Жанр: Драма
Кингсблад, потомок королей
...века.
Он воспрянул духом, когда однажды в воскресенье утром Вестл сказала оживленно:
- Знаешь, что я надумала? Я схожу с Бидди в гости к доктору и миссис Дэвис (Ашем и
Мартой она их так и не стала называть). Я хочу, чтобы их девочка пришла как-нибудь поиграть
с Бидди.
- Но ведь Нора чуть не на десять лет старше.
Вестл обиделась:
- Ну, если ты не хочешь, чтобы я бывала у твоих...
- Да нет же, что ты, я страшно рад, я так надеюсь, что ты их полюбишь. Ты, конечно,
знаешь, что Аша уволили?
Она явно не представляла себе, что для Аша увольнение означало больше, чем для любого
белого химика. Аша удерживала в городе только продажа дома, на которой его либо должен
был обмануть Фрэнк Брайтвинг, либо объегорить Уильям Стопл - по его собственному
выбору. Он вполне мог оказаться не в настроении принимать покровительство Вестл, но она так
радовалась своей затее, что Нийл решил поддержать ее.
Ему она велела сидеть дома. Она была полна энергии и доброй воли, хоть и не могла
скрыть легкого раздражения, когда Бидди слишком уж восторженно заявляла, что идет в гости
"к дяде Ашу, тете Марте и душечке, душечке Норе". Бидди успела придумать, что летом Нора
(которую она никогда не видела) будет представлять с ней пьесу и оперу, и когда Нийл заметил,
что к лету Нора уже уедет, Бидди пропустила это несущественное возражение мимо ушей с
надменной беззаботностью, достойной ее матери.
"Вероятно, это к лучшему. Бидди будет такая же, как Уинтроп. Она будет говорить:
"Конечно, я цветная. И один палец на ноге у меня кривой. Ну, а дальше что?"
В тот холодный апрельский день после второго завтрака Вестл бодро двинулась к
автобусной остановке, а Бидди, как собачонка, носилась вокруг нее под голыми кленами. Они
обещали быть дома в пять. В четверть пятого они вернулись молчаливые, словно воды в рот
набрали.
- Ты уже не маленькая, снимай сама пальто и беги наверх играть, - приказала Вестл, и
Нийл сжался.
Его "Ну как?" прозвучало очень осторожно.
- Если уж тебе обязательно надо знать, было не очень хорошо. То есть они были
очаровательны, и дом у них интересный, но... Может, это не потому, что они цветные, может,
они просто слишком умные для меня, но мне вдруг ужасно захотелось посидеть у Джада
Браулера, поговорить об огородах. И Нора была просто до противности добра и снисходительна
к нашему бедному отсталому ребенку. Нийл, тебе, правда, нужно, чтобы я старалась освоиться
с твоими сверхинтеллектуальными друзьями - всеми этими индусами, корейцами,
сионистами, неграми? Я не выношу пропаганды. Боюсь, что это не для меня, милый. Боюсь, что
ничего не получится. Очень боюсь.
Нийл и сам этого боялся.
Аш еще не получил места учителя (он уже не называл это кафедрой в колледже), но дом
свой продал через Фрэнка Брайтвинга, который отнесся к "черномазому клиенту" очень
благосклонно и охотно уговорил покупателя заплатить почти половину настоящей цены. Аш
рассчитывал быстрее найти работу на педагогическом невольничьем рынке в Нью-Йорке и
теперь покидал Гранд-Рипаблик - вероятно, навсегда, думал Нийл с болью в сердце.
Вестл нахмурилась - нет, ей что-то не хочется ехать с ним провожать Дэвисов. Да и
неудобно отлучаться с работы! Хотела она того или нет, Нийл услышал в ее словах намек, что
она, несчастная белая женщина, трудится от зари до зари, чтобы содержать безработного негра,
и что надолго у нее такого стеснительного героизма не хватит.
Гранд-Рипаблик гордился своим новым вокзалом, особенно огромным, отделанным серым
известняком залом ожидания, со стен которого смотрели знаменитые пионеры Радиссон и
Грозелье, Дэвид Томпсон, Ле Сюэр, лейтенант Пайк и сеньор Дулут. Нийл мысленно
хорохорился: "Такой же был и Ксавье Пик. Нам с Бидди эти герои ближе, чем Пратты и
Уоргейты - жалкие выскочки!"
В толпе негров, собравшейся на вокзале, у Аша и то не было столько добрых знакомых,
как у Нийла. Вот они, все, с кем он успел сдружиться за эти шесть месяцев: Вулкейпы в полном
составе, Дэвисы, Тэрустеры, Фил Уиндек - одетый с дешевым шиком, подобающим
бутлегеру, - Аксель Скагстром, Борус Багдолл, Уош, Хэк Райли, доктор Дариус Мелоди,
Шугар Гауз. Что касается Софи, то Нийл и сам не заметил, как взял ее под руку, до того это
казалось естественным.
Дэвисам кричали: "Будем по вас скучать, профессор!", "Привет от меня Гарлему, Аш!",
"Марта, милая, как жаль, что вы уезжаете!", "Возвращайся скорее. Нора!" Но когда Аш
двинулся от них прочь, к выходу на перрон, к воротам, которые уже никогда не впустят его
обратно, в глазах его не было надежды. Он покидал не только друзей, но единственное место -
в Америке, - где белые на короткое время разрешили ему считать себя полноправным
гражданином и ученым.
Держа за руку Нору, Аш стал спускаться по лестнице к поезду, и последнее, что
запомнилось Нийлу, было виноватое выражение его лица, когда какая-то белая толстуха
обругала его за то, что сама же его толкнула.
За спиной у Нийла один белый объяснял другому:
- Этот тип, которого провожали, это тот образованный ниггер, что служил у Уоргейта -
чертежником или еще кем-то, не помню. Значит, одним ниггером меньше стало в городе -
все-таки легче будет дышать.
Оба засмеялись, потому что не чувствовали, как под ними колеблется земля.
В тот же вечер он услышал по телефону незнакомый женский голос:
- Нийл?
- Да.
- Итак, ваш друг Аш смылся из города, а вашему другу Гриншо дали по шее. Скоро и
ваша очередь, мое золото!
- Кто это говорит?
- А вам ужасно хочется знать? Ну, нет, мне неинтересно, чтобы всякие ниггеры и
дегенераты знали мое имечко. Скажите, а правда, что в Вестл тоже есть черная кровь - с
материнской стороны? И чего вы, подлые обманщики, не уезжаете отсюда? Никому вы здесь не
нужны!
Нийл положил трубку; Вестл он ничего не сказал.
Позже, когда они оба читали в гостиной, Вестл вдруг сказала тихо и тревожно:
- Не поднимай голову, кто-то смотрит с улицы в окно.
Он вскочил с места, вприпрыжку выбежал на крыльцо, но никого не увидел.
Мистер Седрик Стаубермейер спросил своего соседа, доктора Кортеса Келли:
- Вы не согласны со мной, что Кингсблад попросту убил отца своим безобразным
поведением?
Тот самый Келли, который в свое время опровергал эту остроумную гипотезу, ответил:
- Да, пожалуй, вы правы.
Долголетняя ненависть к евреям воспитала в мистере Стаубермейере опытного и
самозабвенного Специалиста по Распусканию Слухов. Каждый вечер, когда другие жители
Сильван-парка говорили: "Не вижу, что в этом Кингсбладе плохого, - как будто славный,
тихий человек", - мистер Стаубермейер заводил свое:
- Вы разве не знаете, его не только выгнали из банка за растрату, он на родного отца
поднял руку и так бессовестно кричал на него, что бедный старик тут же умер от разрыва
сердца. Мне это говорила ассистентка старого дока Кингсблада - она сама видела.
- Да ну? Неужели? Ай-яй-яй!
53
Эпидемия увольнений продолжалась, но не все было худо для Израиля в земле
Египетской. Нашлись среди ветеранов такие, которые утверждали, что если человек мог идти с
ними на смерть в Европе, он может сесть с ними за стол в Миннесоте, и их усилиями Фил
Уиндек был избран в Американский легион.
Однако они проявляли меньше сочувствия, чем проявили бы в подобных обстоятельствах
их отцы. Тридцать лет назад казалось, что неграм кое в чем удалось добиться своего, -
вероятно, потому, что добивались они гораздо меньшего. В то время они требовали только
крыши над головой, солонины на обед и чтобы их не линчевали. Теперь они требовали всех
человеческих прав, и те же белые, которые, умиляясь собственной добротой, давали им миску
холодной картошки, отнюдь не склонны были дать им место у станка или у избирательной
урны и ворчали: "Избаловали мы их. Нужно стукнуть этих обезьян по голове, не то они, чего
доброго, заявят, что могут работать не хуже нас". Никогда еще агитация в пользу негров не
была связана с таким риском, но зато каждая удача была действительно победой человеческого
достоинства, а не розовым бантом, нацепленным на кандалы.
Нийл мог бы порадоваться скромным лаврам Фила Уиндека - он не знал, как мало они
прельщали самого Фила, - но Нийла мучили домашние неурядицы. Вестл так успешно
подвизалась у Тарра, что с полным основанием стала считать себя не скромной помощницей
мужа, а женщиной, самостоятельно делающей карьеру в "искусстве коммерции", как она
выражалась. Из приятной молодой дамы она превращалась в человека. Она с увлечением
сообщала Нийлу свои планы: после рождения Букера Т. она наймет няню, а сама станет у Тарра
агентом по закупкам или заведующей отделом, у нее будет свой кабинет, командировки в
Нью-Йорк в салон-вагоне, шикарные номера в отелях, деловые обеды.
"Может, она когда-нибудь откроет и собственное дело, а меня, как цветного, возьмет к
себе швейцаром. Хорошо ли я поступаю, что не расстаюсь с ней? Может быть, отказаться от
этого дома, от этой жизни? Сумею я прожить один? Сумею я выучиться чему-нибудь, чтоб
быть независимым, хотя бы как Шугар Гауз? Что ж, уйти? Я уйду, если так будет лучше для
нее".
Но это самоотверженное решение не вспомнилось ему, когда он спустя несколько дней
застал дома интересную картину: Мортон Бихаус при поддержке Оливера и сестры Вестл,
приехавшей из Дулута, делал последнюю попытку спасти свою несчастную дочь.
- А-а, Нийл, добрый вечер. Садитесь, - сказал Мортон Нийлу, хозяину дома. - Нам
сегодня предстоит выполнить тяжелую обязанность, но, хотя вы и доказали, что вам не хватает
чувства ответственности, я верю в ваши добрые намерения. Вы, как нам кажется, не понимаете,
в каком позорном положении оказались по вашей милости Вестл и Бидди.
Вестл слушала молча. То ли она была согласна с отцом, то ли обещала не перебивать.
- Если бы вы это понимали, - продолжал Мортон, - вы приняли бы меры, чтобы
немедленно с этим покончить. В том, что вы цветной, они не виноваты, так с какой же стати им
за это страдать?
Нийл изумился:
- По-вашему, я должен просить , чтоб они ушли от меня?
Дядя Оливер не выдержал и вмешался:
- Дорогой мой, а как же иначе? Сейчас еще не поздно спасти их репутацию. Но если вы
будете тянуть...
- Нет.
- Что?
- Я сказал - нет. Вестл мне дороже всего; я прекрасно понимаю, что ей трудно; я не
буду пытаться влиять на нее: пусть поступает по своему желанию, которое, между прочим,
может не совпасть с вашим желанием. Я не на вас женился.
- К счастью! - ответил Оливер столь же неизящно.
- Но я решил, что раз я негр, то и Бидди и тот ребенок, который должен родиться, -
негры, и хватит нам стыдиться этого, хватит слушать вас, белых людей.
- Так, - сказал дядя Оливер. - Понятно, - сказал дядя Оливер. - Значит, вы
намерены выместить на этих двух невинных младенцах свое - мм, - ну, будем называть это
печатью...
- Нет, не будем. Вы одного не хотите понять - я теперь вовсе не считаю, что они были
бы счастливее на положении белых детей. Я не считаю, что мои негритянские друзья хуже
такого сухаря и тупицы, как вы. Не сочтите за грубость, конечно.
- Так, так. Понятно.
Нужно заметить, что контора Оливера одно время ведала земельными делами Эйзенгерца,
и Оливер был подробно осведомлен о правах на недвижимость в Сильван-парке и о так
называемых "ограничительных условиях", представлявших собою джентльменское
соглашение, по которому белые, покупая участок, обязывались ни в коем случае не
перепродавать его негру, будь он хоть Александром Дюма или св.Августином. Во всех районах
Гранд-Рипаблик, кроме Файв Пойнтс, Суид-холлоу, Кэну-хайтс и нескольких заболоченных
пустырей, уже действовали эти ограничительные условия, в которых для чистоплотных и
честолюбивых негров содержался намек, что, по мнению лучших представителей белой расы,
им следует быть грязными, забыть о честолюбии и держаться подальше.
Был Оливер осведомлен и о деятельности организации Сант Табак и не раз обсуждал ее с
Буном Хавоком и Роднеем Олдвиком, хотя никто из них официально в ней не числился.
В то воскресенье под вечер Нийл и Вестл услышали, как хлопнула входная дверь, а потом
из столовой раздался громкий плач Бидди. Когда они бросились к ней, она подняла голову и
сердито посмотрела на них скорбными, покрасневшими от слез глазами. Потом всхлипнула:
- Мама, миссис Стаубермейер говорит: я ниггер.
- Ой...
- Я разве ниггер?
- Не больше, чем пала и мама, - поклялась Вестл, - а ты посмотри на нас, разве мы
плохие?
- Я такая, как Черный Самбо? Или как тот противный мальчишка на банке с гуталином?
- Нет, совсем не такая, как Черный Самбо. Скорее, как дядя Аш Или как Нора.
- У, они-то хорошие!
- Бидди! Ну-ка рассказывай. Что случилось?
- Я играла с Тедди и Тесси Стаубермейерами, и Тедди сказал, что я ниггер, а я сказала,
что нет, а он говорит, его папа и мама все время смеются над моим папой, потому что он
ниггер, и я, значит, тоже, а потом он сказал, что если я хочу с ними играть, так чтобы я
разделась, а я не хотела...
- Что такое? - Нийла душила холодная злоба.
- Он сказал, и Тесси сказала: раз я ниггер, значит, я раба, а рабе полагается ходить перед
своими хозяевами совсем без всего. А потом миссис Стаубермейер, она все время стояла на
крыльце и слушала.
- Ах так?!
- ...она сказала: нет, не надо говорить, чтобы я разделась, сегодня слишком холодно, но
мне поделом, потому что мой папа очень задается, а на самом деле он всего-навсего ниггер, и
она сказала, чтобы я убиралась оттуда и шла домой. Я и пошла.
Они успокоили и развеселили Бидди, прежде чем уложить ее спать, и она заявила, что
будет негритянкой, как Нора Дэвис, и еще - индейской принцессой по имени Розмэри Киска
Солнечный Луч. Она уже вкладывала в эти романтические фантазии увлечение, на какое ее
отец не чувствовал себя способным.
Выйдя из детской, Нийл проворчал:
- Жаль, что она узнала не от нас, а от этих выродков. Пошли. Мы сейчас поговорим со
Стаубермейерами.
По дороге он бросил взгляд в открытую дверь "кабинета" и заметил на стене свой
любимый винчестер. Без прямой связи с происходящим он все же вспомнил, что стреляет как
снайпер и что для этого вида спорта хромота не помеха.
Седрик Стаубермейер, торговец коврами и красками, не был похож на своего соседа -
крепко сколоченного, решительного мистера У.С.Вандера. Он был пухлый, надутый,
истеричный, но в своей неуравновешенности мог быть опасен. Увидев у своей парадной двери
Нийла и Вестл - дверь была светлого дуба, с ромбовидным окошечком, затянутым изнутри
кисейной занавеской, - он как будто смутился и угрюмо буркнул:
- Войдите.
Каминная полка в гостиной тоже было светлого дуба, с зеркалом, а на столе, покрытом
скатертью в псевдовосточном стиле, лежала брошюрка Джета Сну да.
Миссис Стаубермейер являла собой зрелище более воинственное, чем ее муж, - это была
мегера с растрепанными седыми волосами. Она стояла молча, лихо подбоченясь.
Нийл заговорил первым:
- Я не буду грозить, что пожалуюсь в полицию и все такое, но предупреждаю: если еще
раз повторится то, что случилось сегодня с моей дочерью, я этого так не оставлю.
- А что же вы сделаете? - спросила миссис Стаубермейер.
Ответить на этот вызов было трудно, так что Нийл даже обрадовался, когда Седрик
пронзительно заорал:
- Вы не оставите? Скажите лучше - вас самих тут не оставят. Да вы знаете, как весь
район мечтает от вас избавиться? Я первый жду не дождусь. Я давно подозревал, что вы ниггер
или что-то в этом роде, очень уж вы всегда ладили с жидами и с итальяшками!
Вестл сказала:
- А знаете вы, культурные христиане, что ваш сын предложил моей дочери раздеться
догола?
Смех миссис Стаубермейер напоминал скрежет пилы по железу:
- О да, он в этом смысле взрослый мужчина. Стаубермейеры все развиваются рано. И
разрешите сказать вам, сударыня, что мы больше не желаем видеть вашу дочь у себя во дворе,
так что можете не беспокоиться!
Еще долго после этого Бидди и боялась и слегка гордилась, вспоминая свое приключение,
а во сне часто вздрагивала. Слухи о происшедшем распространились среди соседей в
нескольких более или менее гнусных вариантах, по которым почти всегда выходило, что Бидди
вела себя крайне непристойно. Родители старались не выпускать ее за ворота и радовались:
- Слава богу, есть хоть свой двор, где она всегда сможет играть спокойно.
Мистер Оливер Бихаус пришел к выводу, что, поскольку в 1941 году, когда Нийл
Кингсблад подписывал контракт на покупку дома, Сильван-парк уже находился под защитой
"ограничительных условий", вышеозначенный Нийл Кингсблад, утаив свою принадлежность к
"цветным", совершил тяжкое преступление против мистера Эйзенгерца, мистера Стопла,
Законов о Здравоохранении, Конституции США, Библии и Великой Хартии Вольностей. По
расчетам Оливера, его племянница Вестл должна была наконец уйти от мужа, когда он лишится
не только работы, но и дома. Оливер хорошо знал налоговое законодательство, но плохо знал
женщин.
Удивительно плохо знал их и еще один человек, а именно Нийл. Он решил, что раз Вестл
готова вместе с ним дерзить дяде Оливеру, раз она внушает Бидди, что ее родители оба
"цветные", значит, он всегда и во всем может положиться на ее преданность и поддержку.
Но однажды вечером, когда она вернулась с работы, выяснилось, что она вовсе не являет
собой неиссякаемого источника терпения и любви. Она неодобрительно оглядела его и
поморщилась:
- Ты, кажется, совсем перестал обращать внимание на то, как ты одет. А тебе бы нужно
особенно следить за собой, если ты еще надеешься когда-нибудь получить приличное место.
- Нового костюма я себе не могу позволить, но этот я все время чищу и утюжу.
- И на галстуке у тебя какое-то пятно.
- Я не такой щеголь, как Пратт!
Это была старая семейная шутка, но Вестл продолжала наступление, даже не
улыбнувшись:
- И вообще ты начал сдавать, и это меня беспокоит. Я вижу это по тому, что тебе так
часто хочется уйти от меня. Ты столько времени проводишь со своими злосчастными
агитаторами, вроде Брустера, - так, кажется, зовут твоего проповедника?
- Да, так, и ты это знаешь. И позволь тебе сказать, что я уделяю людям моей расы
вчетверо меньше времени (что, кстати сказать, очень нехорошо), чем раньше уделял Джаду и
его компании, когда играл с ними в покер или ездил на охоту и вообще коптил небо. То, что
меня сейчас увлекает, тебе кажется скучным, а в моих дилетантских занятиях спортом ты
видела нечто мужественное и благородное.
- И сейчас вижу. Во всяком случае, это не сравнить с митингами, на которых ты и другие
такие же дураки занимаетесь переустройством мира.
- Вестл!
- Ну да, и мне это надоело, смертельно надоело. Я, пожалуй, ненадолго прилягу до
ужина. Все мне надоело. И самое трудное для меня, Нийл, - это что в тебе теперь два
человека: тот, за которого я выходила замуж, и негр, интересы которого мне совершенно
непонятны. И кто же из них мой муж?
Потеряв надежду уследить за настроениями Вестл, он отправился за советом к матери.
Стоял ясный весенний день, белые облака играли в пятнашки с солнцем, но мать его сидела над
пасьянсом в комнате со спущенными шторами, - призрак женщины, бледный и туманный, как
душа неродившегося младенца.
Он взмолился:
- Мама, как мне убедить Вестл, что ей живется не хуже, чем миллионам негритянских
женщин?
- Боюсь, что это невозможно, милый, да ей, и правда, живется хуже, если она сама так
думает. И, может быть, твой долг - после рождения маленького уговорить ее уехать от тебя,
уехать как можно дальше. Ты будешь одинок - до какой степени, ты и представить себе не
можешь, - так же одинок, как мы с Джоан стали из-за тебя. Но думаю, что с Вестл у тебя
ничего не выйдет. Она женщина с характером. Может быть, лучше, чтобы она уехала до того,
как отношения у вас совсем испортятся.
- Может быть.
К концу весны, когда с неба время от времени еще сыпался редкий снежок, припудривая
сирень, цветущий миндаль и бутоны на сливовых деревьях, но листва зеленела уже почти
по-летнему, тучный экс-дипломат Бертольд Эйзенгерц покинул свою флоридскую виллу и
отбыл домой, словно удаляясь в изгнание.
Устремив взор на портрет с автографом его превосходительства достопочтенного сэра
Реджинальда Уайдскома, кавалера ордена Михаила и Георгия первой степени, водруженный на
столе красного дерева в библиотеке Хилл-хауза, сложив вместе кончики пальцев, каждый из
которых был словно миниатюрной копией его холеной лысой головы, мистер Эйзенгерц
слушал, а мистер Уильям Стопл разъяснял, что, продав участок Нийлу Кингсбладу, известному
негритянскому агитатору, они нарушили "ограничительные условия" и посягнули на права ни в
чем не повинных белых домовладельцев в Сильван-парке. То, что они не были осведомлены о
расовой принадлежности этого субъекта, едва ли послужит им оправданием в глазах закона, а
главное - и это много серьезнее, чем любой юридический промах, - если не будут
предприняты экстренные меры, можно опасаться, как бы остальная земельная собственность
мистера Эйзенгерца, еще подлежащая продаже, не упала в цене.
- Может быть, уже упала? - обеспокоился мистер Эйзенгерц.
Нет, пока еще нет, но, безусловно, упадет, ибо всем известно, что где негры, там грязь и
шум, и, хотя он, мистер Стопл, свободен от предрассудков, так же как и он, мистер Эйзенгерц,
все же факты остаются фактами. Не так ли?
Берти Эйзенгерц очень нежно относился к мулатке, которая два года была его
любовницей, когда он состоял членом дипломатической миссии в Португалии, и вся эта
тупость его раздражала, но ему нужны были деньги, ему всегда нужны были деньги для
поддержания в себе непрочного убеждения, что он большой человек. И хотя он искренне любил
своего Ренуара и собрание сочинений Генри Джеймса с авторской надписью, все же не следует
забывать, что дедом его был Саймон Эйзенгерц, самый ловкий и беззастенчивый захватчик
лесных угодий индейцев в Северной Миннесоте.
И в итоге:
Нийл получил письмо от юридической конторы, где одним из компаньонов был Родней
Олдвик, с кратким приглашением зайти.
Он с опаской вошел в кабинет Олдвика, но тот непременно хотел пожать ему руку и
вообще был чрезвычайно весел и мил.
- Понимаешь, Нийл, я лично считаю, что все это дело - совершеннейшая чепуха, но, к
несчастью, на основании "ограничительных условий" и твои соседи и фирма бедняги Стопла
могут подать на тебя в суд за обман при покупке дома, поскольку ты все время знал, что ты -
ну, скажем, цветной.
Он посмотрел на Нийла ясными глазами, словно предвкушая, как тот рассердится и
начнет орать, что вовсе он не "все время знал". Но Нийл, глубоко уйдя в свое кресло, молчал, и
Олдвик, слегка разочарованный, добавил:
- Мистер Эйзенгерц и сейчас еще готов выкупить у тебя дом по прежней цене. Но теперь
он не просто предлагает, он настаивает. Он требует, чтобы ты немедленно выехал. В конце
концов что тут плохого? Купишь другой дом с другим участком, вот и все. Если ты
откажешься, он будет действовать через суд, и, конечно, все судебные издержки, на какие
мистеру Эйзенгерцу придется пойти, будут взысканы с тебя. А они составят не маленькую
сумму. Об этом я позабочусь, ха-ха. Ну, что скажешь, дорогой? Подумай, стоит ли упираться!
- Дом мой, я его купил на законных основаниях, деньги за него выплачены, и я никуда не
уйду.
- Да брось, Нийл, мы же с тобой практические люди.
- Я - нет.
- Ты отлично понимаешь, что логика и законность здесь ни при чем. Если обыватели
Сильван-парка решили, что их скучнейший район должен остаться белым, как снег, они этого
добьются, будь уверен, а ты будешь гораздо лучше чувствовать себя в какой-нибудь более
космополитической части города. Сужу по себе.
- Я свое слово сказал.
- Да, да, мой милый, сказал. Так позволь и мне сказать тебе, что мы подадим на тебя в
суд и вышвырнем тебя из дома незамедлительно. Если добром не уйдешь, тебя арестуют за
неуважение к суду. Все. До приятного свидания.
Нийл пошел со своим делом к Суини Фишбергу, а это значило, что дело его правое и что
он, по всей вероятности, его проиграет. Суини являл собой помесь еврея с ирландцем,
коммуниста с католиком, агитатора против всяческих предрассудков со скептиком, не верящим
ни в какую агитацию. Он любил поговорить с Клемом Брэзенстаром, но предпочитал охотиться
в обществе Буна Хавока.
Он стал прикидывать:
- Вы могли бы бороться на том основании, что ваша принадлежность к неграм
недоказуема, или на том основании, что по законам нашего штата столь незначительная
примесь негритянских генов не позволяет причислить вас к неграм.
- Нет, - упрямо возразил Нийл. - Я хочу бороться против системы "ограничительных
условий" в целом. Мы докажем, что они противозаконны. Раз меня заставили быть негром, я и
буду негром.
- Заставили, сколько я понимаю, не без вашей помощи? Так. Значит, вы тоже из породы
добровольных мучеников. А я думал, что вы для этого слишком хорошо играете в гольф. Все
надеетесь спасти Джона Брауна от виселицы? И почему все вы, свихнувшиеся аболиционисты,
идете ко мне? Я не только католик, я член республиканской партии. Поскольку за Родом стоят
Бихаусы, тяжба будет стоить вам кучу денег, которых у вас нет, и мои услуги обойдутся вам
дороже, чем можно подумать, судя по этой обшарпанной конторе. Нет, уж вы лучше
соглашайтесь на предложение старика Берти, а ночью проберитесь к его дому и намалюйте на
стенах свастики и... Ну ладно, ладно, ладно! Не приставайте ко мне. Дело ваше я возьму и
сверну шею этому белоручке Олдвику.
Минуя бдительного Рода, Суини Фишберг пробрался прямо к Берти Эйзенгерцу и
получил его согласие отложить предъявление иска до осени, - видимо, Суини, подобно всем
радикалам его типа, надеялся, что в ближайшие три-четыре месяца господь бог проснется и
увидит, как обращаются друг с другом его чада.
Весть об отсрочке, о том, что еще целое лето придется терпеть соседство этих ужасных
Кингсбладов, вызвала в Сильван-парке настоящий пожар. У.С.Вандер и Седрик Стаубермейер,
содрогаясь от пагубной близости Бидди, визжали: "Не станем мы дожидаться суда! Мы сами
выгоним этих ниггеров, пока они нас вконец не разорили!"
Поскольку их рвение было
...Закладка в соц.сетях
