Жанр: Драма
Лунная долина
...в Кармел и взялся присматривать за домом Холла.
Саксон была очень растрогана тем, что колония никак не хотела отпускать
их. Владелец кармелских конюшен предлагал Биллу девяносто долларов
в месяц, лишь бы тот остался у него. Такое же предложение было сделано
Биллу в соседнем приморском городке.
- Как, снова в путь? - окликнул их неистовый ирландский драматург на
станции Монтери. Он возвращался из Нью-Йорка.
- А как же! Искать лунную долину! - весело отозвалась Саксон.
Он посмотрел на их дорожные тюки.
- Черт побери! - воскликнул он. - Я тоже хочу! Черт! Возьмите и меня
с собой. - Затем лицо его омрачилось. - А я-то подписал контракт, -
простонал он. - Целых три акта!.. Вы счастливцы... Да еще в это время
года...
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
- Прошлой зимой мы притащились в Монтери, как бродяги, а теперь уезжаем
отсюда с шиком, - заметил Билл, когда поезд тронулся и они откинулись
на спинки сидений.
Они решили не возвращаться тем же путем и сели в поезд, идущий на
Сан-Франциско. Марк Холл предупреждал их, что климат юга действует расслабляюще,
и они двинулись к северу, в более умеренную полосу, где ночи
были прохладны. Они решили переправиться через бухту Сан-Франциско в Сосалито
и посмотреть побережье. Там, уверял Холл, и есть настоящая родина
секвой. Однако когда Билл, взяв сигарету, зашел в курящий вагон, то оказался
рядом с пассажиром, которому было суждено изменить их маршрут. У
этого человека было энергичное лицо и темные глаза, - вероятнее всего,
еврей. Билл вспомнив наставления Саксон, дождался подходящей минуты и
завел разговор. Очень скоро выяснилось, что Ганстон - так звали незнакомца
- комиссионер, и беседа с ним оказалась настолько поучительной,
что и Саксон следовало принять в ней участие. Как только Билл увидел,
что Ганстон докурил сигару, он пригласил его перейти в их вагон, чтобы
познакомить с женой. До жизни в Кармеле Билл едва ли решился бы на это,
но там он привык держаться с людьми более свободно.
- Он рассказывал мне о картофельных королях, и я решил, что и тебе
следует послушать, - обратился Билл к жене, представляя ей Ганстона. -
Валяйте дальше, мистер Ганстон, расскажите ей про того китайца-игрока,
который нажил в прошлом году девятнадцать тысяч на сельдерее и спарже.
- Я объяснял вашему мужу, как китайцы ведут хозяйство на Сан-Хоакине.
Вам бы следовало побывать там и поглядеть. Теперь самое время, - для
москитов еще рано. Вы можете сойти в Блэк-Даймонде или Антиохе и поездить
на катере или моторке - посмотреть, как обрабатывают землю на
больших островах. Проезд там всюду недорог, и вы найдете поместительные
моторные лодки - это скорее целые пароходы.
- Расскажите ей о Чжоу Лан, - сказал Билл.
Комиссионер прислонился к стенке.
- Несколько лет тому назад Чжоу Лан был совершенно опустившимся игроком.
У него не осталось ни гроша, да и здоровье сильно сдало. Он проработал
двадцать лет на золотых приисках, промывая отвалы, оставленные
прежними старателями. И сколько бы он ни добыл, все спускалось в
фан-тан. Кроме того, он задолжал триста долларов "Шести компаниям", -
знаете, есть такая китайская фирма. Не забудьте, что это было всего каких-нибудь
семь лет назад, - здоровье никуда, триста долларов долгу и
никакой работы. Чжоу Лан поехал в Стоктон и поступил поденщиком на торфяные
разработки китайской компании, которая разводила на Миддл-ривер
сельдерей и спаржу. Здесь-то он опомнился и задумался: вот он уже четверть
века живет в Соединенных Штатах, спина у него уже далеко не такая
крепкая, как прежде, и ни одного пенни не отложено на возвращение в Китай.
Он видел, как другие китайцы, работавшие в этой компании, копили
деньги и покупали себе паи.
И он тоже решил откладывать и спустя два года приобрел пай в компании,
где было всего тридцать паев. Это произошло около пяти лет тому назад.
Он арендовал триста акров торфяной земли у американца, предпочитавшего
слоняться по Европе. Из прибыли на свой пай за первый год Чжоу Лан
купил два пая в другой компании, а год спустя - на доходы с трех паев -
организовал собственную компанию. Один год был неурожайный, и он чуть не
прогорел. Так обстояло дело три года тому назад. Но на следующий год
урожай был отличный, и он получил четыре тысячи долларов чистого дохода.
Еще через год - пять тысяч. А в прошлом году его доход составил девятнадцать
тысяч. Правда, не плохо для старого, опустившегося Чжоу Лана?
- Господи! - невольно вырвалось у Саксон.
То жадное любопытство, с каким она слушала комиссионера, заставило
его продолжать:
- А возьмите Син Цзи, стоктонского картофельного короля. Я его отлично
знаю; ни с кем я не вел таких крупных дел и ни на ком так мало не заработал,
как на нем. Он был простым кули и двадцать лет тому назад контрабандой
пробрался в Соединенные Штаты. Начал поденщиком, потом торговал
овощами, разнося их в корзинах, надетых на палку, потом открыл лавку в
китайском квартале Сан-Франциско. Но он был парень с головой и скоро перенял
всю науку у китайских фермеров, которые посещали его лавку. Лавка
не давала ему возможности быстро разбогатеть. Тогда он отправился вверх
по Сан-Хоакину. Два года он ничего не предпринимал, а только ко всему
присматривался. Потом вдруг принялся за дело и арендовал тысячу двести
акров по семи долларов за акр!..
- Вот это да! - воскликнул Билл, пораженный. - Заплатить восемь тысяч
четыреста долларов за одну аренду, и в первый же год! Я знаю место, где
можно купить пятьсот акров по три доллара за акр.
- А картофель там может расти? - спросил Ганстон.
Билл покачал головой.
- Там вообще ничего не может расти.
Все трое рассмеялись, и комиссионер продолжал:
- Семь долларов - это была только арендная плата за землю. Вы знаете,
сколько стоит вспахать тысячу двести акров?
Бил с важным видом кивнул головой.
- В тот год он собрал по сто шестьдесят мешков с акра, - продолжал
Ганстон. - Цена на картофель была пятьдесят центов за мешок. Мой отец в
то время стоял во главе нашего концерна, и я знаю все из первых рук. Син
Цзи мог продать свой картофель по пятьдесят центов и уже на этом здорово
нажиться. Что же он сделал? Кто-кто, а китайцы всегда отлично знают условия
рынка, они любого комиссионера за пояс заткнут. Син Цзи попридержал
свой картофель. Когда почти все распродали имевшиеся у них запасы,
цена на картофель начала расти. Син Цзи только смеялся в лицо скупщикам,
когда ему предлагали шестьдесят центов, семьдесят, наконец по целому
доллару за мешок. И знаете, почем он, наконец, продал свой картофель? По
доллару шестьдесят пять центов! Считайте, что мешок картофеля обошелся
ему сорок центов. Сто шестьдесят мешков на тысячу двести... Подождите...
двенадцать раз ноль-ноль, двенадцать раз шестнадцать будет сто девяносто
два... Сто девяносто две тысячи мешков по доллару с четвертью... сто девяносто
два на четыре будет сорок восемь плюс сто девяносто два, всего
двести сорок... Ну да, двести сорок тысяч долларов чистого дохода за
один год!
- Вот так китаец! - огорченно сказал Билл и повернулся к Саксон. -
Нет, нам, белым, нужна какая-нибудь новая страна! Боже мой! Они же нас
просто выгнали, выгнали из дому!
- Конечно, такие прибыли получают не каждый день, - поспешил оговориться
Ганстон. - Дело в том, что в других районах картофель не уродился,
и его скупали спекулянты. Какими-то таинственными путями Син Цзи обо
всем узнал и участвовал в этих спекуляциях. Таких барышей он потом уже
ни разу не получал. Но его дело расширялось. В прошлом году у него под
картофелем было четыре тысячи акров, под спаржей - тысяча, пятьсот под
сельдереем и пятьсот под бобами. А шестьсот акров он отвел под семена.
Даже если одна-две культуры и не дадут большого урожая, на всех он потерять
не может.
- Я видела двенадцать тысяч акров, засаженные яблонями, - сказала
Саксон. - И мне хотелось бы видеть четыре тысячи акров под картофелем.
- Что ж, и увидим, - степенно заметил Билл. - Давай поедем на Сан-Хоакин.
Мы ведь нашей страны совсем не знаем. Не мудрено, что мы чувствуем
себя ее пасынками.
- Вы найдете там очень много королей, - продолжал Ганстон. - Я Хун-ли
- по прозванию "Длинный Джим", А-пок и А-ван и, наконец, Сима - японский
картофельный король. У него несколько миллионов. Живет роскошно.
- А почему американцы не могут добиться того же? - спросила Саксон.
- Видимо, не хотят... Ничто им не мешает, кроме самих себя. Скажу вам
одно: я лично предпочитаю иметь дело с китайцами. Китаец честен, его
слово - все равно что подпись на векселе, - как он скажет, так и сделает.
И потом - белый человек не умеет хозяйничать на земле. Самый передовой
хозяин-белый довольствуется одним урожаем и обычным севооборотом. А
китаец далеко опередил его и получает с одного клочка земли одновременно
два урожая. Я сам видел: редис и морковь, две культуры, были посажены
одновременно на одной грядке.
- Но ведь это же бессмысленно, - заметил Билл. - Каждая даст тогда
пол-урожая - вот и все.
- Выходит, что нет, - усмехнулся Ганстон. - Наступает время, когда
морковь надо продергивать. Редис - тоже. Но морковь туго растет, а редис
растет быстро, и морковь дает возможность поспевать редису. А когда редис
готов и убран, это прореживает морковь, которая доходит позже. Да,
нам далеко до китайцев!
- Не понимаю, почему белый не может сделать то же самое, что и китаец?
- запротестовал Билл.
- Вы совершенно правы, - ответил Ганстон. - Но факт тот, что белый
этого не делает. Китаец работает без передышки и заставляет работать
землю. У него все организовано, у него есть система. Слышали вы, чтобы
белый хозяин вел книги? А китаец ведет. Он ничего не делает наудачу, он
всегда знает, в точности до одного цента, какова цена на те или иные
овощи. И знает рынок. Он берется за дело с обоих концов. Как он ухитряется
- это выше моего понимания, но он знает рынок лучше, чем мы, комиссионеры.
- А кроме того, он очень терпелив, но не упрям. Предположим, он допустил
ошибку - посадил какие-нибудь овощи, а затем узнал, что этот сорт
не будет иметь сбыта, - в таких случаях белый обычно упрямится и не хочет
признать свою ошибку, а китаец - признает. Он старается уменьшить
потери. Земля должна работать и давать деньги. Как только он понял свою
ошибку, он тут же, без всяких колебаний и сожалений, берется за плуг,
перепахивает поле и сажает что-нибудь другое. У него есть смекалка. Китайцу
достаточно взглянуть на побег, который чуть высунулся из земли, и
он уже знает, вырастет этот побег или нет, и предскажет, какой он даст
урожай - большой, средний или плохой. Это одно. А во-вторых, он регулирует
созреванье овощей, - он ускоряет или задерживает его в зависимости
от рынка. А когда настает подходящий момент, его урожай - пожалуйте -
уже готов, и он выбрасывает его на рынок.
Они беседовали с Ганстоном несколько часов; и чем больше он рассказывал
о китайцах и об их способах ведения хозяйства, тем сильнее росло в
душе Саксон чувство досады. Она не сомневалась в фактах, которые приводил
комиссионер, но эти факты не увлекали ее. Они не вязались с ее
представлением о лунной долине. И лишь после того как их разговорчивый
спутник сошел с поезда, Билл выразил словами волновавшие ее смутные мысли.
- Ну! Мы ведь с тобой не китайцы! Мы белые. Какому китайцу придет на
ум носиться на лошади сломя голову ради своего удовольствия? Ты когда-нибудь
видела, чтобы китаец проплывал через полосу прибоя в Кармеле?
Или занимался боксом, борьбой, бегом, прыжками исключительно из любви к
спорту? Ты когда-нибудь видела, чтобы китаец, взяв ружье, отмахал шесть
миль и вернулся домой веселый и довольный с каким-нибудь тощим зайцем?
Ведь что китаец делает? Работает до потери сознания. Ничего другого
знать не хочет. Да к чертям всякую работу, если жить только ради этого!
Я достаточно наработался в своей жизни и умею работать не хуже любого из
них. Но какой в этом прок? С тех пор как мы с тобой странствуем, Саксон,
я твердо понял одно: работа - далеко еще не все в жизни! Черт! Да если
бы вся жизнь состояла только в работе, так нужно бы поскорее перерезать
себе глотку, и прощайте. А я хочу, чтобы у меня был и дробовик, и ружье,
и хорошая верховая лошадь, и я не желаю так изматываться, чтобы не иметь
сил любить свою жену. Зачем это нужно - быть богатым, зарабатывать на
картофеле двести сорок тысяч долларов?.. Смотри на Рокфеллера! Он вынужден
сидеть на одном молоке. А мне подавай бифштекс и такой желудок, чтобы
подошву переваривал! И мне нужна ты, и свободное время, и возможность
вместе повеселиться. Зачем жизнь, если в ней нет радости?
- О Билл! - воскликнула Саксон. - Вот это я все время и чувствовала,
только слов не находила, чтобы сказать. Именно это меня и мучило. Я уж
решила, что мне, видно, чего-то не хватает и я не гожусь для деревни! Ни
разу я не позавидовала этим португальцам в Сан-Леандро, я не хотела быть
на их месте, и не хотела быть на месте далматинцев из Пахарской долины,
и даже на месте миссис Мортимер. И ты тоже им не завидовал. Нам с тобой
нужна лунная долина - не так уж много работы и чтобы можно было веселиться,
сколько душа просит. И мы будем искать эту долину, пока не найдем.
А если не найдем, так все равно будем жить интересно, как мы живем
с самого ухода из Окленда. Знаешь, Билл... мы никогда, никогда не будем
работать с тобой до потери сознания, правда?
- Никогда, - убежденно согласился Билл.
С вещами за спиной они вошли в Блэк Даймонд. Это была небольшая деревушка,
состоявшая из разбросанных лачуг; на главной улице чернела непролазная
грязь, еще не просохшая после весеннего дождя. Тротуары казались
горбатыми из-за множества неровных ступенек и площадок. Ничто не напоминало
Америку. Фамилии над темными грязными лавчонками были явно иностранные,
американцу их и не выговорить. Единственную грязную гостиницу
содержал грек. И греки сновали всюду - смуглые мужчины в высоких сапогах
и беретах, пестро одетые простоволосые женщины, ватаги коренастых, крепких
ребятишек. Все они говорили с чуждыми интонациями, перекликались
резкими голосами и болтали с присущими жителям Средиземноморского побережья
живостью и экспансивностью.
- Гм! Где же тут Соединенные Штаты? - пробормотал Билл.
По берегу стояли заводы рыбных и овощных консервов, и работа там кипела;
но тщетно путники искали среди рабочих американские лица. Билл утверждал,
что только счетоводы и мастера американцы; остальные - сплошь
греки, итальянцы и китайцы.
Придя на пароходную пристань, они увидели, как подплывают ярко раскрашенные
греческие лодки и, выгрузив груду сверкающего лосося, отходят
от берега. Нью-Иоркский канал, - как называлась тинистая речка, на которой
стояла пристань, - поворачивал на запад и на север, а затем терялся
в общем русле двух слившихся рек - Сакраменто и Сан-Хоакин.
За пароходной пристанью тянулся ряд рыбачьих пристаней, а дальше шли
мостки для сушки сетей; и здесь, вдали от шума и гама чужеземного поселка,
Саксон и Билл сняли с плеч свою поклажу и расположились отдыхать.
Высокий шуршащий камыш рос прямо из глубокой воды, у самых свай полусгнившей
пристани. Против поселка лежал длинный плоский остров, и на фоне
неба выступала зубчатая линия тополей.
- Совсем как на той голландской картине с ветряной мельницей, которая
висит у Марка Холла, - заметила Саксон.
Билл показал рукой на устье речки и на белевшую за широкой водной поверхностью
группу крошечных домиков, позади которых, подобно мерцающему
миражу, развертывалась низкая гряда Монтезумских холмов.
- Вон те домики - это Коллинсвилл, - сказал он. - Сакраменто протекает
мимо Коллинсвилла, оттуда можно подняться до Рио-Виста, Айлтона и
Уолнот-Грова, да и вообще попасть во все те места, о которых нам рассказывал
мистер Ганстон. Сакраменто отделен от Сан-Хоакина целой вереницей
островов и узких рукавов.
- Хорошо на солнышке, - зевнула Саксон. - И как здесь тихо, хотя мы
так близко от этих чудных иностранцев. Подумать только! В городах люди
сейчас избивают и убивают друг друга из-за работы...
Время от времени вдали проносился пассажирский поезд, и на его грохот
отзывались эхом отроги Чертовой горы, вздымавшей к небу свою грузную,
покрытую лесом, раздвоенную вершину. И опять воцарилась сонная тишина,
которую лишь изредка нарушал далекий возглас на чужом языке или постукивание
моторного рыбачьего катера, медленно входившего в устье реки.
Шагах в ста от них, у самых тростников, стояла на якоре нарядная белая
яхта. Несмотря на небольшие размеры, она казалась поместительной и
удобной. Из трубы печурки поднимался дым. На корме было выведено золотыми
буквами название яхты - "Скиталец". На рубке, греясь в лучах солнца,
лежали женщина в розовом шарфе и мужчина. Мужчина читал вслух, женщина
шила. Рядом с ними растянулся фокстерьер.
- Да, им не нужно торчать в городах, чтобы быть счастливыми, - заметил
Билл.
Из каюты на палубу вышел японец, сел на носу и принялся ощипывать курицу.
Перья уплывали длинной вереницей к устью реки.
- Посмотри, Билл! Он ловит рыбу! Он привязал лесу к пальцу ноги! -
удивленно воскликнула Саксон.
Мужчина отложил книгу и взялся за лесу, женщина подняла глаза, терьер
залаял. Рыболов, перебирая руками, стал вытягивать лесу, и на крючке
оказалась крупная рыба. Когда рыба была снята с крючка и леса с новой
приманкой закинута в воду, мужчина снова обмотал ее вокруг пальца ноги и
снова взялся за книгу.
С берега на мостки сошел другой японец, остановился рядом с Саксон и
Биллом и окликнул людей на яхте. Он нес свертки с мясом и овощами; один
карман его был набит письмами, другой - газетами. В ответ на его зов сидевший
на носу японец встал, продолжая держать в руках полуощипанную курицу.
Лежавший на крыше каюты человек сказал ему что-то, отложил книгу
и, вскочив в привязанный к корме белый ялик, принялся грести к берегу.
Подведя лодку к мосткам, он сложил весла, взялся за причал и приветливо
поздоровался с Биллом и Саксон.
- О, я ведь вас знаю! - к немалому изумлению Билла воскликнула Саксон.
- Вы...
Но тут она смутилась и смолкла.
- Что же вы? Продолжайте, - еще приветливее улыбнулся незнакомец.
- Вы - Джон Хастингс, я уверена. Я видела вашу фотографию в газетах,
когда вы были корреспондентом во время русско-японской войны. Вы написали
очень много книг, хотя я ни одной из них не читала.
- И хорошо сделали, - отозвался он. - А как вас зовут?
Саксон назвала себя и представила Билла; заметив, что писатель смотрит
на их поклажу, она вкратце описала все их странствие. Ферма в лунной
долине, видимо, пленила его воображение, и хотя японец со всеми пакетами
уже благополучно сидел в ялике, Хастингс все еще медлил. Когда Саксон
упомянула Кармел, то оказалось, что он знает всю компанию Холла, а услышав,
что они собираются в Рио-Виста, немедленно пригласил их на яхту.
- Да ведь мы сами туда едем; мы отойдем через час, как только кончится
отлив! - воскликнул он. - Вот и отлично! Едемте! Если будет хоть малейший
ветерок, мы попадем туда к четырем. Садитесь в ялик. Моя жена
там, на яхте; миссис Холл одна из ее самых близких подруг. Мы ездили в
Южную Америку и только сейчас возвращаемся, а то бы мы встретились в
Кармеле. Холл писал нам о вас обоих.
Итак, Саксон второй раз в жизни очутилась в ялике, а "Скиталец" был
первой яхтой, на которую она вступила. Жена писателя, - он звал ее Клара,
- сердечно встретила их; Саксон влюбилась в нее с первого взгляда, и
эта влюбленность оказалась взаимной. Между обеими молодыми женщинами было
такое поразительное сходство, что Хастингс сразу же обратил на него
внимание. Он поставил их рядом и принялся сравнивать их глаза, рот, уши,
внимательно разглядывал руки, волосы и щиколотки, уверяя, что рухнула
его самая заветная мечта, - он всегда считал, что природа, сотворив Клару,
разбила форму, в которой она была отлита.
Клара высказала предположение, что природа отлила их обеих в одной и
той же форме, и они принялись рассказывать друг другу свои биографии.
Обе происходили от первых пионеров. Мать Клары, так же как и мать Саксон,
ехала на волах через прерии и зимовала в Солт-Лейк-сити. Вместе со
своими сестрами она открыла в этой твердыне мормонов первую школу для
благородных девиц. И если отец Саксон участвовал в восстании на Сономе,
то в той лее Сономе отец Клары в Гражданскую войну навербовал отряд и
дошел с ним до Солт-Лейк-сити, а когда вспыхнуло восстание мормонов, был
назначен начальником военной полиции. В довершение всего Клара принесла
из каюты свое укулеле из дерева коа - это был близнец укулеле Саксон, -
они вдвоем спели "Сорванец из Гонолулу".
Хастингс решил пообедать до того, как они снимутся с якоря, - он,
по-старомодному, называл дневную трапезу обедом. Когда Саксон спустилась
в крошечную каюту, царивший в ней комфорт восхитил ее. Билл
только-только мог стоять здесь во весь рост. Каюту делила пополам перегородка,
и к ней на петлях был приделан стол, за который они и уселись.
Низкие койки, обитые веселенькой зеленой материей, тянулись во всю длину
каюты и днем служили для сиденья. В потолок были вбиты крючки, на них
висела занавеска, - на ночь она задергивалась и часть каюты превращалась
в спальню миссис Хастингс. На другой стороне спали японцы, а на носу,
под палубой, находился камбуз. Он был так тесен, что кок едва в нем помещался,
да и то вынужден был готовить сидя на корточках. Второй японец,
тот, который доставил на борт покупки, прислуживал за столом.
- И вот они ходят и ищут ферму в лунной долине, - объяснил Хастингс
жене, заканчивая рассказ о странствиях своих гостей.
- О! Неужели вы не знаете... - воскликнула она, но муж не дал ей продолжать.
- Тсс! - повелительно прервал он ее, затем обратился к гостям. - Слушайте.
В истории насчет лунной долины кое-что есть, но пока еще это тайна!
У нас имеется ранчо в долине Сономы, милях в восьми от города Сономы,
где когда-то сражались ваши отцы, Саксон и Клара; и если вы зайдете
к нам на ранчо, вы узнаете эту тайну. Поверьте мне, она тесно связана с
вашей лунной долиной... Разве не правда, дружок?
Так они с Кларой называли друг друга.
Она улыбнулась, потом рассмеялась и кивнула головой.
- Может быть, наша долина и окажется той самой, которую вы ищете, -
заметила она.
Но Хастингс укоризненно покачал головой, чтобы удержать ее от
дальнейших объяснений. Она обратилась к фокстерьеру - пусть служит, если
хочет получить кусочек мяса.
- Собаку зовут Пегги, - рассказала она Саксон. - Когда мы жили в Океании,
у нас было два ирландских терьера, брат и сестра, но они околели.
Мы звали их Пегги и Поссум. Эту собаку назвали Пегги в честь той.
Билл поражался, как несложно управлять яхтой и как она послушна. Пока
они не спеша обедали, оба японца, по приказанию Хастингса, поднялись на
палубу. Билл слышал, как они отпустили фалы, ослабили сезни и крохотным
воротом подняли якорь. Через несколько минут один из японцев крикнул
вниз, что все готово, и хозяева с гостями вышли на палубу. Поднять паруса
и тали было делом нескольких мгновений. Потом кок и слуга занялись
якорем, и пока один закреплял его, другой поднял кливер. Хастингс, стоя
у штурвала, поправил шкот. "Скиталец" слегка накренился, паруса его надулись,
он легко и плавно скользнул по водной глади и понесся к устью
реки. Японцы свернули фалы и пошли обедать.
- Прилив только начинается, - заметил Хастингс, указывая на полосатый
буй около берега: буй слегка покачивался.
Беленькие домики Коллинсвилла, к которым они направлялись, исчезли за
низким островом, но длинная спокойная гряда Монтезумских холмов дремала
на горизонте в такой же недостижимой дали.
Когда "Скиталец" прошел мимо устья Монтезумы и вошел в Сакраменто,
они оказались возле самого Коллинсвилла. Саксон захлопала в ладоши.
- Совсем как игрушечные домики, вырезанные из картона, - воскликнула
она. - А эти холмистые склоны за ними точно нарисованы!
Они плыли мимо барок и пловучих домиков, причаленных среди камышей и
служивших жильем для целых семейств; женщины, дети, мужчины были смуглые
и темноглазые, видимо тоже иностранцы. Когда яхта поднималась вверх по
течению, навстречу ей попадались землечерпалки; их ковши словно кусали
дно реки и выбрасывали песок на громадные, тянущиеся вдоль берега дамбы.
На откосы этих дамб длиною в сотни ярдов были наложены огромные щиты из
ивовых прутьев; эти щиты закреплялись стальными тросами и тысячами кубометров
бетона.
- Ивовые ветви очень скоро пускают корни, - пояснил Хастингс, - и к
тому времени, когда щиты сгниют, корни деревьев будут удерживать песок и
не дадут насыпи оползать.
- Это стоит, наверно, чертовых денег, - заметил Билл.
- Но расходы окупаются, - пояснил Хастингс. - Здешняя почва - самая
плодородная в мире. Эта часть Калифорнии напоминает Голландию. Вы не поверите,
но уровень воды, по которой мы плывем, выше уровня островов. Эти
острова - вроде судов, давших течь; их постоянно приходится конопатить,
чинить, выкачивать воду днем и ночью, беспрерывно. И все-таки это окупается.
Да, окупается.
Кроме землечерпалок, наваленного горами песка, густой ивовой поросли
и Чертвой горы на юге, ничего не было видно. Иногда проходил катер, между
деревьями летали голубые цапли.
- Тут, верно, очень пустынное место, - заметила Саксон.
Хастингс рассмеялся и сказал, что она потом изменит свое мнение. Он
хорошо знал все это поречье и вскоре заговорил о том, как здесь ведется
хозяйство на арендованных участках. Саксон натолкнула его на эту тему
своими разговорами о земельном голоде англосаксов.
- Дикие кабаны, - отрезал он, - вот какими мы себя показали в своей
собственной стране
...Закладка в соц.сетях
