Жанр: Драма
Знак зверя
...го не поймешь, тебя легче будет убить
сейчас, чем брать с собой, а потом вытаскивать тебя на себе под огнем,
врубаешься?
- Врубаюсь.
- Молодец. Кто и что твой бог? Отвечу сразу: твоя винтовка и твой второй
выстрел.
- Почему второй?
- Потому что для первого удачного выстрела нужно родиться с затвором в
зубах. Так что если после первого выстрела цель присядет, это уже неплохо. В
зависимости от его опыта и психики то оцепенение, в которое ты его вводишь
своим
первым неудачным выстрелом, длится около пяти-шести секунд. Но второй раз
нужно
обязательно попасть. Это не так уж трудно: на его грудь легко ложится круг
радиусом в десять сантиметров -это гораздо больше разброса твоей винтовки на
пусть даже приличной дистанции. На этом рубеже тебя может достать только такой
же стрелок, как ты. Твоя пуля при удачном попадании обычно разворачивается и
летит задницей вперед, разрывая ткани. Но в глубине организма она теряет свою
силу, передавая ее телу уже мертвого от страха духа. Разрыв тканей -
сильнейший.
Причем при прохождении через сплошные органы - легкие или печень она разрушает
их полностью. Так что твоя задача - просто попасть. Представь, что с
интервалом
в две секунды в духа попадают две-три такие пули, они так раскачают его
дерьмо,
что оно само разорвет тело изнутри! Поэтому запомни, сынок: первое -
прицельная
планка обычно мечется на цели - это нормально, но колебания должны снижаться
за
несколько мгновений до выстрела. Второе: устойчивое положение винтовки,
возможность ее перемещения при наводке и удобство самой наводки обеспечат
принятое тобой положение для стрельбы. Есть еще одна проблема - отдача.
Удерживай ее. За счет правильного положения и снижения колебаний ты сможешь
увеличить точность прицеливания в шесть раз при стрельбе из положения лежа или
сидя. Так что у тебя есть вариант уехать домой героем, сынок! А для этого тебе
потребуется умение воевать и желание выжить. Все!
Я недоуменно смотрел на него. Что он несет? Ша! Никто никуда не ехал!
Лейтенант понял мой взгляд и ответно усмехнулся:
- Да, забыл сказать еще об одном. Никогда не жалей себя. Других - можно,
себя - никогда... Смотри.
Он достал тяжелый армейский нож и мгновенно, без доли волнения и раздумий
воткнул кончик лезвия себе в бедро. Неглубоко, но тем не менее все же воткнул,
воткнул да еще и повернул...
Меня чуть не вывернуло наизнанку от зрелища развороченного человеческого
мяса и крови. А Ефремов лишь снисходительно улыбался:
- Привыкай, сынок. Пойми, если ты не всадишь пули в противника в течение
первых десяти секунд, ты вообще не сможешь в него выстрелить. А я хочу в тебя
верить. Нас обоих ждут дома, - лейтенант ободряюще похлопал меня по плечу.
"Во псих!" - подумал тогда я. Лишь спустя годы выяснится, что старший
лейтенант Ефремов окажется гораздо менее сдвинутым, чем я сам, в ином случае я
бы не стал работать на Гошу.
Бизнес Гоши Паритова был прост и многообещающе вековечен: рэкет,
проститутки, алкоголь и наркотики. Но Гоша был еще дьявольски умен. Срубленную
криминалом капусту он крайне удачно запускал в легальный оборот торговых и
производственных предприятий, праведным путем приумножая неправедно добытое...
Проще говоря, бабки делали еще большие бабки. И все абсолютно законно.
Баксы, бабки, тугрики, юани... Сколько их надо человеку для полного
счастья?
Изберите любого отдельно взятого индивидуума, задайте ему этот вопрос и сами
убедитесь, как будут расти его аппетиты, по мере продолжительности
размышления.
Человеческая натура отличается сверхъестественной жадностью и неуемной
страстью к пресыщению. Мера? Что такое мера? Человечество всегда жрет все
подряд, до отказа, пока запредельно набитый желудок не откажется переваривать
сожранное.
Эту фишку я просек быстро. А поэтому не стал светиться в учредительных
документах подзащитных контор, а наоборот, старался под всевозможными
предлогами
увиливать от участия в наиболее кровавых операциях. Гоша это заметил:
- Слышь, оружейник... Халявишь!
- Кто? Я? - как мог преданнее возмутился я. - Да я, блин, за всю нашу
бригаду один всех порву!
- Ну, ну... - недоверчиво хмыкнул Гоша.
Да уж. У Гоши Паритова работа была такая - никому не верить. Абсолютно
никому. И я учился этой необычной специальности исправно и прилежно, пока не
выучился...
Глава 7. "Стреляли..." (часть вторая)
Я направился прямиком к месье Соколову. Один, без сопровождения и
посредников. Сейчас я нахмурен и суров: предстояла решающая раздача карт в
партии.
По донесениям уличной разведки, в настоящий момент Владимир Евгеньевич
весьма плодотворно справлял поминки по моей несостоявшейся гибели в отдельном
кабинете одного из третьеразрядных кабаков.
Бык на входе меня узнал сразу. А узнав, не стал портить себе день
внеплановым фонарем под глаз. Сиживали мы тут когда-то с Гошей, сиживали...
Эх,
все-таки веселые были времена!
Я уже поднимался по лестнице, ведущей к кабинетам на втором этаже, когда
бычок окликнул меня:
- Извините...
Я не остановился, но значительно сдержал шаг:
- Чего тебе?
- Вы уж, пожалуйста, поаккуратней там, с мебелями...
Я понимающе усмехнулся:
- Не боись, Коля! Мебель будет в полном порядке.
Коля-бык вздыхает и улыбается. Хороший парень. Нормальный такой, хороший
парень. Помнит меня. И я его - тоже.
Я вхожу на этаж. Тут полумрачно темно, но из-под проема одной из дверей
пробивается слабая, как надежда, полоска света. На всякий случай достав
"Макаров", я сильным пинком открываю дверь. А открыв дверь, незамедлительно
открываю и рот.
Удивительное дело! Он ждал меня. Ей-богу, ждал! Стол сервирован на двоих,
но
он не прикоснулся ни к рюмке, ни к блюдам, ожидая кого-то. И теперь совершенно
очевидно: меня.
Он смотрит на меня, мой пистолет, вздыхает и грустно улыбается:
- Присаживайся... Посидим, выпьем, поговорим...
Я сажусь за стол и демонстративно осторожничаю, укладываю оружие справа и
как бы невзначай распахиваю куртку. Владимир Евгеньевич с интересом
разглядывает
мою амуницию.
- А я знал, что ты придешь, - самоуверенно заявляет он.
- Откуда? - спрашиваю я, передвигая поближе всевозможные ассорти из
салатов.
Владимир Евгеньевич задумчиво улыбается и крайне беспардонно обходит мой
вопрос стороной:
- Ты знаешь, я сегодня встречался с Катей, говорил с ней...
- О чем? - зло обрываю его. - Как ты меня не ухлопал?
- Не злись. Ну не ухлопал же? А мне только на днях гипс сняли. Так что мы
квиты.
Я дернул подряд две дозы "Мартини Бьянко", приправил итальянскую кислятину
салатной катавасией и продолжил столь необычно начатую тему:
- Так о чем ты с ней говорил?
Он опять улыбается:
- Да знаешь... Ни о чем. О погоде, о природе... Но я кое-что понял. А
когда
понял, сразу успокоился.
- И что ты понял?
Владимир Евгеньевич с трудом прикуривает сигарету. Пальцы его дрожат.
- Да не нужны мы ей. Ни ты, ни я. Она ищет что-то другое, но... Самое
обидное, знаешь что?
Он бесит этими томительными паузами, и я начинаю заводиться:
- Да что, в конце концов!
Его губы кривятся, обнажая ровные, холеные зубы, но все же нервно и зло
выплясывают безумный танец не менее безумных слов:
- Она найдет. Обязательно найдет...
Он плачет. Плачет беззвучно и скупо, окурок догорает в его руке, обжигая
кожу, но он даже не обращает на него внимания...
Молчу. Я понимаю, насколько я глуп и нелеп в этой ситуации, обряженный в
бронежилет, с оружием наготове... Клоун. От кого обороняться? От него? От
себя?
Я почти стыдливо убрал пистолет в кобуру. Пора уходить. Владимир
Евгеньевич
сидит, обхватив голову руками, и что-то пристально разглядывает в кальмарах.
Я уже было открыл дверь, но обернулся:
- Слушай, Володя...
Он поднимает покрасневшие от слез глаза.
- Ты заказал стрелка, чтобы меня убить или просто попугать?
Ответ следует мгновенно:
- Убить.
Я закрыл дверь. Вот сейчас он мне нравился. Молодец! Мужик! Хотя бы уже в
том, что прямо и честно сумел показать себя в этакой хитрой ситуации, найдя в
себе мужество подарить мне самый натуральный карт-бланш.
Вроде бы и победа, но радости я отчего-то не испытывал. Отчего? Наверное,
оттого, что датые речи Владимира Евгеньевича оказались немного созвучны моим
собственным мыслям... На тему любви и ощущения пребывания в таковой. Есть ли
она... Нет ли... Кто знает, кто докажет?
Лично я не собирался никому ничего доказывать. Доказал уж разок, хватит.
Еще
сопливым, хотя и мордатым пацаном. Что двигало тогда мной, я и сам толком не
понимал. Возможно, лавры Александра Матросова не давали покоя, а может,
издержки
воспитания на искренней вере в высокие идеалы и светлые цели причудливо
переплелись с подленьким чувством честолюбия, подсказывавшего, что и как будет
нужнее в дальнейшей жизни и будущей карьере... Наверное, все это вместе и
подвигло меня на решительный поступок, никак не укладывавшийся в голове моей
бедной родительницы.
Когда я впервые публично обнародовал свое решение, маму чуть было не
хватил
инфаркт, а папу - инсульт.
- Сынок, - жалостливо спрашивали они. - Ты хочешь нашей смерти?
- Нет, не хочу, - честно отвечал я, завершая свое сотое отжимание на
отбитых
костяшках кулаков.
За три месяца до призыва я стал методично осаждать кабинет военкома. Осада
велась по всем правилам военной науки. Под всевозможными предлогами я
отпрашивался из школы, с восьми утра занимая пост у двери кабинета.
Военком понемногу начинал меня ненавидеть:
- Чего тебе еще от меня надо?
-Хочу в десант! - до безобразия однотипно отвечал я, а военком мгновенно
свирепел:
- Да сколько можно повторять одно и то же! Ты медкомиссию прошел?
- Прошел.
- Ну и как?
- Все нормально.
-Так какого... - он едва сдерживался, - тебе еще надо?!
- Дайте письмо, направление или еще что-нибудь в этом роде - словом,
похлопочите!
На этом месте он обычно разъяренно хрипел, круто разворачивался и удалялся
в
свое военкомовское логово. Я тоже уходил, но в отличие от военкома, полный
сознания выполненного долга.
Я рассуждал так: вода точит камень, а военкома - его собственная армейская
дурость, а когда я отвечу на эту дурость еще более твердолобой, я выиграю.
Прошло чуть больше месяца, и мой нехитрый план, действительно, сработал.
Внеплановой повесткой я был вызван в военкомат, где в торжественной обстановке
бог знает из какой норы выкопанный военкомовский ветеран по бумажке зачитал
радостную весть. Весть заключалась в том, что юноша, то есть я, вернет
всевозможные долги Родине не на каких-нибудь стройках генеральских дач, а
именно
в спецназе внутренних войск. Крепко пожав вялую доисторическую руку ветерана,
я
хриплым от волнения голосом искренне поблагодарил его.
Уже сидя в плацкартном вагоне среди себе подобных, угловатых, но крепко
сбитых природой товарищей по будущей службе, я все еще тупо улыбался, не веря
до
конца своему счастью.
Краповые береты! Легендарный спецназ, я буду там служить и получу тот
самый,
знаменитый, берет!
Задремывая под монотонный стук колес, я предавался мечтам и иллюзиям, где
был суровым спецназовцем, с разрисованной маскировочной краской физиономией,
весь увешанный гранатами, с автоматом наперевес...
Иллюзии исчезли, впрямую соприкоснувшись с реальным армейским бытом.
Соприкосновение происходило в казарме, аккурат после отбоя. Трое бравых
дедов-сержантов выстроили нас, угловатых новобранцев в необмятой, омерзительно
пахнущей химчисткой форме, вдоль ряда двухъярусных коек для введения в
реальный
курс молодого бойца.
- Короче, салаги, - начал держать тронную речь один из дембелей. - Слушать
сюда и запоминать. Вы сейчас в армии, а значит, будете жить по ее законам.
Порядок такой: во всем слушаться старших, и не только по званию. Если я
говорю:
идти драить сортир зубной щеткой - значит, надо идти и драить. Если дедушка
часа
в три ночи захотел хлебнуть пивка - умри, но достань. И вообще слово деда -
закон, и не хрен спорить.
Дедуля выбрал самых борзых с виду новобранцев и немедленно перепоручил
юные
души воспитанию своих товарищей. Незрелые души долго хрипели и стонали,
созревая
до нужной политической кондиции под профессиональными ударами в неслабые
грудные
клетки.
Сержант радостно улыбался. В этот момент он был счастлив, по-настоящему
счастлив, как может быть счастлива амеба, только что поглотившая своего
ближнего. Показательная экзекуция закончилась напут-ственным словом этого
законченного дедушки:
- Вот такая у нас кухня, салаги. Полгода летаем, как цуцики, потом
понемногу
заставляем летать других, а кто самый умный... Тот сам дурак.
Изумительная по своей краткости и глубине интеллекта речь была окончена
парой нецензурных эпитетов, сопровождавших команду разойтись. "Добро
пожаловать
в армию!" - подумал тогда я, укладываясь под колючее армейское одеяло.
Но в общем-то все оказалось не так уж плохо, как пророчила моя бедная
мамочка. Обычная армейская рутина: строевая, физподготовка, огневая,
подворотнички (ненавидел), рукопашка, полоса препятствий, кроссы, наряды. Но
иногда казалось, что некие злодеи в офицерских погонах специально выдумывают
самые разнообразные ужасы, лишь бы свести молодых бойцов в могилу.
А чего, например, стоит изобретение неизвестного садиста из
продовольственной службы! Оказывается, солдата для поддержания боевого духа
можно и нужно кормить таинственным порошком, разведенным кипятком. После
долгих
расспросов знающих людей я выяснил, что этот омерзительный порошок не что иное
как высушенная и перетертая в пыль картошка. Право, очень экономно!
Но были и удовольствия, своеобразные и простые. Выклянчить у повара лишнюю
пайку масла - это считалось высшим достижением изворотливости и армейской
смекалки. Увильнуть от наряда, удачно затариться в ларьке - вот слагаемые
нехитрого солдатского счастья.
Да, дела... Вот были времена, нравы и все этакое такое...
Я только было собрался сесть в машину, как за спиной раздался чей-то
негромкий и уверенный голос, вроде бы даже чем-то знакомый:
- Слышь, друг! Тормозни...
Я вздрогнул и незаметно ухватился за теплую рукоятку пистолета...
Самое простое - взять человека в спину. И если я сейчас был под прицелом,
но
жив - убивать меня вряд ли собирались. Тем не менее я очень медленно
повернулся,
а увидев обладателя голоса, сразу обмяк и повеселел. Рыжий, старина Рыжий, как
я
его давно не видел! Мы тепло приветствовали друг друга, даже обнялись,
профессионально незаметно обнаружив друг у друга оружие. Посыпались уместные
для
такого случая вопросы: "Ты как? Ты где? Как вообще?"
Его никто никогда не звал по имени. "Рыжий" - и все дела. Основная ударная
сила банды, знавшая немеряный толк в использовании клюшек и утюгов, нынче
приобрела отменно респектабельный вид: отличный костюм, огромный перстень на
руке, в ней же неизменный атрибут "нового русского" - сотовый телефон.
Похоже на то, что Рыжий, в отличие от меня, оказался нa высоте, сумев
отхватить преизрядный кусок Гошиного пирога. Но это его дело - преуспел так
преуспел. А вот лично мое - выжить самому и уберечь Катю, мою Катю от
возможных
неприятностей.
Я не верю в случайность встреч с такого рода знакомыми, но все же позволил
заманить себя под сень зонтика летней забегаловки.
Мой собеседник аппетитно уплетает мороженое, прожевывая слова пополам с
холодной шоколадной сладостью:
- Тут слушок один проехал... Очень непонятный, но из очень компетентных
источников.
- Что за слух?
Рыжий перестает жевать и мнется, не зная, как бы это поточнее выразиться.
М-да... С речью у него всегда были проблемы.
Наконец он разрождается следующим тезисом:
- Да так... Ерунда какая-то. Что ты, дескать, не ты.
- Чего? - изумляюсь я. - Как это, я - не я?
- Да я и сам толком не въехал, - честно признается Рыжий. - Хаббард
какой-то, еще какая-то ученая муть... Бред, короче. Но меня не это беспокоит,
меня беспокоит источник этого бреда. Уж больно он серьезный. Очень даже...
- И что ты мне предлагаешь?
Рыжий как бы задумывается, хотя я прекрасно знаю, что он не умеет думать,
ему давным-давно заготовили все его мысли:
- К Гоше тебе надо сгонять. В зону. Малость потолкуешь с ним, и всем все
станет на свои места.
Ишь ты, к Гоше...
- Я так понимаю, мне уже назначены и место и день встречи?
- Ну типа да, - соглашается Рыжий и протягивает мне маленький клочок
бумаги,
так называемую "маляву", послание из зоны.
Текст: "Студент! Надо пообщаться. Безо всяких". Подтекст: безо всяких
возражений. С моей стороны, естественно.
"Студент". Это очкастое погоняло я получил в тот момент, когда Паритов
узнал
о моем незаконченном высшем.
А дело было так: еще шагая по вокзальному перрону, не по сезону новогодне
украшенный дембельскими прибамбасами, я уже точно знал, что и как мне делать
"на
гражданке". Весь жизненный план настолько четко отпечатался у меня в обоих
полушариях мозга, что я ни на секунду не сомневался в себе и своей удаче.
Пропуск наверх у меня лежал в кармане, и в этом пропуске, рядом с моим
фотографическим фейсом стандарта три на четыре, черным по белому значилось:
"Воин-интернационалист".
Пропьянствовав неделю с друзьями и стремительно набежавшими на халяву
родственниками, я собрал все свои документы, напялил парадку и направился в
приемную комиссию экономического вуза.
Какого черта я решил поступать именно в этот институт? Наверное, чтобы
доказать всем и себе, что мои корочки "афганца" пока кое-что значат.
В помещении приемной комиссии увлеченно сплетничали три симпатичные
второкурсницы. Именно второкурсницы. Еще на подступах к институтскому крыльцу
я
успел разобраться в премудростях здешней иерархии. Первый курс - все равно что
школьницы, стройные, худенькие зубрилки с романтическими искорками в глазах.
Третий и выше - опытные матроны, сполна хлебнувшие всех прелестей общажной
жизни. Второй - некий симбиоз первого и второго примеров, уже не девочки, но
еще
не прожженн ые институтские мегеры.
- Привет, девчонки! - блеснул я благоприобретенной наглостью, медалями и
прочими атрибутами отличия.
- Приветик... - тихо ахнули они, обалдев от сверкающей гусарской мишуры.
И с надеждой:
- К нам?
- Ну, не знаю... - небрежно отозвался я. - Может, на плановоэкономический?
- Тогда к нам... - сладко вздохнули они. - У нас таких нет...
- Будут! - самоуверенно заявил я. И в свою очередь поинтересовался:
- А какие у вас есть?
- Да уж такие... - многозначительно ответила самая сексапильная из трех. -
Сами увидите.
Она оказалась права. Чуть позднее я, действительно, увидел все без прикрас
и
понял, что если бы не мое удостоверение, форма с медалями и апломб "афганца",
я
бы никогда не поступил сюда при конкурсе один к пятнадцати.
Не скрою, они бесили меня, маменькины сыночки, не знающие кислый запах
сгоревшего тротила, которым все дано уже по рождению, дано абсолютно все,
кроме
одного - способности чувствовать, страдать и любить.
Вступительные экзамены я преодолевал легко, весело и "под мухой" - рядом
был
гастроном, в гастрономе - рюмочная, а в рюмочной - кислое вино на разлив и
развеселое студенческое общество.
Что интересно, это самое общество сразу приняло меня как своего. Никто не
верил, что я даже не студент - первокурсник, а так, абитуриент.
- Да ты гонишь! - компетентно утверждали они. - Если взял академку, так и
скажи.
Наверное, я казался им слишком взрослым, им, моим ровесникам. А что мне
было
объяснять? Что таким меня сделала война? Более чем абстракция. Кто не был - не
поймет. Никогда не поймет.
Относительно благополучно сдав экзамены и прочитав свою фамилию на доске
почетно зачисленных, я переместился в другое кафе, где собирались такие же
рыцари плаща и шпаги, как и я сам.
Так называемое "афганское" кафе. Именно тогда я к нему и присох. За
прикольными пьянками совсем незаметно подкрался сентябрь. Время, когда абитура
традиционно выдвигается в колхоз. Первое почетное задание Родины вчерашним
солдатам и школьникам - разборка с картофельными плантациями.
Шесть часов на поезде, еще час тряски в дряхлых "пазиках", и уже поздней
ночью мы прибыли на место дислокации.
Общага - это всегда не сахар, но колхозная, деревенская общага... Полный
отстой. Ну ладно я, за годы армии в грязи повалялся изрядно. Дело, можно
сказать, привычное. Но ведь среди абитуры было много девчонок... Им-то как?
Тюремные двухъярусные нары, полное отсутствие отопления и горячей воды,
наконец,
дворовые удобства.
Взять бы этого гада из ректората, который посмел дать согласование на этот
добровольно-принудительный ад, да и сунуть его лощеной мордой в сырую
картофельную грязь... Я знаю, что он скажет, этот научно-хозяйственный тип в
строгом костюме, даже слышу его голос, начальственный и суровый:
- А вы не правы, молодой человек! Не правы, не правы... Вы, кажется,
побывали в армии? Да-с... Тогда вам, как никому другому, надо знать, что это
есть необходимое испытание, которое должен пройти каждый студент-первокурсник.
Я
его тоже прошел, кстати.
Его сурово-насупленный вид внушает непоколе-бимую веру во все, что только
ни
исходит из его уст, но для непосвященных поясню: он врет. Ничего он не
проходил.
Стопудово отделался липовой справкой и протирал штаны где-нибудь при кафедре,
симулянтище. Но зато сколько державного апломба в его картинном повороте
прочно
посаженной на плечах так красиво седеющей головы...
Да, впрочем, хрен с ним, с подонком. Пусть это вранье и слезливые
причитания
навсегда останутся на его мелкой, как дно канализации, совести.
Интересно другое. В этом ощущении гадливости к подобного рода субъектам мы
с
Гошей Паритовым были весьма схожи. Наверное, он и ходил в вечно драной одежде,
чтобы подчеркнуть свое отличие от них, законодателей бытия, а если учесть его
реальную власть и влияние... Контраст, действительно, получался весьма резкий.
В этом контрасте даже присутствовал некий кайф. Все эти деятели так
снисходительно разговаривают с тобой, поминутно косясь на твои штопанные
джинсы,
а ты им так искренне подыгрываешь, в то же время прекрасно зная, что можешь
стереть их в абсолютный порошок, а методов - уйма... Хха... Бодрит!
Но вернемся к реалиям. Что там у нас? Ах да, Гоша. Идея занятная, в чем-то
даже прикольная. Я только сейчас понял, насколько я соскучился по нему, по его
извечному напрягу и сосредоточенности. В дорогу я собрался мгновенно. Да и что
мне собирать-то? Права в зубы и за руль.
Паритова до сих пор держали в следственном изоляторе. Следствие по его
одиозной фигуре зашло в полный тупик. Абсолютный такой тупик. Доказательной
базы
на все его подвиги на первый взгляд было с избытком, но вот реальных
свидетелей,
готовых аргументировать эту базу фактами... Уже не было. Причем кое-кого - в
живых.
Свидания с подследственным Георгием Паритовым я добился удивительно легко
и
быстро. Настолько легко, что окончательно убедился: действительно, ждали.
Меня препроводили в специальную комнату для свиданий: серая, грубая
штукатурка, крохотное зарешеченное окно, стол и два стула. Вся мебель насмерть
привинчена к полу.
Я сажусь за стол и закуриваю сигарету, стряхивая пепел прямо на пол. Сами
виноваты: зачем пепельницу не предусмотрели, скупердяи?
Тяжело лязгнула дверь. Привели Гошу. Или он притащил с собой конвоира?
Похоже - второе, уж больно вошел он уверенно, по-хозяйски. Властным жестом
отпустив конвоира, Паритов уселся напротив.
Я вежливо поздоровался:
- Привет.
- Здорово, - он быстро окинул меня взглядом. - Рукав подыми.
Я закатал рукав рубашки вверх, обнажая то, что Гоша и хотел увидеть: мой
личный знак, моего персонального волка.
Паритов наклонился вперед, внимательно вглядываясь в татуировку. Вдоволь
насладившись красочным зрелищем, он удовлетворенно откинулся на спинку стула.
- Ну-с... Как дела?
- Нормально.
Мы пару минут просто оценивали друг друга, кто и как изменился. Не знаю,
как
я, но Гоша стал значительно сильнее, даже взгляд стал жестче. В определенном
смысле тюрьма пошла Гоше на пользу: он стал настоящим авторитетом. Настоящими
и
крутым, безо всяких там левых дураков.
Второй вопрос:
- Что у тебя там вышло с Соколовым?
- Да так... - уклончиво отвечаю я Паритову. - Из-за девочки повздорили.
- Хоть бы посмотреть на эту девочку, - ехидно подкалывает Гоша. - Из-за
кого
ты чуть по балде пулей не схлопотал...
- Да, - легко соглашаюсь я. - Есть на что глянуть.
Но Гоше внезапно строжеет:
- Забудь о бабах хоть на секунду! Вспомни о правилах моей команды: "Вход -
рубль, выход - два!" А ты до сих пор на меня работаешь, понял?!
Вот так всегда. Фирменный трюк Паритова - взвинчивать себя до крика, до
предела, вызвать ответную реакцию в собеседнике и тут же остыть, вбивая в его
расшатанные нервы деловито-спокойные вопросы.
- Что делать думаешь?
Я равнодушно пожимаю плечами:
- Ничего.
- Ничего? Совсем ничего?
- Совсем.
- А зря, между прочим. Тебе нужно провернуть одно крайне важное и нужное
дельце...
- Какое?
- Пустяк... Укокошить Владимира Евгеньевича Соколова. Способ - на твое
усмотрение, для меня гораздо важнее результат.
- Но зачем?!
- Как зачем? Ты что, кофе с утра не выпил?
- Выпил. А что?
- Мало, наверное... Соображаешь туго. В тебя стреляли?
- Да.
- Значит, стреляли и в меня. В первую очередь - по моему авторитету. А
здесь, в тюрьме, это первая вещь...
Он немного помолчал.
- Тут про тебя пургу прогнали, что типа ты не ты, растут цветы... Но мне
плевать. Убей Соколова, и все встанет на свои места.
- А если... нет?
- А если нет, хлопнут вас обоих. Сначала его, потом тебя. И все будет
четко:
месть врагов и все такое.
Умирать не хотелось. Действительно, а что тут такого? Одним больше, другим
меньше... Я твердо знал, сколько у меня трупов за плечами, а скольких еще
случайной пулей, шальным осколком гранаты... Кто знает, кто их считает?
Господь
бог, наверное, да и то, через раз.
- Ладно, - соглашаюсь я. - Убью.
- Фурнитура есть?
Имелось в виду: ствол, нож или термоядерная бомба, к примеру.
- Все есть...
- Вот и славненько. Времени у тебя на все про все - неделя. Вопросы?
- Кто будет оплачивать операцию?
-
...Закладка в соц.сетях
