком месте, уже на скорости, Тартасов дернулся, чтобы развернуться. Чтобы
снова - в прошлое. Как можно подальше в прошлые дни... глубже!.. наудачу...
Однако оказался он совсем недалеко (едва-едва за скверными днями). Оказался
опять же в разбитой телефонной будке... Куда-то он звонил, настаивал - спрашивал
о каком-то поезде - зачем ему это? - и снова со страстью в голосе кричал кому-то
о проклятых деньгах.
Минутой позже он звонил в издательство, пытаясь их убедить, что его повести
хороши и для нынешнего времени. Его повести "на все времена", разве нет?.. Но
эти тупицы только вежливо похмыкивали. Они, видите ли, сильно сомневались...
"Меня забывают! Забывают!" - кричал Тартасов, перетаптываясь в телефонной будке.
Объяснял, постыдно просил... Кричал с осадком в сердце и с чудовищной сухостью
во рту.
На стыке стекла и металла телефонной будки Тартасов случайно углядел трещину (за
ней зазывающая темнота). Едва ее увидев, он сразу же устремился из времени вон!
черт с ним, с поездом, с деньгами, с запойными земляками! с переизданием книг! и
с обновившимися умниками в отделах прозы! вон! - со свистом он пронесся назад,
назад! в обратном направлении! Притормозил и... оказался, увы, опять недалеко.
Те же дни. Те же самые. Мать-их-перемать!
То ли разбега души ему не хватало, то ли само узкое место уже не пускало
Тартасова в его прошлое глубже. Не пустили... Не дали ему то счастливое время,
когда шаг был пружинист и легок... Когда сами собой выстреливались рассказы и за
повестью повесть. Когда молодая жена... Когда волновала кровь только-только
забрезжившая интрига с милой цензоршей...
Закапало.
- И погода гнусная, - ворчнул, выйдя из телефонной будки, Тартасов. Вышагивал
потемневшей мокрой улицей.
Время дрянь - и погода дрянь... кстати бы согреться. Кстати бы выпить. (С
натугой для бюджета.) Тартасов вынул кошелек и снова его спрятал. Разве что
пивка...
Стоило переноситься! - думал он. Какую дырку ни отыщи... Как глубоко (мысленно)
ни ввинтись, уже не вынырнешь в далеких днях молодости. Все только рядом. Все
возле той узкой дыры, свистящей ветром. Время не пускало. Уже не было господину
Тартасову ходу в те дни, когда... Семья, жена, малыш сын и... тексты. Ах,
тексты. (Скорей бы утро - и к бумаге!) Куда все делось?.. О время, погоди! -
просил пророк. А что тут ждать? чего годить?..
Ну что? - еще одна попытка?.. Еще раз попробуем в прошлое?.. Где тут, мать ее,
щель поуже?
Увы и увы. Тартасов в своем прошлом опять оказался в какой-то телефонной будке,
где мерз, звонил и клянчил взаймы денег... бранился!
Гадость.
- Где ты так долго?
- Да так, - ответил Тартасов с еще не наладившимся дыханием от быстрого хода.
- Холодный какой. Мокрый... - Лариса Игоревна, сидя за с
...Закладка в соц.сетях
