Жанр: Драма
Киллеров просят не беспокоится
...у, а уж вас... по губам читать учился всю
ночь: меня жена за вас пилила.
— За меня? Это как же? — рассмеялся Нестеров.
— Она обед готовила к вашему приезду. Прилету. Вы меня слышите?
— Слышу.
— Да? А я себя не слышу, но все равно догадываюсь, о чем сам говорю,
мысли же мои — в голове, — и Полковский постучал себя по голове, явно
стараясь услышать громкий гул, который издал при этом его череп.
Через два часа Нестеров, прочитавший дело, ехал в морг, где должно было
состояться опознание трупа. Пока он читал в кабинете Полковского дело, вдова
Терехова, прилетевшая из Москвы, позвонила Полковскому.
— Объявилась дамочка, — провозгласил Полковский, кладя трубку. --
Поедете, Николай Константинович?
— Обязательно. Мне же с этой Тереховой дело в Москве иметь, да и
портрет Терехова у меня с собой.
Нестеров намеревался допросить вдову прямо в Уренгое. Лицо умершего в
самолете гражданина, выплывшее из его факса в Москве, зачерненное и
искаженное, напоминало того Терехова, чей портрет имелся у него в деле,
затребованный из архива компании "КЛАС", но точной гарантии Нестеров дать не
мог. Схожесть и идентичность — разные понятия.
Они приехали в морг первыми. Морг находился на территории городской
больницы, казалось, пустой, неработающей. Не было света в окнах, не было
прохожих вокруг, никто не выходил из корпусов. Темно-красное кирпичное
здание морга, стоявшее в стороне, зияло открытой дверью ритуального зала.
Полковский повел Нестерова к служебному входу, они спустились в глубокий
подвал.
— Здесь мерзлота, так они экономят на холодильных установках, --
сообщил Полковский.
В холодильнике висела на тонкой проволоке лампочка Ильича. Служащий --
не то сторож, не то патологоанатом — выдвинул ячейку с трупом Терехова,
откинул голубую простыню.
Нестеров вдруг уловил знакомый запах, до боли знакомый, заставивший его
сердце мгновенно затрепыхаться и тут же упасть чуть ли не в пятки от страха.
Он поднял голову. Перед ним, по другую сторону трупа, стояла Наташа. Она
непонимающе смотрела на него.
— Ты? — ахнули они одновременно.
Подоспевший Полковский представил их друг другу:
— Николай Константинович Нестеров, генерал ФСБ, из Москвы; Наталья
Николаевна Терехова, вот, жена... товарища... Как, уже опознали?
— Уже, — еле ворочая языком, проговорила Наталья Николаевна и упала в
обморок.
8
Полковский растерялся, с грохотом задвинул ящик с трупом обратно в
стенку и отскочил от лежащей на холодном земляном полу Наташи. Нестеров
поднял ее, как пушинку, побежал наверх по ступенькам, на воздух, уложил ее в
машину, на заднее сиденье. Позвали врачей, врачи прибежали, посмотрели,
убежали за нашатырем. Наташа все не приходила в себя, пока к ее носу не
поднесли вату с нашатырем.
Она открыла глаза, посмотрела на бледное испуганное лицо Нестерова и
заплакала. Он обнял ее, захлопнул дверцу и приказал шоферу ехать в
гостиницу. Они ехали молча, она беззвучно плакала, а он утирал ее слезы, не
отпуская от себя, словно ребенка.
Он оставил ее через час, когда она перестала плакать.
— Я приду, и мы обо всем поговорим. Хорошо?
— Хорошо.
— И ты мне все расскажешь. Хорошо?
— Хорошо.
— А пока ты поспишь, ладно?
— Ладно.
В дверях Нестеров обернулся и спросил:
— Наташа, это он?
Она отвела взгляд и кивнула. Нестеров раздул ноздри, словно ответ ему
не понравился, и тихо прикрыл за собой дверь номера.
Возвратившись в кабинет Полковского, Николай Константинович дозвонился
в Москву. Снегов был на месте. Сразу доложил Нестерову об аресте Ганичева,
химика. Толик потихоньку начал давать показания, держат его на допросе
шестой час.
— Ваня, — перебил его Нестеров, — проверь для меня следующую
информацию: Наталья Николаевна Терехова, шестьдесят четвертого года
рождения, уроженка Киева, и брат Виктории Сергеевны Сапаровой, тоже родом из
Киева... Могли ли они быть знакомы, что между ними общего, где пересекались?
— Николай Константинович, мы вчера Ганичева вели, он встречался с
мужем Сапаровой. Похоже, девичья фамилия у нее другая, значит, брат — не
Сапаров. И еще они про какого-то племянника Сапаровой говорили.
— Хорошо. Ищи мне этого племянника. Сегодня вечером буду звонить тебе
домой. Будь готов. Теперь следующее. Труп я везу в Москву. Вдова его
опознала, а я — нет. Так что ищи мне дантиста Терехова и другие сведения из
его истории болезни, понятно?
— Николай Константинович, да ведь нам его Алтухов скоро живым и почти
здоровым из Египта доставит, чего же возиться?
— Надо, Федя, надо. А может, тот человек — однофамилец или вовсе не
Терехов? А Терехов действительно здесь в морге. Мне материальные
доказательства нужны. Да и этот труп вторично опознавать предстоит.
— Послушайте, но значит, выходит, Терехова причастна к смерти этого
вашего неопознанного и к покушению на собственного мужа, если это он лежит
там, в египетской больнице?
— Ваня, тут следственные органы — бедные, потому что не воруют,
заканчивай треп. Скоро прилечу, наговоримся. Вечером — сиди на телефоне.
Целую. И помни: "У семи хозяев — собака без хвоста"...
Полковский, тщетно раздумывая над последней фразой Нестерова, нес
чайник с водой по коридору, а навстречу ему мчался разъяренный Нахрапов,
сметая на своем пути все, что не было прибито к стенам: листки со стенда,
стулья, машинисток, курящих в уголке, возле урны. Плащ его развевался на
ходу, как у тореадора, пиджак вообще никогда не застегивался: не сходился, а
пуговица с рубашки отлетела от сильного душевного волнения Алексея
Николаевича.
Полковский испуганно выставил чайник носиком вперед, но, верно, кровь
застила прокурору глаза, потому что он подошел к Полковскому вплотную,
чайника даже не заметив. Отскочил слишком поздно, когда добрая половина воды
уже вылилась ему в штаны.
— Полковский, я тебя урою, я тебя, Полковский, понижу до уровня моря,
— Нахрапов пошел пеной, как автоматическая стиральная машина, в которую
засыпали стиральный порошок "Тайд" для ручной стирки. — Где он?!
— Да уж поздно, — с совершенно серьезным выражением лица проговорил
Полковский и быстро открыл дверь своего кабинета: на прокурора удрученно
глядел его дорогой педагог, преподаватель уголовного права и процесса
Николай Константинович Нестеров.
— Лешенька, голубчик, как от вас много шуму! — пристыдил его
Нестеров, открывая свои объятия, но когда Нахрапов приблизился, Нестеров
увидел его мокрую ширинку. — Ба-а! Разве я вас этому учил пять лет в
институте? Дома тренироваться надо.
Закатившийся в смехе Полковский смог только процедить:
— Вот, Николай Константинович, ваш студент на себя полчайника вылил,
жарко, говорит, освежиться бы.
— Леша, почему у тебя в рабочее время в срамном месте жар? --
поинтересовался Нестеров.
Наконец Нахрапов сдался, ради хохмы шагнул за увернувшимся Полковским,
едва не влепив ему подзатыльник своей широкой лапищей.
— Весело у вас, — комментировал Нестеров, — ну, здравствуй, Алексей
Николаевич, здравствуй.
— А я за вами, Николай Константинович, у меня в СИЗО Елена Ивановна
Моисеева, во всем созналась добровольно...
— В чем? — нахмурился Нестеров. — В чем она созналась?
— Любовник это ее, Терехов-то. С нею в Москве сожительствовал
регулярно.
— Так ты ее за это задержал?
— Нет, уже не задержал, уже арестовал: обвинение сегодня предъявил за
неосторожное убийство, она ж биологичка.
— Она и змею на себя взяла? — уточнил Нестеров.
— Нет. Но возьмет, то есть признается, обещаю...
Нестеров схватил пальто и выбежал из кабинета. Нахрапов побежал за ним:
— Подождите, вы же не знаете, куда ехать...
Полковский поехал следом на своем "жигуленке".
Елена Ивановна Моисеева вторые сутки отказывалась от еды, лицо ее
опухло, завернутая в три кофты и оренбургский пуховый платок, она стала
похожа на спившуюся бомжиху неопределенного возраста. Она отказывалась
говорить, впала в глубокую депрессию, не желала встречаться с мужем, слезы
непроизвольным потоком текли и текли из ее глаз. Свиданья с ней просили
ученики. Нахрапов отказал им. Мужа, Михаила Ивановича, Нахрапов вызывал
повесткой, устраивал очные ставки, пытался разговорить Моисееву. Вчера,
после неудачи в аэропорту со встречей Нестерова, он ездил в школу, куда
пришел груз, осматривал всех животных по списку. Но это ничего не дало.
Злой, он приехал к себе и вызвал Моисееву на допрос.
Теперь она сидела перед Нестеровым с синяком под глазом. Тот
представился, усадил учительницу, сам встал возле стола. Нахрапов, положив
руки на этот самый стол, сидел совсем рядом, с другой стороны, безумолчно
рассказывая о проделанной работе. Нестеров молча смотрел в лицо бедной
страдалицы. Не слушая Нахрапова, он вдруг тихо спросил женщину:
— Вас этот человек допрашивал?
Елена Ивановна кивнула.
— Только этот? — нажимая на первое слово, переспросил Нестеров. — Он
один?
Елена Ивановна снова кивнула. Нестеров глубоко задышал, глаза его
забегали, словно он решал, что делать. Затем расслабил тугой узел своего
галстука, и, развернувшись, со всей силы вмазал Нахрапову кулаком в скулу.
— Бомондийский козел... А-ах, как хорошо! — смачно простонал
Нестеров. Потом повернул голову и сказал Моисеевой: дескать, она свободна,
дело передано ему, и он, Нестеров, отпускает учительницу за отсутствием в ее
действиях какого бы то ни было состава преступления, и потому возмездие
должно быть немедленным и прилюдным, иначе это не возмездие, а демократия.
"А демо всегда накратит на что угодно..." — добавил он и, грохнув дверью,
вышел из комнаты.
Он остановился в коридоре, рядом с Полковским, попросил сигарету.
Следователь достал мятую пачку "Ту-134", на лице его не было радости. В
открытую дверь комнаты для допросов он смотрел на растерянную женщину, мелко
трясущую плечиками.
— Позаботься о ней, — попросил Нестеров, — и заезжай вечером ко мне
в гостиницу. Если что, оставь для меня сообщение у администратора, --
Нестеров задумался, — Телеге Мотоцикловне, по-моему...
Протянув Полковскому пачку сигарет, быстро пошел к выходу.
У себя в номере Нестеров заказал разговор с Москвой и прилег на
кровать. Он не сразу понял, сколько проспал, когда его разбудил стук в
дверь. Он обрадовался: Наташа.
Но в дверях стояла Елена Ивановна Моисеева в длинном пальто, чересчур
тоненьком для такой погоды и такого климата. Ее поддерживал под локоть
молодой скованный мужчина, видимо, муж.
— Можно к вам?
— Проходите, если вы по делу?
— Ведь вы сказали, что забираете это дело? — спросила Елена Ивановна.
— Так.
Теперь она была больше похожа на женщину. Причесанная, умытая, слегка
накрашенная, в огромных темных очках.
— Вот, — сказала она и решительно высыпала из сумочки все содержимое
на неприбранную постель.
— Хорошо, — согласился Нестеров, расправляя смятое лицо.
— Это — то, что я везла с собой в салоне самолета. Я ничего отсюда не
вынимала.
Нестеров наконец понял, что в настоящую минуту наблюдает весьма
любопытное зрелище. Чего только не было на белом покрывале: щеточки для
совершенно разных целей, от зубной до обувной, косметика, крючок для сумки,
записная книжка и блокнот, три ручки, ключи, паспорт...
Паспорт. Как же он пропустил, забыл, не потребовал показать сразу?
— Они паспорт Терехова этого забрали. Только я никакого Терехова знать
не знала, это я для того, чтобы раздразнить, отомстить вот ему, — Моисеева
крутанула кудряшками в сторону мужа.
— Здрасьте, — кивнул Миша, — это из-за меня все, я сразу понял.
— А что у вас стряслось, за что вы ему мстили? — улыбнулся Нестеров.
— За измену, что ли?
Моисеева скривила губы, потупилась.
— Да вы же знаете, вам же рассказали, — тихо сказала она.
— Да, хорошо, что вы не моя жена, — вздохнул Нестеров.
Елена Ивановна вытащила из груды вещей маленькую прямоугольную
картонку, протянула ее Нестерову.
— Вы к нам с добром, и мы к вам.
— Что это? Вы знаете, чья это визитка? — удивился Нестеров. — Что в
ней особенного?
— Чья визитка — здесь написано, — объяснила Моисеева, — а особенное
в ней то, что мне ее подсунули. Не было ее у меня, как и паспорта лишнего.
Меня же никто не спрашивал, как те двое себя друг с другом держали, а только
я вам скажу, что они как сиамские близнецы сидели. Чуть один колыхнется,
второй сразу реагирует, смотрит, чего это первый шевелится. И оба --
загорелые.
— Вы хотите сказать, что один был пленником другого? Это вы хотите
сказать?
Нестеров выхватил из рук Моисеевой визитку, как спасательный круг.
— Так вы думаете, что ваш сосед и паспорт, и визитку вам в сумочку
подложил?
— А кто же еще? Я ведь застудилась в Москве, в туалет... Извините...
— И когда вы выходили, сумочку оставляли на месте?
— Конечно.
— А рядом с вами сидел тот, умерший?
— Да, я его опознавала по фото.
— А кто из них был узурпатором свободы другого, как вам показалось?
— Вот этот несчастный был объят ужасом и страхом, боялся шевельнуться,
а тот, что с краю сидел, тот как каменный, только зыркал строго.
— Вы лицо его помните?
— Ну, помню.
— А без усов можете его представить?
Моисеева закрыла глаза, потом кивнула.
— Голубушка, где же вы раньше были? Ах да... Но ведь...
Полковский вошел тихонько и присел на трельяж в углу предбанника,
отражаясь сразу в трех зеркалах. Нестеров даже вздрогнул, увидев там столько
народу, но тут же осознал, что в предбаннике в принципе может поместиться
только один человек.
— Ты слышишь... то есть вы, — поправился Нестеров, — ну и воспитал я
ученика-обалдуя! Если б он на эту визитку обратил внимание, мне сюда и
прилетать не надо было бы...
— А мы вам рады, — попытался сострить Полковский.
— А ты где был? Что ж прошляпил, э-э?
Моисеевы быстро собрали вещи в сумочку и распрощались со следователями.
Когда за ними захлопнулась дверь, Полковский пересел в кресло, хотел было
что-то сказать, но тут Нестерову по телефону дали Москву.
Снегов первым делом стал рассказывать о своем расследовании. Он снова
возвратился к тому, что отпечатки, снятые в квартире Сапаровой и на стекле
террариума, не идентичны ни отпечаткам экстрасенса, ни отпечаткам Юлдашева и
Ганичева. Выходит, был в Москве ее племянник, о котором упомянул Ганичев. Но
Толик теперь замолчал, видимо, сожалеет о своей обмолвке.
— Вы только не переусердствуйте с допросом. Пусть отдохнет.
— Он уже десятый сон видит, Коленька. А я Киев запрашивал. Значит,
слухай сюда. Есть у тетеньки братик. Сама она тоже из города Киева.
Вообще-то родились они в Николаеве, потом переехали с родителями в Киев.
Брат живет в Киеве, — продолжил Снегов, — на улице генерала Ватутина.
Работает в университете, преподавал химию. Сына устроил на экономический
факультет, где с восьмидесятого по восемьдесят шестой год училась Наталья
Николаевна Терехова, урожденная Оношенко. Их родители могли быть
представлены друг другу, но исключительно по службе.
— А они сами?
— Я рассказал все, что удалось установить. Все-то все, но, конечно,
они были знакомы... — убедительно произнес Снегов.
— Это не факт, не факт, Ваня.
— Коленька, у тебя очень способная, а главное, неутомимая помощница.
Женечка получила подтверждение, что Никита Семенович Крекшин — а именно
такая фамилия у Семена Сергеевича и девичья у Вероники Сергеевны Сапаровой,
так вот Никита Семенович Крекшин, 1962 года рождения, сотрудник центрального
офиса "Севресурса", поехал в прошлом месяце на Кипр отдохнуть и до сих пор
находится в отпуске.
— Откуда?
— Как откуда? — удивился Снегов, поняв, про что спрашивает коллега.
— Все очень просто. Установили все места службы, последнее место, там --
сослуживцы, потом — погранконтроль, турфирма. А ты говоришь, не знакомы...
Они в одной группе в один отель прилетели: и Никита, и Тереховы. Теперь
Терехов с пробитым черепом в больнице, жена Терехова считает его канувшим в
Лету и опознает тебе хоть Брежнева, ей нужно мужа поскорее признать умершим
официально, чтобы вступить в права наследства и укатить с этим Никитой своим
в неизвестном направлении, а у тебя в Уренгое труп неизвестного...
— Уже известного, как мне кажется. Ваня, запроси все, что можно, об
Андрее Олеговиче Сенокосове, директоре Департамента безопасности все того же
"Севресурса". Да, Ваня, ну и каша у нас с тобой, только успевай
расхлебывать...
Нестеров как-то совсем забыл про Полковского, который как ни в чем не
бывало дремал в кресле.
Накинув пиджак, Нестеров и вышел из номера. По обе стороны от него
тянулся длинный, устланный ковровой дорожкой коридор, вдали заканчивающийся
освещенными холлами. Возле лестницы в обоих концах коридора сидели дежурные
по этажу. Подойдя к двери Наташиного номера, он прислушался: оттуда
раздавались непонятные звуки, сдавленные, бессильные.
Одним движением ноги он выбил запертую дверь. Наташа, привязанная к
стулу, с залепленным пластырем ртом, сидела посреди комнаты в темноте, так
что Нестеров сначала натолкнулся на нее, а уж потом сообразил включить свет.
Не успел он вернуться к ней, чтобы развязать веревку, как глухой тяжелый
удар снова погасил свет. Нестеров упал: это не свет погас, а он плавно
потерял сознание.
— Ну, в чем дело, гражданин? — тонким женским голосом спросил
милиционер, входя в квартиру Миши Моисеева. — У вас, может, мания
преследования или паранойя?
Но вдруг он остановился, остолбенел.
— Откуда это?..
На стене напротив окна зияла здоровенная выбоина, словно кто-то
пробовал подняться к потолку с помощью альпинистского молотка, да стена
откололась. Комната наполнялась холодным воздухом, оконное стекло было
полностью разбито, осыпалось, оголив черную северную ночь.
— Что вы стоите? — спросил старшина Елену Ивановну, прислонившуюся к
стене в коридоре. — Идите заклейте окно целлофаном, прибейте одеяло, что
ли...
Моисеева помотала головой, очнулась и схватила трубку телефона.
Звонок разбудил Полковского, мирно посапывающего в нестеровском номере.
— В меня стреляли, — проговорила Моисеева в трубку, — здесь милиция,
ой, кто это?
— Это Полковский, следователь Полковский, не пугайтесь, Елена
Ивановна, дайте трубку милиционеру.
Полковский велел милиции обеспечить охрану Моисеевых, на месте
преступления ничего не трогать, дожидаться его прибытия. Нестерова в комнате
не было, в ванной тоже. Полковский вышел в коридор и пошел к лестнице, лифт
в гостинице не работал. Уже с лестницы экономный в движениях следователь
решил вернуться и спросить у Тереховой, которая, как оказалось, прилетела
вместе с Нестеровым одним рейсом, не заходил ли к ней московский генерал.
Дверь номера была не просто открыта, а вышиблена и висела на одной
петле. Странно, почему он не слышал шума и почему дежурная по этажу не
устроила уже сирену и вой с помощью собственных голосовых связок по поводу
порчи имущества.
Нестеров лежал на полу, неловко подогнув под себя одну ногу, головой
упираясь в пол, пытаясь встать. Руками он хватался за кровать, но не
дотягивался. Полковский помог ему, уложил, бросился в ванную комнату,
намочил полотенце, зачем-то положил его на лоб Нестерова.
— Саша, он Терехову украл ... у меня... Марину...
— Наташу, — поправил Полковский, — вы как, Николай Константинович,
"скорую"?
— Нет, сам, — все еще похожий на контуженного, выговорил Нестеров.
— Да это я так, все равно только приедут через час. У нас тут машины
согреваются по полчаса, и полчаса ехать, скользко.
— Он Марину у меня украл, — повторил Нестеров, приподнимаясь.
— Наташу, — еще раз поправил Полковский, — полежите, полежите
немного, товарищ генерал, а мне ехать надо, там в Моисееву стреляли.
— Так, значит, он здесь? — сделал заключение Нестеров.
— А вы еще не поняли? — пошутил Полковский, подкладывая под голову
Нестерова подушку. — Хорошо, что не насмерть... Держитесь, Николай
Константинович, я сейчас позову на помощь и через полчаса вернусь, не
помрете?
— Полковский, — простонал Нестеров, — кончай так шутить, о-о-ой!
Николай Константинович схватился за голову и вновь потерял сознание.
Моисеева держалась изо всех сил. Удивилась, почему не приехал Нестеров.
Узнав, что на него совершено нападение, она окончательно пала духом и села
на пол в коридоре.
— Ну, что вы милая, все наладится, — испугался Полковский.
— Сиди-сиди, Лена, — подскочил Миша, — это она не от психики, не от
нервов. Понимаете, когда вы ее взяли, в ту ночь, с крыши вон того дома,
кто-то за мной охотился, понимаете?
— Не понимаю, — резко ответил Полковский, — не понимаю! Почему я об
этом не знаю?
— Товарищ старшина сказал, что я им голову морочу.
Полковский посмотрел на участкового, прибивающего к окну ватное одеяло.
— Но вы его не вините, — поспешил добавить Моисеев, — я ведь тоже в
конце концов согласился, что это ребятня. Старшина сказал, что сейчас такие
лазерные фонарики продают с красными огоньками.
Полковский присел на корточки возле Елены Ивановны.
— В вас стреляли?
Миша ответил за нее:
— Я проснулся, когда Лена встала в туалет. Ее окончательно в камере
заморозили, теперь по врачам... Я открыл глаза, а на противоположной стене
опять тот красный огонек, я вскочил, Лену за руку как дерну, она — на
кровать, а в стене — черная дыра, и звон от осколков, в общем, все сразу.
Так, может, он и сейчас там ее караулит?
— Старшина, — крикнул Полковский, — завесьте все окна непроницаемой
тканью! И сидите здесь, в квартире, только сначала проверьте соседнее
здание, гильзы, окурки, я приеду через час с опергруппой и криминалистами,
оцепите там все. Елена Ивановна, — обратился он к Моисеевой, — поехали ко
мне в управление, составим фоторобот.
Дежурная опергруппа и криминалисты уехали в гостиницу, к Нестерову.
Нахрапов приехал последним.
— Как вы, Николай Константинович? — склонился он над генералом, и
Нестеров, открыв глаза, увидел над собой огромную мрачную громадину, гору,
которая вот-вот рухнет на него всей своей тяжестью.
Нахрапов был напуган не на шутку. Врач, ощупав затылок Нестерова,
настаивал на том, что раненого необходимо отвезти в госпиталь, сделать
рентген.
Молоденькая сестричка тщетно пыталась соорудить на голове Нестерова
"шапку летчика", обвязывая его по самые брови широким бинтом, но тот
увертывался, хмурился и угрожал массовыми увольнениями.
Ему было невыносимо плохо. И цитата из Карамзина ему сейчас не помешала
бы, как хороший стаканчик виски: "История мирит простого гражданина с
несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех
веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде
бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось...".
Осмотр номера Натальи Николаевны Тереховой никаких результатов,
облегчающих расследование и поиск преступника, не дал. Точных данных о том,
что захват Сенокосова, убийство Искольдских, покушение на Моисеевых и
похищение Тереховой совершил племянник Сапаровой — Никита Крекшин, у
следствия пока не было. Нестеров, утверждавший по дороге в больницу, что он
знает убийцу, был в глубоком шоке; Нахрапов же, сопровождавший его, мог
поклясться, что генерал бредит.
Перепуганные появлением мрачного прокурора из маленькой старой
"скорой", врачи повезли каталку с Нестеровым в реанимацию. Оттуда, уже с
капельницей, на рентген, потом дорога их лежала в бокс, где раненого
любимого учителя, генерала Нестерова, уже ждал Нахрапов, собственноручно
застеливший постель и рычавший на каждого, кто приближался к кровати,
которая, по его мнению, должна была быть идеально стерильной к прибытию
каталки с Нестеровым. Нахрапов стоял боком к окну, опершись о подоконник. В
коридоре мельтешили медбратья.
По дороге из рентгеновского кабинета Николай Константинович, которому
надоело всеобщее сюсюканье, сполз с каталки на пол и показал медперсоналу
кулак. Его еще немножко покачивало, голова кружилась, подташнивало, но перед
его глазами стояла картина, которую он увидел, ворвавшись к Наташе в
комнату.
Ее умоляющий взгляд, ее руки, сдавленные веревкой до крови. Нет, это не
могло быть подстроено. Услышав шаги Нестерова, Никита спрятался в ванной,
предварительно выключив свет в номере. А когда Нестеров склонился к Наташе,
тут уж деваться ему было некуда.
Значит, Никита поставил себе целью уничтожить всех, кто мог видеть его,
пусть даже загримированное лицо. Почему же он не сразу убил Наташу? Пожалел?
Все-таки увлечение молодости.
Нестеров не сомневался, что этот племянничек змееловки Сапаровой и есть
тот человек, которого он краем глаза видел сорок минут назад. Что-то
знакомое было в его лице, как будто Нестеров видел его раньше. Нахрапов
что-то говорил про Моисееву? В нее стреляли? Когда стреляли? В одно и то же
время с событиями в гостинице? Или раньше, позже? Преступник где-то рядом,
но пока действует не по основному сценарию: Наташа, Лена Моисеева лишь
помеха на пути к его цели. Какова же она? Зачем понадобилось везти
Сенокосова, как следует из визитки, шефа Департамента безопасности
"Севресурса", а значит, наверняка коллеги Несте
...Закладка в соц.сетях
