Жанр: Драма
Кингсблад, потомок королей
...оскошь, дуся, идеал, и я ценю ее превыше добродетели - во всяком случае, пользы
от нее больше.
Плита действительно оказалась превосходной, и Вестл ликовала:
- С такой плитой и наша жалкая кухонька станет похожа на тот замок, что уготовила нам
судьба.
Он вздохнул:
- Но ты все-таки любишь наш дом?
- Господи, Нийл, да как бы я ни бредила будущими палатами, я просто обожаю наш
домик - наше гнездышко, которого не может у нас отнять даже самое взбалмошное
демократическое правительство. Наступит кризис - пожалуйста, мы опять переселимся сюда и
будем растить лук в ваннах, и все нам будет трын-трава - кстати, ты не знаешь, что это за
трава такая? Ах, да. - Она указала глазами на продавца, который ждал, устало скрестив на
груди руки. - Они тут любят запрашивать, ты попробуй, может, хоть пять долларов
выторгуешь?
В тот же самый день к его столу в банке подсел Аш Дэвис и сказал официальным тоном,
на случай если кто-нибудь услышит:
- Можно вас побеспокоить, мистер Кингсблад?
- Мы здесь одни, Аш.
- Нийл, я опять с просьбой. Скверные новости. В Южной Каролине несколько цветных
ветеранов арестованы за убийство, которого они не могли совершить. Мы с Софи собираем
деньги для приглашения адвокатов. Давайте все, что можете. Но предупреждаю, что, если вы по
недомыслию дадите мне хотя бы один цент, - конечно, мы из вас всю кровь по капле высосем.
Нийл прикинул, сколько он может дать, и выписал чек на немного большую сумму. Он
вдруг затосковал по легкой, иронической, опустошающей душу беседе Аша, Клема, Софи.
- Когда вас всех можно повидать? - спросил он жадно. - Клем теперь не скоро будет в
городе. Но вы приходите как-нибудь к нам пообедать, может быть, я сумею залучить Софи?
Хотите сегодня?
На этот раз он солгал Вестл почти автоматически. Но он с грустью чувствовал, что уже
никогда не сможет делить ее восторгов по поводу дивной газовой плиты. Бедная Вестл -
высокомерная, как знатная дама, доверчивая, как малый ребенок.
Сидя с Дэвисами и Софи за столом, который появился из-под книжной полки и обратил
угол пустой и строгой комнаты в столовую, он растерянно молчал. Они жили в мире, куда
Нашему Мистеру Кингсбладу из Второго Национального не было хода; и чем больше он
твердил себе, что Софи для него - табу, тем соблазнительнее казались ее нежные коричневые
руки, то спокойно сложенные, то двигающиеся уверенно, как у мастера-краснодеревца.
Он без аппетита отправлял в рот куски бифштекса (которому предшествовал отличный
грибной суп) и наконец спросил:
- О чем это вы спорите? Кого вы называете "турком", и почему он мерзавец?
Софи ответила немного устало:
- Это один цветной, некий Вандербильд Литч - ростовщик, единственный в городе
возможный Квислинг из цветных. Но вам это едва ли интересно.
- Почему?
- Какое вам, в сущности, дело до наших забот? Мы живем под вывеской "Только для
цветных", а к вам это не относится, капитан.
"Только не говори! Не говори ей, что ты цветной! Молчи! Не говори ничего! Ты уже
сказал Ашу и Вулкейпам - хватит. Подожди, подожди!"
А сам уже говорил:
- Это относится и ко мне, потому что я узнал совсем недавно, что я тоже отчасти
цветной.
Губы ее раскрылись, тонкие пальцы с зажатой в них сигаретой замерли в воздухе, она
часто задышала, потом удивление сменилось скорбным сочувствием. Медицинская сестра, в
прошлом - девушка из провинциального городка, потянулась к нему с ласковым участием, но
заговорила певичка с Бродвея:
- Ну да?
Он услышал, что его критикуют, доброжелательно, но твердо.
- Нет, вот ловкий чертенок, - умилялась Софи, - прикинулся белым, и хоть бы что, а я
и не догадалась!
- Но я же говорю вам, я сам не знал!
- Он, правда, не знал, - сказал Аш тоном школьного учителя.
- Ах, бросьте! - не унималась Софи. - Да как вы, крошка Нийл, могли не чувствовать
в себе негритянского ритма? Ведь у кого кожа черна, у того душа ясна, в нем кровь кипит и
страсть бурлит, и весь он полон этого самого мумбо-джумбо, которое из Африки!
- Довольно, Софи! - остановил ее Аш.
- В общем, вы меня понимаете. Пусть сейчас я просто дурачилась - Гарлем захотелось
вспомнить, - но, клянусь богом, я просто не понимаю, как можно, нося в себе африканские
гены, воображать, что принадлежишь к грубым, бесчувственным уродам, которые именуют
себя белой расой! Во всяком случае, поздравляю, дорогой!
- Хватит! - сказал Аш. - Имейте в виду, Нийл, ее африканские страсти - чистейшее
притворство, как и ее ненависть к белым - этой разнородной группе населения земного шара,
наделенной многими достоинствами. Софи - обыкновенная добросовестная общественная
деятельница. Но...
Какое-нибудь "но" было во всем, что говорили Аш и Софи (в том, что говорила Марта,
никаких "но" не было, потому что Марта ничего не говорила). Чем ближе Нийл узнавал их, тем
сложнее казалось их двойственное отношение к нему - как к другу, которого нужно защитить,
и как к неофиту, которого следует использовать в качестве козыря в интересах всей расы. Не
считаясь с его чувствами, они высказывали соображения вроде того, что: "Даже если это будет
тяжко - немного тяжко, только сначала, - может быть, вам все же стоит откровенно заявить,
что вы негр?"
Но они решили дать ему еще немного сроку.
Ему и в голову не приходило, что разглашение тайны, которое покроет его позором или
славой, может зависеть от кого-нибудь, кроме него самого. Теперь он понял, что разоблачил
себя опрометчиво и непоправимо и что от прихоти этих трех человек и Вулкейпов - любого из
Вулкейпов - зависит, выдать его или нет. Но вместе с легким страхом пришло облегчение:
теперь Софи, Аш и Марта ему свои, родные. Когда Софи поднялась, он сказал:
- Я провожу вас до вашей машины.
Он сидел с ней в ее стареньком двухместном автомобиле и держал ее руку,
необыкновенно теплую руку, излучавшую то особое тепло, которого не отмечает термометр,
которое кажется то прохладным и ровным, то горячим и трепетным.
Но Софи, только что восхвалявшая вольные радости джунглей, словно ушла в себя. Когда
он стал допытываться: "Если все узнают, что я негр, обещаете вы заменить мне тех, кого я
потеряю?" - она сердито накричала на него:
- Да ну вас к черту, никого вы не потеряете, кого бы стоило сохранить! Вы уж не ждете
ли от нас, чернокожих, жалости к человеку, который имел счастье стать чернокожим? - И тут
же, сменив гнев на милость: - Ну, ничего, ничего, не надо плакать! - В точности таким же
тоном его уговаривала Вестл. - Мальчика обидели - спеси посбили? Ну, мама утешит.
Она поцеловала его. Никогда его так не целовали - так крепко, так нежно, так
красноречиво. Но она быстро отодвинулась:
- Простите, я не целуюсь с белыми мужчинами, а у вас хоть сердце доброе и черное,
мозги еще белые, как у младенца. Спокойной ночи!
Он смотрел вслед тарахтящей машине:
"Не могу я обрушить это на Вестл - она так носится со своей газовой плитой. Надо
выбираться из этого африканского мира. Слишком он сложен для простых людей, вроде нас с
Вестл. Пратт, я возвращаюсь домой!"
28
Все уже вернулись с войны, все его друзья: Род Олдвик, здоровяк Джад Браулер, щеголь
Элиот Хансен. Все они вернулись и шумно уверяли, что даже в этом свихнувшемся мире
старина Нийл не мог измениться и не изменился.
Дни проходили, а он не встречался ни с Ашем, ни с Софи. К обеду бывали гости, то Джад
с женой, то Элиот с женой, и незаметно Нийл вновь становился по всем статьям
Чистопородным Молодым Банкиром. Его расовый казус просто привиделся ему во сне или в
бредовом кошмаре. Перед здравомыслием друзей недавние фантазии показались
сентиментальной чепухой, и он даже готов был поверить, что Родней Олдвик, бывший для него
неизменным образцом в танцах, в хоккее, в искусстве завязывать галстук, никогда не говорил
тех злых и несправедливых слов о солдатах-неграх, которые запали ему в память.
Он слышал, как в Федеральном клубе Род обсуждал поведение этих солдат с другим
демобилизованным офицером, полковником Леви Тарром. Род был только майор, но в гораздо
большей степени майор, чем Тарр - полковник; так по крайней мере казалось Нийлу.
Леви Тарр до войны работал помощником управляющего в "Эмпориуме", универсальном
магазине своего отца. Он был худой, долговязый, носил очки, и хотя, по слухам, отличился,
руководя большой контратакой в Арденнах, было как-то трудно себе представить этого
типичного приказчика из галантерейной лавки размахивающим саблей или вообще с оружием в
руках, тогда как Род Олдвик, казалось, должен был есть кашу кортиком, почесываться штыком
и писать любовные письма шпагой.
Когда полковник Тарр стал с волнением расхваливать мужество черных солдат, Род
захохотал, и Нийл вторил ему, хотя и не очень уверенно. Но потом на него опять нашли
сомнения, когда он встретил пылкую защитницу негров в лице собственной двоюродной сестры
Патриции, дочери его дяди, Эмери Саксинара, энергичного торговца насосами и клапанами.
Плат всегда была хорошенькая девушка, но немножко дикарка и недотрога. После военной
службы (она была младшим лейтенантом в женских добровольных частях Военно-Морского
Флота) она вернулась другим человеком и теперь живо интересовалась всем, что происходит
вокруг. Она горячо расхваливала черных моряков, а однажды озадачила Нийла таким
замечанием:
- Я решительно опровергаю слух, будто Дочери Американской Революции - это
женское отделение Ку-клукс-клана, - ведь в Клане нет ни одного негра, а в ДАР их должно
быть сколько угодно, раз первый человек, убитый во время Американской Революции, был
негр.
Вестл возмутилась:
- Как не стыдно, Пат, вот и пускай после этого женщин на фронт!
Нийлу стало не по себе.
К обеду был приглашен Род Олдвик со своей красивой, румяной женой Дженет. Бидди
разрешили попозже лечь в этот вечер, и когда "дядя Род" пришел, она так и повисла на нем.
Она даже выдвинула предложение, что, если ей дадут посидеть еще полчасика, поговорить с
ним о своих делах, она обещает два с половиной дня хорошо себя вести.
- Вы замечательно ладите с детьми, наверное, и с солдатами тоже, - сказала Вестл
Роду.
За обедом Род развивал подробные планы относительно будущего своего девятилетнего
сына Грэма, чей жизненный путь был уже полностью предначертан. Грэму предстояло, следуя
по стопам отца, ехать в Лоренсвилл, два-три лета провести в Кулверской Военной Академии,
успешно закончить курс в Принстоне, а затем в Гарварде, по юридическому факультету,
вступить компаньоном в фирму отца, надеть мундир Национальной Гвардии, быть истинным
джентльменом, жениться на истинной леди и, когда час пробьет, стать на защиту
Англо-Американской Цивилизации, а также Ассоциации Адвокатов против португальцев,
итальянцев, евреев, китайцев, пораженцев и панисламистского союза. И если повезет,
дослужиться не просто до майора, но до генерал-майора.
У чувств есть своя логика, мгновенная и непостижимая, и, следуя этой логике, Нийл
обратился мыслью к Уинтропу Брустеру, сыну преподобного Ивена. Счастливый Уинтроп! Его
не отправят в глазетовом гробу плыть по волнам Принстона и офицерского клуба; он может с
честью оставаться независимым и бедным.
И, следуя той же логике, вопреки данному себе слову соблюдать осторожность, Нийл
назавтра поехал в маленький домик доктора Брустера близ Майо-стрит.
Зачем он это сделал, он сам хорошенько не знал, и потому не находил, что сказать,
представ перед удивленным взором Ивена, его жены Коринны, не такой черной, как он, и
далеко не такой сердечной, и их детей, Уинтропа и Тэнкфул, этих чистейших янки, чьи предки
жили в Массачусетсе с тех давних пор, как некий очень черный пращур-пилигрим бежал в этот
благословенный край, если не на "Мэйфлауэре", то подпольной дорогой, а это почти одно и то
же.
На этот раз Нийл не лгал Вестл; он позвонил по телефону и сказал Шерли, что, может
быть, не вернется домой к обеду.
Дела.
Не то чтобы у Тэнкфул и Уинтропа кожа была много светлей, чем у их отца, или волосы
не так курчавились, или нос больше выдавался вперед, но чувствовалось, что они еще в
большей степени сознают себя американцами. Манера смотреть не опуская глаз, ходить не
сгибая спины - все это делало их похожими не на порождение невольничьего барака и
хлопкового поля, а на то, чем они и были, - на американских подростков-школьников, в
которых необычной была, пожалуй, только их необычная душевная мягкость.
Когда тебе постоянно твердят в школе, что американцы - самый храбрый, самый
богатый и самый великодушный народ, какой когда-либо знала история, поневоле
проникаешься гордостью, что, кстати, не так уж плохо, если эта гордость умеряется более
глубокой и разносторонней культурой, прививаемой дома.
Нийл стал неуклюже объяснять причину своего визита: проповедь доктора Брустера
произвела на него неизгладимое впечатление - он как раз ехал мимо, - "думаю - зайду,
поздороваюсь". Уинтроп сразу загорелся к нему любовью младшего брата к старшему, а
Тэнкфул решила, что именно за такого мужчину она мечтала выйти замуж, только до сих пор
ей такой не попадался.
Увидев доктора Брустера без пасторского облачения, в коричневой куртке, белой рубашке
и простеньком синем галстуке бабочкой, легче было поверить, что он не только священник, но
и почтовый служащий; и хотя речь его была правильнее, а словарь - богаче, чем у Нийла (или
Рода Олдвика), но собеседником он оказался куда более веселым. Смех вольно лился из его
могучей груди, широкого рта, большого всепрощающего сердца. Жена его отнеслась к
незваному белому гостю более настороженно, более подозрительно, с меньшей готовностью
рисковать благополучием семьи. Черты лица у нее были тоньше, чем у доктора Брустера,
особенно нос, словно выточенный из коричневого агата.
Нийл догадывался, что им обоим не терпится узнать, зачем он пришел, и он их хорошо
понимал: ему и самому хотелось бы знать это. Поговорили о погоде, о городских делах, сидя
кружком в маленькой комнате, которая казалась еще теснее от солидной пишущей машинки,
водруженной на некрашеный стол, от книг по истории, богословию, антропологии, валявшихся
на древних креслах, наделенных чувствительностью сейсмографа.
Уинтроп был в восторге, что пришел гость - мужчина, который, может быть, разбирается
в электричестве. Он спросил:
- Вы когда-нибудь были радиолюбителем?
- Нет, но у меня был приятель, который увлекался этим делом.
- Пойдемте вниз, я вам покажу свой приемник.
Нийл искренне пожалел, что нагромождение проводов и ламп в крохотном подвальчике
кажется ему лишь грудой хлама, а когда Уинтроп похвастался: "Я и Майами принимаю!" - он
проникся к нему искренним уважением.
- А вы держите связь с каким-нибудь иногородним радиолюбителем?
- Да, с одним парнем в Далласе, Техас.
- Он негр?
- Никогда не спрашивал! Да нет, наверно, белый - он какие-то глупости говорит о
Гражданской войне. А не все ли равно? - укоризненно заметил Уинтроп, и Нийлу стало
стыдно.
- О чем же вы с ним беседуете?
- Обычно о хай аллаи. Я когда-нибудь непременно буду играть. Но сейчас меня,
конечно, больше всего интересует радиолокация. Вы согласны, что будущее за радиолокацией?
- Безусловно, - сказал Нийл, знавший о радиолокации только то, что с ее помощью
можно как-то увертываться от айсбергов.
Уинтроп тараторил:
- Обязательно всерьез займусь электротехникой в университете, как только мне
разрешат. Я осенью поступаю в университет.
- Я тоже учился в университете, - сказал Нийл.
- Здорово!
- А не рано вам еще?
- Как это рано! Мне семнадцать лет! Этой весной я, как лучший ученик, произносил
выпускную речь в школе - вы не знали? - Уинтроп говорил без хвастовства, но с
неподдельной гордостью. - Ну, конечно, мне было легко, потому что папа мне помогал. Мы с
ним четырехлетнюю программу по математике прошли за два года. Скажите-ка, мистер
Кингсблад, вы, наверно, много занимались рыбной ловлей в Эрроухеде?
- Да, когда-то увлекался. В озере Соубилл замечательная щука.
- Эх, вот бы мне! Ловить рыбу, купаться, спать в палатке - красота! А вместо того сиди
тут и слушай все эти расовые разговоры. И кому они нужны? В наше время только
какой-нибудь деревенский олух не знает, что между черными и белыми людьми нет никакой
разницы, все равно как между черными и белыми котятами. Для вас это новость?
- Нет, конечно, то есть более или менее. - Нийл поспешил уклониться от дальнейших
вопросов, воскликнув с жаром: - А почему бы вам не провести лето в Эрроухеде? Я укажу вам
хорошее местечко.
Мальчик отвернулся и пробормотал:
- Вы забываете. На эти курорты цветных не пускают. Даже таких, как папа и мама. Ох,
пожалуй, и в самом деле не так уж это бессмысленно, все эти разговоры... Да потом у нас и
денег не хватило бы. Мне придется все лето работать, чтобы скопить для университета.
- А какая у вас работа, Уин?
- М-м, да вот ничего лучшего не нашлось - просился в электрическую компанию, но
там со мной и разговаривать не захотели; и в радиомагазинах тоже. Так что я работаю на
вокзале, мою полы в зале ожидания и в мужской уборной.
Нужно было придумать какое-нибудь объяснение своему неожиданному визиту.
Вернувшись с Уинтропом из подвала, Нийл сказал миссис Брустер:
- Мне хочется сообщить вам то, что вы, верно, и сами знаете. Ваш сын на редкость
одаренный мальчик. Я горжусь знакомством с ним. И он олицетворяет явление, которое меня
чрезвычайно интересует и лично и как представителя банка: перспектива развития наших так
называемых национальных меньшинств - финнов, поляков, негров, литовцев и... - Его
этнографические познания иссякли. - И всех вообще! Я хотел бы разобраться в этом. Примете
меня в ученики?
Ивен Брустер принял его еще до того, как он родился. Коринна Брустер, судя по
выражению ее лица, склонна была принять его, когда он станет взрослым.
- У меня к вам есть просьба: позовите доктора Аша Дэвиса и миссис Дэвис и, пожалуй,
мисс Софи Конкорд и позвольте мне угостить вас всех обедом в закусочной, которую я
приметил тут недалеко. Боюсь, это не совсем вежливо, такое позднее приглашение, но если бы
вы согласились...
Ну как было не поощрить такого ревностного ученика!
По дороге в закусочную Уинтроп и Тэнкфул - молодежь, свободная от "расового
комплекса", - шли рядом со своим новым приятелем банкиром, ухватив его под руки,
наперебой рассказывали ему о своем щенке колли по кличке Алджернон Суинберн.
"А что, если бы нам повстречался Род Олдвик?"
Длинная стойка занимала почти все помещение закусочной, но были в ней и столики,
вроде ломберных, со стульями из витой проволоки. Салфетки были бумажные. В карточке
значились: антрекот, свинина, бифштекс по-гамбургски и филе, которое уже кончилось;
подавали молодые девушки, ласковые, старательные, но неопытные. Все было, как во всех
дешевых ресторанчиках страны, в которой демократия началась с меню, мод и ходовых
словечек и, пожалуй, на том и кончится.
Большинство обедающих были рабочие-негры, некоторые даже в комбинезонах. Но Нийл,
у которого уже появились "свои" в этом черном мире, увидел Джона и Мэри Вулкейп и
приветствовал их так радостно, как никогда не приветствовал Эшиела Денвера с супругой. А
когда у Брустеров с Софи, Ашем и Мартой завязался свойский разговор за свининой с
капустой, ему уже гораздо легче было принять в нем участие.
Вероятно, нет ничего примечательного в том, что разговор этот вертелся вокруг горестей
негров. И пусть даже многое Нийл слышал не впервые - разве мистер Пратт и мистер Денвер
не твердили без конца о горестях банкиров или Род Олдвик о горестях солидных адвокатов и
охотников на диких уток?
В этот вечер предметом обсуждения был преподобный доктор Джет Снуд -
по-видимому, самая большая пакость, какая только водилась в Гранд-Рипаблик.
Когда крупные религиозные секты - методисты, баптисты, пресвитерианцы - от стонов
и возгласов "аллилуйя" перешли к газосветной готике и литературным обзорам с амвона,
замученные, усталые люди устремились в новые церкви, где им хоть и не обещали роста
зарплаты, но гарантировали спасение души и где они могли во всеуслышание ругать дьявола,
папу Римского и Уолл-стрит, вознаграждая себя за то, что нельзя во всеуслышание ругать
хозяев. На чердаках, в пустующих магазинах и складах возникали удивительные новые секты,
вроде церкви Библейского Спасения во Христе или Общины Святых Избранников Божиих, под
чем следовало понимать десяток усталых мужчин и женщин, восемь молитвенников и четыре
скамейки.
С чисто американской предприимчивостью духовные пастыри, которые в менее
просвещенные времена были бы продавцами патентованных средств или коммивояжерами,
учли, что можно делать неплохие дела, если возвести себя в священнический или даже
епископский сан, снять помещение и придумать название для церкви, - а дальше вся работа
сводилась к тому, чтобы погромче вопить да пожалостней причитать и по три раза в сеанс
собирать пожертвования.
Среди таких новейших аттракционов в Гранд-Рипаблик славился некий Джет Снуд,
который, не окончив средней школы, был тем не менее доктором богословия. Он являлся
владельцем большого сарая на углу Саут-Шамплен-авеню и Ист-Уинчелл-стрит в Саут-энде и
сам же состоял при нем главным зазывалой, рекламируя свое заведение под романтическим
названием "Скиния Божиих Откровений, Основанная на Библии: Христос за Всех, и Все за
Христа".
По правде сказать, преподобный доктор ни в одном городе не мог продержаться дольше
пяти лет, так как знал только пятнадцать проповедей и пятьдесят эстрадных трюков, и даже его
хмурым, отупелым, вечно жующим резину слушателям под конец становилось невмоготу. Но
пока дело шло, оно давало отличную прибыль, потому что аудиторию приятно щекотали
разговоры о грешниках и адском огне, и шведки-горничные, немцы-приказчики и
янки-монтеры чувствовали, что если им недоступно общество Хайрема Спаррока в
Федеральном клубе, то зато они могут наслаждаться обществом бога, ангелов и праведных душ
в Скинии Божиих Откровений - вход свободный, пожертвования добровольные (но частые).
Джет, оглушая слушателей длинными высокопарными словами, приправленными сленгом,
убеждал их в том, что если снобы из Коренных Американцев смотрят на них сверху вниз, то и
они, в свою очередь, могут быть снобами и смотреть с презрением и ненавистью на всех евреев,
негров, католиков и социалистов.
Здесь же, в закусочной, Аш Дэвис объяснил Нийлу:
- Таких Снудов в городе несколько, но Джет самый крупный из них, и своих
последователей они вышколили так, что это готовые резервы для Ку-клукс-клана. Совсем не
смешно будет, когда эти шайки христова воинства бросятся избивать несчастных негров и жечь
их дома. Вы друг нашего народа; как вы думаете, могли бы вы что-нибудь предпринять против
мистера Снуда?
- Я, конечно, постараюсь, - сказал Нийл.
И знал, что он, конечно, ничего не сделает.
К их столу подсел молодой человек в военной форме с нашивками капитана
военно-воздушных сил, темнолицый, стройный и улыбающийся. Нийлу объяснили: это капитан
Филип Уиндек, он пошел в армию с последнего курса инженерного отделения Миннесотского
университета и совершил немало полетов на итальянском фронте.
- Понимаете, - сказал он Нийлу, - я, собственно, уже не имею права носить этот
мундир, но сегодня у нас была встреча боевых друзей. Завтра снова надену комбинезон.
- А чем вы занимаетесь?
- Моя мечта - подзаработать денег, жениться и вернуться в училище. Мне казалось,
летчику, да еще с техническим образованием, нетрудно будет найти работу. Ну, ни на
аэродроме, ни в автомобильных фирмах ничего у меня не вышло, даже разговаривать не стали,
но, к счастью, удалось вернуться на старое место, где я работал до училища, - в
Общедоступный Гараж О'Тула, смазчиком и мойщиком машин. Дрексель Гриншо, отец моей
невесты, мог бы устроить меня мыть посуду в ресторане. Я, однако, счел, что возвратившемуся
герою, который собирался держаться так скромно, когда его будут встречать с двумя
оркестрами и речью мэра, более подходит место в гараже, где демобилизованные белые
рядовые будут покрикивать: "Эй ты, черная сволочь, поворачивайся живее!"
И, как обычно, все дружно захохотали над печальной судьбой Фила Уиндека, и сам он
громче всех. Лучше уж смеяться над Неблагодарной Республикой, чем унывать и лить слезы.
Один только Нийл не скрывал возмущения. Но его радовало, что это ветеран, соратник по
итальянскому походу, отнесся к нему как к другу, и сам он как друга приветствовал Райана
Вулкейпа, когда тот появился - уже без мундира, уже не военный.
Далеко зашел Нийл, дальше, чем сам думал.
Как всякая женщина, радующаяся, когда ее новый поклонник благосклонно принят в
семейном кругу, Софи Конкорд следила за тем, как Нийл себя держит с Филом, с Райаном, с
детьми Ивена, и была довольна. Это она после обеда предложила Нийлу:
- Брустеры и Дэвисы идут сейчас на собрание Комитета - ну как же иначе! Без этого
они спать не лягут. Комитеты - это привычка, хуже всякого наркотика. А мы четверо, я, вы,
Райан и Фил, давайте пойдем в "Буги-Вуги", посмотрим черненьких в их самом некомитетском
виде. Вы ведь типичный турист, изучающий нравы трущоб. Познакомились с Ашем и с Ивеном
и вообразили, что все мы интеллигенты с непорочной душой, ведущие своих соплеменников в
эфиопское царство разума. А давайте взглянем на тех, кого ведут, к величайшему их
неудовольствию! Я уж даже не знаю, кто больше упирается, когда его берут за руку и тащат в
это самое царство, - неграмотный батрак, или искушенная горожанка, или богатый
коричневый специалист вроде доктора Мелоди. Но так или иначе, пошли смотреть веселых
девочек.
В "Буги-Вуги" было вдоволь шума и мишуры, но все же Нийл не нашел здесь той
атмосферы порока, которая рисовалась его романтическому воображению. Это была большая
комната в форме буквы Г, вся в золоченых трельяжах с искусственными орхидеями. Оркестр -
три толстых веселых негра в вишневых фраках и золотых котелках (ансамбль Дьюка
Эллингтона в местном масштабе) - истязал рояль, барабан и кларнет. Цветные матросы и
солдаты танцевали с фабричными работницами, цветными и белыми, в не меньшей тесноте,
чем в самых
...Закладка в соц.сетях
