Жанр: Драма
Сорок лет Чанчжоэ
...редложил Шаллер.
- Возьмите.
При передаче корзинки Генрих Иванович случайно коснулся бедра девушки и
увидел, как щеки Лизочки мгновенно зарумянились.
Да она совсем еще юная, подумал он и залюбовался этими щечками, этим
слегка вздернутым носиком и нежными прядками на висках.
- А вы не тот ли полковник, который вовсе не полковник? - бойко спросила
Лизочка, пытаясь совладать со смущением, и пояснила: - Не вы ли спасли сына
губернатора от лютой смерти, из рук мучителей?
- Я тот полковник, - ответил Генрих Иванович. - И Алексея Ерофеича я
действительно спас, за что и получил из рук его сиятельства полковничьи
погоны.
- А правда ли, что Алексея Ерофеича хотели разрезать на кусочки?
- Правда.
- И вам не было страшно?
- Было.
Лизочка на минуту замолчала, над чем-то раздумывая.
- Но ведь вас тоже могли лишить жизни! - произнесла она с каким-то тайным
ужасом. - Я бы, наверное, не смогла кого-то спасти.
- Это были просто пьяные разбойники, в которых ничего не осталось
человеческого. Со зверем справиться легко, а вот с человеком мыслящим,
хитрым, сильным физически - непросто. В том случае я имел дело с животными,
и, как видите, Алексей Ерофеич жив и здравствует.
Генрих Иванович перешагнул через канавку и подал Лизочке руку. Она легко
шагнула и пошла следом.
Какие у него сильные ноги, подумала девушка.
Полковник Шаллер был одет в старые галифе и тяжелые сапоги. При ходьбе
могучие ляжки слегка терлись друг о дружку, а сапоги поскрипывали.
Вероятно, он поднимает тяжести, продолжала думать Лизочка. Он атлет, хоть
ему, по всей видимости, за сорок. Все-таки есть во взрослых мужчинах что-то
привлекательное. Какая-то сила от них исходит, физическая и умственная.
Лизочка была знакома со многими молодыми людьми Чанчжоэ. Она мельком
перебрала их лица в уме, но вынуждена была констатировать, что ни один из
них не излучал такой мужской силы и уверенности, как идущий впереди
случайный знакомец.
- Ведь вы же никогда не были военным, - сказала она.
- И что же?
- Зачем вам полковничьи погоны?
- Знаете, приятно, когда оценивают твой поступок военным званием, -
ответил Генрих Иванович. - Обратно, я не дворянин, а из разночинцев, и чин
мне помогает в общении с разными сословиями. Мне нравится быть военным и не
служить. Нравится ходить в мундире и отдавать честь таким прелестным
девушкам, как вы.
Лизочка улыбнулась, показывая ровные зубки и кончик языка.
- Ну что ж, надевайте сегодня мундир и приходите в гости. Будет грибная
икра из сегодняшнего урожая.
- И только лишь?
- А там видно будет, - сказала Лизочка и снова зарделась, так как фраза
получилась двусмысленной.
Они вышли на окраину города, и Лизочка замахала рукой таксеру. Подъехал
новенький тарахтящий Lдраблерv, и девушка забралась в кабину с плюшевыми
сиденьями, установив корзинку с грибами на коленях.
- Придете? - спросила она через окошко.
- Непременно, - пообещал Генрих Иванович и еще некоторое время смотрел на
отъезжающий автомобиль.
Он стал часто бывать у Лизочки. Ему как-то ловко удалось оттеснить
молодых поклонников своей неторопливостью, умными, непривычными для ушек
девушки речами. И в один из вечеров, когда все гости разошлись и они
остались одни, произошло то, чего так боится и так ждет каждая молодая
особа, достигшая определенных лет.
На узкой девичьей постели Лизочка незаметно потеряла невинность и уже
через несколько минут, закутанная в большое мохнатое полотенце, справившись
с дрожью в теле, делово говорила о предстоящей женитьбе.
- Так я же женат, - вспомнил полковник.
Это известие Лизочка перенесла стоически. Она полчаса молчала, не
шевелясь, а потом еще раз отдалась Генриху Ивановичу, причем владела
инициативой и неожиданно проявила способности, удивившие Шаллера.
Полковник рассказал девушке о своей жене, Елене Белецкой, которая вот уже
несколько месяцев не отрываясь пишет роман.
Больше Лизочка никогда не заговаривала о женитьбе.
3
Всю последующую неделю после нашествия кур город будоражило и трясло как
в лихорадке. То тут, то там то и дело возникали стихийные сборища, крикливо
обсуждающие произошедшее. Часть населения, особенно бедная и голодная,
ничего не обсуждала, носилась по городу, ловя кур, сворачивая им шеи, колотя
по их головам палками, стреляя из рогаток и самопалов. Повсюду дымили
костры, на которых запекали и жарили куриные тушки, наспех ощипанные, и
оттого воняло в воздухе паленой плотью. В общем, в городе стоял отчаянный
бедлам, город обжирался и гадал о смысле происшедшего.
Газеты, утренние и вечерние, пытались толковать событие на все лады.
Еженедельник LКурьерv напечатал передовицу под названием LКараv. Смысл
статьи заключался в том, что нашествие кур есть не что иное, как кара
небесная, предвестие прихода сатаны и категорический совет - не жрать кур,
так как это отнюдь не способствует хорошему пищеварению, мол, в куриной коже
содержится большое количество холестерина, развивающего сердечную болезнь, а
от этого страдает желудок... Газета LФлюгерv напечатала статью известного в
городе физика Гоголя, где тот успешно доказывал, что город Чанчжоэ находится
в центре сильного магнитного поля. Восемнадцатого же сентября в природе как
раз отмечалось сильнейшее магнитное возмущение, а куры, как известно, самые
чувствительные ко всем силовым полям птицы, и поэтому их неудержимо согнало
со всей округи именно в город Чанчжоэ. Был сделан официальный запрос по
округам - не исчезли ли у вас таинственным путем все куры в ночь с
восемнадцатого на девятнадцатое?.. Округа не замедлили с ответом и прислали
телеграммы, в которых говорилось примерно так: LКуры на месте тчк ничего
таинственного не случалось тчк почему спрашиваете тчк не шутка ли тчкv.
После такого ответа физик Гоголь больше не выдвигал успешных теорий и
попросту опустил руки.
Все религиозные объединения - от буддийских до православных - не
усматривали в нашествии кур ровным счетом ничего хорошего, но от конкретных
объяснений пока воздерживались, ожидая официального заявления властей.
На шестой день после прибытия кур губернатор города Чанчжоэ его
сиятельство Ерофей Контата собрал у себя городской совет. Он поочередно
пожал руки г-ну Мясникову, г-ну Туманяну, г-ну Бакстеру, г-ну Персику и
митрополиту Ловохишвили. Был подан в серебряных чашках ароматный чилийский
кофе и сэндвичи с тонко нарезанной курятиной. Митрополит Ловохишвили принес
с собой сетку синих яблок, выращенных в монастыре и напоминающих по вкусу
землянику. Яблоки были выложены на большое китайское блюдо, расписанное
эротическими сценками.
Ерофей Контата стоял возле окна и держался левой рукой за край тяжелой
зеленой гардины. Он слегка склонил кудрявую голову к плечу, чуть отставил в
сторону ногу в лайковом ботинке, отчего его поза приняла вид
государственного деятеля в раздумье. Так прошла минута, озвученная цоканьем
чашек о блюдца и пережевываньем бутербродов.
- Ну-с, господин Мясников. - Его сиятельство Ерофей Контата оторвался от
гардины и повернул голову к человеку с татарским разрезом глаз. - Вы,
кажется, в прошлом естествоиспытатель, не правда ли?.. Следовательно, вам и
начинать!..
Что же, по-вашему, происходит?
Губернатор прошел к столу, сел в кресло по-солдатски, с прямой спиной,
закурил индийскую сигаретку, скатанную прямо из табачных листьев, и оборотил
свой взгляд к г-ну Мясникову. Тот, не отставляя чашки, недоуменно пожал
плечами и сказал:
- Понятия не имею, что происходит. Гадать в такой ситуации мне кажется
неразумным.
После этой фразы г-н Мясников замолчал, и присутствующие еще раз
убедились в том, что он недолюбливает губернатора Контату. Все знали, что
Контата и Мясников учились в городской гимназии, и как-то в выпускном классе
шестнадцатилетний Ерофей жестоко избил однокашника Кирилла (имя Мясникова)
за какую-то гадость. С тех пор минуло сорок лет, но неприязненные отношения
сохранились.
- На мой взгляд, - заговорил митрополит Ловохишвили ровным и хорошо
поставленным голосом, - на мой взгляд, не самое главное - определить причину
происходящего, а главное в том, каково будет следствие этой причины.
Все присутствующие посмотрели на руки митрополита, пальцы которых щелкали
бусинами четок. Щелк длинным отполированным ногтем... Щелк!..
Чашка с кофе перед митрополитом стояла нетронутой. Кофе уже не дымился и
освободился от пенок.
- Если человек лишил жизни другого, - продолжил Ловохишвили, - то нужно
знать причину душегубства для того, чтобы повесить убийцу или смягчить ему
наказание. Куда сложнее следствие убийства. Сироты, вдова, смятение душ...
Митрополит уронил четки на толстый ковер и наклонился за ними, бряцая
крестом о массивный подсвечник с львиными лапами.
Возникла тягучая пауза, и было видно, что губернатор Контата раздражен.
Он шевелил кожей на голове, отчего кудряшки перманента потрясывались.
Наконец митрополит поднял с пола четки, но продолжать свою мысль не
собирался вовсе.
- Ну-с, господа! В конце концов, так нельзя, в самом деле! - не выдержал
скотопромышленник Туманян. Он взмахнул копной черных как смоль, длинных, как
конская грива, волос и сверкнул очень красивыми глазами. Г-н Туманян был
самым молодым членом городского совета, а потому часто распалялся. - В конце
концов, мы городской совет! Давайте говорить без обиняков, безо всякого там
аллегорического смысла с потугой на философию!.. Никаких убийств нету, нет
сирот и вдов! В городе куры, миллионы кур!..
Митрополит Ловохишвили обиделся:
- Мы должны дать населению ясный ответ, что происходит!
- А мне кажется, я понял аллегорию митрополита, - сказал г-н Персик,
поднимаясь со своего кресла. - Смысл крайне прост: факт произошел, и если
наука не может дать исчерпывающего ответа на произошедшее, то мы должны
просто озаботиться следствием, а именно: что делать с таким количеством кур!
Митрополит Ловохишвили с благодарностью посмотрел на г-на Персика.
- Плохо или хорошо, что в городе сосредоточилось такое количество кур?! -
продолжил с каким-то нервным воодушевлением г-н Персик, обращаясь сразу ко
всем. - А что, Господи Боже мой, страшного произошло?!. Ну, куры в городе,
ну, много их...
- Не много, а миллионы, - встрял г-н Бакстер.
- Прошу не перебивать меня! - взвизгнул Персик.
- Действительно, - поддержал в свою очередь оратора Ловохишвили. -
Какое-то неуважение. Странное дело, когда что-нибудь сказать нужно, вас,
уважаемый, не слышно и не видно... А перебить, так сказать, сбить оратора с
мысли - вы всегда тут как тут! Нам всем сейчас нелегко... Удивительно, какая
бесцеремонность!..
- Что вы имели в виду? - Бакстер угрожающе посмотрел на митрополита,
краснея толстой шеей.
- Вы прекрасно понимаете, что! - не испугался митрополит и звучно щелкнул
четками.
- Господа, господа!.. - В голосе губернатора отчетливо слышалось
недовольство.
- Оставьте наконец свои стычки! Давайте решать дело, а уж после бить друг
другу морды!.. Тем более, господин Бакстер, я не сомневаюсь в исходе
кулачного боя между вами и митрополитом. В митрополите как-никак два
центнера...
После слов губернатора митрополит Ловохишвили совсем расслабился, а г-н
Бакстер еще более покраснел, но сделал вид, что ему на все плевать, и стал
смотреть в окно. Г-н Бакстер был небольшого роста, с толстым пельменным
телом и физической мощью не отличался. Зато его отличало сказочное
состояние.
- Продолжайте, г-н Персик, - губернатор сделал приглашающий жест рукой и
сверкнул совершенным изумрудом в изящном перстне.
- Итак, - собрался с мыслями г-н Персик, - а что, собственно говоря,
плохого в том, что в городе миллионы кур? Я вас спрашиваю! - Он с вызовом
оглядел присутствующих. - И заявляю - ничего!.. Даже больше того скажу: это
хорошо, это замечательное явление. Наконец-то в городе достаточное
количество мяса.
Наконец-то все будут сыты и перестанут бросать камни в огород городского
совета!.. Господа, вы подумайте, какие перспективы перед нашим городом
открываются. Вы только вдумайтесь - миллионы кур!.. Да мы построим
мясоперерабатывающий завод, будем производить куриную колбасу и всякие там
котлеты и пироги... Да что там пироги!.. Мы откроем консервный завод и будем
экспортировать куриное мясо по городам и весям... А пух? А перо? Подушки,
перины, всякое там... - он запнулся, - прикладное искусство... Да это же
сказочное пополнение нашего бюджета... Миллиарды яиц в месяц!.. Вдумайтесь в
эту цифру, господа! По гривеннику за дюжину! - Г-н Персик запыхался и
переводил дух.
- А что, в этом что-то есть, - задумался Ерофей Контата.
- Сто миллионов рублей за миллиард яиц, - изрек г-н Бакстер, сразу забыв
про все обиды. - Я вкладываюсь в предприятие. Миллион.
- Я тоже вхожу в дело миллионом, - гордо объявил скотопромышленник
Туманян. В его красивых армянских глазах взошло южное солнце.
- Считайте и меня компаньоном, - подал голос г-н Мясников.
- Часть дивидендов прошу зарезервировать на реставрацию Плюхова монастыря
и на поддержание жизненного уровня двадцати пяти монахов. - Митрополит
Ловохишвили взялся обеими руками за крест и перекрестил всех собравшихся с
особым воодушевлением.
- Я тоже вхожу в дело, - гордо заявил г-н Персик, отдышавшись.
- Позвольте спросить, чем? - Губернатор еще раз продемонстрировал
собравшимся сияние изумруда и суровый взгляд своих глаз.
- Как - чем? - растерялся г-н Персик. - Что вы имеете в виду?
- Какие средства вы собираетесь вложить в предприятие?
Все прекрасно знали, что г-н Персик был бедным инженером, средств у него
не было и попал он в городской совет лишь благодаря настояниям мещанского
собрания. Теперь г-н Персик стоял столбиком и растерянно хлопал глазами.
- В предприятие он войдет интеллектуальной собственностью, - заявил
митрополит. - Все-таки это его идея как-никак. С этим нужно считаться.
- Один процент, - резюмировал г-н Бакстер. - А реставрацию монастыря
проведем, как и запланировано, через три года. На то и жизнь монашеская,
чтобы терпеть лишения.
- Позвольте!.. - возмутился Ловохишвили.
- Я согласен на один процент, - сказал г-н Персик и сел, не глядя на
митрополита.
- Позвольте! - повторил митрополит.
- С вами позже, - прервал губернатор. - Не волнуйтесь, отец, вас не
оставят и без вас не обойдутся.
- Я думаю. Мнение церкви в этой ситуации отнюдь не маловажно. Может
возникнуть молва, что предприятие не богоугодно, а народ наш религиозен,
горяч не в меру, мало ли что случится со строительством...
- Один процент, - отчеканил Бакстер. - За шантаж.
- Семь.
- Хватили, святой отец! - возмутился г-н Мясников и сощурил свои
татарские глаза. - Я деньги вкладываю, а вы лишь мнение создаете! Эка
наглость! Что за люди нас окружают!..
- Два процента.
- Не надо со мной торговаться, уважаемый господин Бакстер, - с
достоинством произнес митрополит. - Все равно не уступлю. Пять процентов.
Разговор членов городского совета длился не менее трех часов. В конце
концов члены совета пришли к единому мнению, что нашествие кур не столь уж
плохое дело, и даже наоборот: как оказывается, чрезвычайно выгодное и все
поимеют на этом желаемое. На каждого члена совета были возложены различные
обязанности.
Господа Мясников, Бакстер, Туманян - непосредственно занимаются
налаживанием производства, г-н Персик выполняет надзор за мнением мещанского
собрания, митрополит Ловохишвили отвечает за общественную молву о подарке
Господнем верующим, а губернатор Контата возглавляет все предприятие, как и
положено первому лицу города.
На следующий день после заседания городского совета г-н Персик отбыл из
Чанчжоэ в город, близкий к столице, где встретился с г-ном Климовым.
Состоялась серьезная и деловая беседа, на которой была решена судьба
Lклимовскогоv поля. Г-н Климов хоть и был очень стар, но хватки в делах не
утерял, а оттого цену выторговал несколько большую, чем предполагали
партнеры.
Имея в кармане неожиданно удорожавшую купчую на поле, г-н Персик от
некоторого расстройства посетил неприличное заведение города, где всю ночь
пил с проститутками игривое шампанское, отчего сам не в меру разыгрался и
удивил неказистую проститутку Фреду чрезмерной щедростью, так и не
воспользовавшись услугами служительницы любви. Напоследок г-н Персик пьяно
похвалился, что в ближайшее время будет обладать хорошеньким состоянием,
пообещал Фреде забрать ее на содержание, потом почему-то заплакал, да так в
слезах и укатил обратно в Чанчжоэ.
Через месяц на огороженном высоким забором Lклимовскомv поле началось
строительство, где наряду с приглашенными рабочими трудились не покладая рук
и двадцать пять монахов из Плюхова монастыря под присмотром личного
поверенного главы церкви отца Гаврона.
Всем жителям города и его окрестностей с величайшего соизволения его
сиятельства губернатора Ерофея Контаты и благословения его преосвященства
митрополита Ловохишвили было позволено забрать на свои подворья по двадцать
куриных голов на душу населения. Народ прочувствовал милость высокостоящих и
отблагодарил власти бурными выражениями солидарности.
К счастью, на частных подворьях водились петухи, чьих сил с избытком
хватало на покрытие неожиданно утроившихся гаремов. Вследствие этого куры
обильно занеслись, и вылуплялись цыплята, в свою очередь вырастающие в кур и
петухов.
Предприимчивые чанчжоэйцы коптили кур на своих подворьях, вымачивали их в
уксусе, обливали утиными яйцами и жарили, вертели колбасы и закручивали
рулеты. Шили пуховые и перьевые подушки, а также вязали веера и всю эту
продукцию тащили на городской рынок. Безусловно, вследствие этого родилась
великая конкуренция, и через каких-то полгода в Чанчжоэ попросту стало
невозможно продать ничего, что было связано с куриным производством. Самих
горожан лишь от одного куриного вида и запаха выворачивало наизнанку
предродовыми спазмами. Весь город провонял куриным мясом, даже в храме пахло
не ладаном, а жирной курятиной.
Безусловно, конкуренция на внутреннем рынке родила жажду экспорта, и
жители Чанчжоэ стали разбредаться по городам и губерниям со своим товаром. В
этом члены городского совета усмотрели серьезную опасность своему
предприятию, готовящемуся к пуску, а потому не замедлил с выходом указ о
запрещении экспорта курятины в любом ее виде. Чанчжоэйцы загрустили от такой
жесткой меры, но делать было нечего, указ есть указ, и через незначительное
время излишек кур за ненадобностью был выпущен с подворьев на все четыре
стороны.
Куры слегка одичали и стаями бродили по городу в поисках пропитания,
размножаясь в геометрической прогрессии... Тем временем предприятие членов
городского совета вышло на запланированную мощность, вскоре окупилось и
стало приносить огромные дивиденды, так как сырье было абсолютно дармовое.
Вследствие приличных отчислений в бюджет от прибыли куриного производства
город богател на глазах. Были открыты дома для престарелых, бесплатные
ночлежки для бедняков, в которых ежедневно менялось постельное белье и было
трехразовое питание, правда, надо заметить, сплошь из куриных блюд; был в
кратчайшие сроки выстроен интернат для детей-сирот на шестьдесят человек,
которому было дадено собственное имя, звучавшее так: LИнтернат для
детей-сирот имени графа Оплаксина, павшего в боях за собственную совестьv.
Каждый житель города до двадцати пяти лет имел право получить высшее
образование на средства города в любом российском университете. Но таковых в
городе Чанчжоэ за пять лет после нашествия оказалось всего два человека.
Город жил размеренной жизнью, даже сквозь окна домов веяло сытостью и
праздничной леностью...
О гибели пьяницы Шустова и безызвестной смерти капитана Ренатова никто и
никогда не вспоминал, лишь только Евдокия Андреевна изредка доставала из
сундука армейский сапог мужа и грустно плакала над ним.
А как-то ночью учитель словесности Интерната для детей-сирот имени графа
Оплаксина, павшего в боях за собственную совесть, г-н Теплый, известный как
дешифровальщик всяких законспирированных надписей, сидя за письменным столом
при свете тусклого ночника, раскрыл тайну перевода названия города Чанчжоэ.
КУРИНЫЙ ГОРОД - гласила расшифровка. Как это удалось г-ну Теплому, никому
не известно.
Елена Белецкая была полной противоположностью Лизочке. Во-первых, Генрих
Шаллер был женат на ней уже двадцать два года, и такой почтенный для брака
срок отнюдь не омолаживает женщину. Тем более что душа Елены тяготела к
феминизму: на свою внешность ей было наплевать, она ходила простоволосая,
лишь изредка затягивая волосы на затылке в пучок. Про всякие пудры и румяна
Белецкая забыла на второй год супружества. Лицо ее было бледным, с редкими
веснушками, в общем, лицо какой-нибудь прибалтийской немки.
Отец Белецкой был богатым коннозаводчиком и всю свою жизнь разводил
крайне редкую и дорогую породу лошадей - крейцеровскую. Крепкий мужчина с
военным опытом, он был во всем педантичен до мелочей. Не терпел, когда
что-нибудь из вещей лежало не на своем месте и когда спаривание лошадей
происходило не в намеченный час.
В Елене Белецкой молодому Шаллеру нравилась независимость. Будучи
двадцатилетней девушкой, она уже на все имела свое мнение. На политическую
ситуацию в мире и на отношения полов - на все существовала твердая позиция.
- Если бы к мнению женщины прислушивались, - говорила она, - если бы
женщине разрешалось произносить официальное слово в парламенте или Думе, то
мир бы уже не существовал в прежних границах. Женщины бы разделили его
поровну, с одинаковым количеством озер и морей, чтобы всем достались леса и
пастбища, чтобы у любого негра или нанайца имелся кусок хлеба и охапка сена
для сна.
Молодой Шаллер посмеивался про себя над речами девушки, которая держала
спину так прямо, что казалась балериной, истерзавшей себя у станка.
- А что вы думаете про отношения полов? - поинтересовался он как-то.
- Я не считаю, что мужчина и женщина чем-то отличаются друг от друга...
Ну, конечно, за исключением физиологии, - поправилась девушка.
- А мыслительные процессы? - корректно задал вопрос Генрих.
- Вот и вы туда же, - развела руками Елена. - Женщина способна так же
логически думать, как и мужчина. Докажите мне обратное!
- Мой отец учил меня никогда и ничего не доказывать женщинам, ибо это
глупо и безнравственно.
- Ваш отец - яркий представитель маскулинизма. Вполне вероятно, что и вы
идете той же дорожкой.
Елена, прищурившись, оглядела своего визави. Она была столь мила в своем
серьезе, что Шаллер не удержался и поцеловал девушку в губы. Та слегка его
оттолкнула и, покачивая головой, сказала:
- Вот и это тоже! Почему мужчины должны быть инициаторами даже в
поцелуях?
- Потому что, если бы мужчины ждали поцелуев от женщин, не рождались бы
дети.
Белецкая недоуменно посмотрела на Генриха.
- Так уж природой создано, что мужчина - инициатор во всех интимных
делах, - пояснил Шаллер. - Его толкает к женщине инстинкт, первобытный
инстинкт, и так будет во все времена, как мне кажется. А женщина лишь
покорно ждет, когда мужчина пожелает продлить род.
Неожиданно Елена обвила шею Генриха руками и сильно поцеловала его в
губы.
- Вот вам мой женский поцелуй, моя инициатива.
- Действуйте дальше! - подначил Шаллер и на застывший вопрос на лице
Белецкой пояснил: - Пожелайте сами продления рода. Берите инициативу! Не
можете?!
Он видел смятение в девушке, чувствовал, как она ищет выход из
сложившейся ситуации и не может его найти, но все же не спешил переводить
все в шутку, наслаждался, как зритель в балагане, неприличным зрелищем.
- Пойдемте, - неожиданно твердо сказала Елена и вышла из дома в сад.
Генрих шел следом, размышляя, чем все это может закончиться. Он даже
волновался чрезмерно, но сдаваться не собирался.
Девушка прошла в глубину сада и раздвинула густые кусты шиповника.
- Это мое потайное место, с детства.
Оказалось, что кусты шиповника растут по кругу, а в центре этих зарослей
имелось свободное пространство, посередине которого стояла софа и лежала на
траве раскрытая книга.
LШопенгауэрv, - прочел на корешке Генрих.
- Обещайте, что вы никому не раскроете мою тайну, - попросила Елена.
Генрих глядел на нее и улыбался краешками губ.
- Подождите секунду, мне надо настроиться.
Она некоторое время стояла с широко открытыми глазами, стараясь не
выказывать волнения. В этой ситуации нельзя было разобрать, кто больше
волнуется - молодой человек, уже имевший кое-какой опыт в сферах любви, или
девушка, фанатически убежденная в своих максималистских идеях и не
собирающаяся от них отказываться даже под страхом потери стыда.
Наступила полная тишина, и было слышно, как стрекочет кузнечик,
приманивая к себе подружку.
Елена кивнула головой, решившись, и начала расстегивать бесчисленный ряд
крохотных пуговок на платье. Лицо ее было красным, как предзакатное
солнце...
Она справилась с платьем, скользнувшим кожей к ее ногам, и принялась за
нижнее белье. Шаллер хотел было отвернуться, но что-то в нем выпрямилось
стальным п
...Закладка в соц.сетях
