Жанр: Драма
Рассказы
...ста. Лейтенант
Даян Клюге. Во всяком случае, когда я ее ебал, я казался себе молодым
оберштурмбаннфюрером. Не знаю откуда пришло ко мне это сравнениеопределение,
я не торчу на нацистах, я думаю о них не более чем о какой-либо
другой группе исторических личностей. Я предполагаю, что от Даян, с ее
решительностью и этим ее лицом, дунуло на меня ветерком прошлой войны. В
один из антрактов между актами я вылез голый в ливинг-рум, достать из
кармана пиджака джойнт, на пиджаке сидела собака. Одна ставня была
приоткрыта, и в окне разрушенного дома напротив светился огонек, наверное,
свечки. Может быть, там жили беженцы. Война. Я и Даян, сбросивши мундиры
войск СС, ебемся в перерыве между военными действиями. Завтра, может быть,
убьют ее или меня. Вообще-то я выебал бы кого-нибудь еще на оккупированной
территории, но так случилось, что лейтенант Клюге оказалась рядом. Поглядев
задумчиво на военный разрушенный пейзаж за окном, я закурил джойнт и
вернулся к ней в постель. Лейтенант лежала на спине, согнув одну ногу в
колене, вокруг талии у нее вилась тонкая золотая цепочка. Лейтенантский,
войск СС шик?
Я сел рядом с ней, закурил свой джойнт. Она не любит — она алкоголик.
Докурив, я вернулся к ее телу. Здоровая нацистская ебля — только хуем, не
применяя никакого декадентства. Свободно и сильно я ебал моего лейтенанта,
поставив его в дог-позицию, сжимая лейтенантскую попку. Как символ
хулиганства и независимости на одной ягодице у нее была выколота совсем
маленькая одинокая звездочка. Другая, тоже маленькая, была выколота, я
знал, вокруг левого соска. Сосок был не женский, несмотря на ее 32,
детский, и грудь небольшая. Они все у меня с небольшой грудью.
Кончил я с ревом, и тоже свободно и сильно. Может быть, с каким-то ясным
убеждением, что кончаю в нужную женщину, в нужный, разрешенный сосуд. Когда
я кончал в евреек, например, а у меня было немало еврейских женщин, я
испытывал всегда странное чувство непозволительности того, что я делаю,
нездоровости моего секса, хотя и чрезвычайно приятной нездоровости, но всетаки
недозволенности; как бы тяжелой болезнью объясняющейся. С лейтенантом
было совсем другое чувство. Как бы законно я должен был хранить мое семя в
ней. И общество и мир одобряли мое с нею соитие.
Потом я ебался с ней две-три ночи в неделю. Она никогда не показывала
особенной радости по этому поводу; никогда не настаивала, чтоб я пришел
опять, но когда я звонил, она неизменно соглашалась встретиться, и мы
неизменно шли в ее постель. Особенной ласковости во время любви она тоже не
проявляла, хотя и отдавала себя всю, но спокойно. Ебать ее было приятно,
потому что я как бы получал свое, то, что мне принадлежало, --
лейтенантское тело. А у Даян было хорошее тело, пизда маленькая и опрятная.
"Чувство долга, — думал я. — Чувство долга заставляет ее ебаться со
мной". Но чувство долга перед кем? Я не мог себе этого объяснить Мы же не
состояли в армии или в СС, не принадлежали к одной и той же организации или
даже национальности... А может, принадлежали к незримой одной и той же
организации, где я был полковник Лимонов, а она лейтенант Даян Клюге? Не
знаю. Но Даян вела себя как моя подчиненная.
У нее был любовник, и она захотела меня с ним познакомить. Любовник
собирал африканские скульптуры и работал в каком-то издательстве старшим
редактором. Кажется, в медицинском издательстве. Сейчас я даже не понимаю,
зачем я должен был с ним встречаться, тогда же я согласился сразу. Почему
не встретиться? Я привык пережевывать людей по нескольку за вечер, чтобы
потом выплюнуть и забыть. Людей-двигателей, аккумуляторов, вокруг которых
сам воздух наэлектризован, ничтожно мало, Чего я мог ожидать?
Ему оказалось лет пятьдесят с лишним, и после десяти слов, сказанных
между нами в кафе на Сент-Марк плейс, я сразу понял, что он "лузер" Сколько
я уже видел за мою жизнь подобных интеллектуальных бородачей, знающих все
на свете и тем не менее остающихся всю жизнь рабами ситуации --
запутавшихся в сетях хорошо оплачиваемой работы. Был с ним еще прилипалаполяк,
тоже неудачник, но помоложе, я выслушал его историю с посредственным
интересом: было ясно, что поляк сидит с нами ради бокала скотча. Или ждет
обеда.
Я дал им схлестнуться между собой. И дал Бэну изгнать Янека. У Янека было
слишком много гонора для попрошайки. Если хочешь пообедать за чужой счет --
сиди и поддакивай, а он увлекся и стал распинаться, говорил слишком много о
литературе, критиковал известных писателей, выступил против психологического
романа, высоко залетел. Но платил-то Бэн. Бэн хотел говорить. Бэн тоже был
писателем, он опубликовал какое-то количество рассказов. Бэн хотел
увидеться со мной. Я не знаю, что ему наговорила обо мне Даян, но, кроме
того, он слышал обо мне от своего сослуживца по издательству. Сослуживец
считал, что я самый интересный русский писатель. Из живых. Ни хуя себе!
Янека раздраженный Бэн попросил исчезнуть. Тот обиделся, но ушел.
После изгнания Янека мы пошли в ресторан. В тот самый, возле которого
Джек Абботт — протеже Нормана Мэйлера — совсем недавно убил официанта --
молодого актера. Перерезал ему единым взмахом сонную артерию. Мы пошли в
ресторан, литераторы, туда, где пролил актерскую кровь литератор.
Увы, он оказался закрытым. Бэн предложил взамен вьетнамский ресторан, и
так как у вьетнамцев не было лайсенса на продажу алкоголя, мы поспешили к
Бэну домой взять его алкоголь. Мы завернули в соседнюю с Сент-Марк плейс
улицу, где и жил Бэн, к его скульптурам. У Бэна оказалась деревянная
красивая студия-сарай и скульптуры... О, они стоили больших денег, я
уверен. Наверное, никто не знал, какие сокровища таятся в его студии. "В
таком районе почему же его до сих пор не обворовали", — подумал я.
Наметанным глазом я выбрал лучшую скульптуру и похвалил ее Бэну. "Моя
лучшая", — сказал Бэн. Лучшую африканцы сделали из ржавых гвоздей.
Бэн взял двухлитровую бутыль вина и большие бокалы, упакованные в
фанерную коробку, и положил все это в большую суму. Сума висела у него
через плечо. Если добавить к этому, что он был в белых шортах, на голых
ногах сандалии, на плечах клетчатый пиджак, из пиджака вываливается пузо, а
в руке палка, — можете себе представить, что это был за Бэн. Мы покинули
его территорию. Я благородно отвернулся, пока он закрывал свои сложные
замки.
Ну он был и зануда! На лестнице снаружи сидели безмятежные тинейджеры --
плохо одетые, панк, местные девочки и ребята — и пили какие-то дешевые
алкоголи из плоских двух бутылочек. (Они все там панк на Нижнем Ист-Сайде,
уже добрых сто лет.) Бородатый Бэн истерично попросил их убрать после себя
и, демонстративно подобрав одну пустую бутылку и пакет, лежавшие чуть в
стороне, выбросил их в мусорный ящик.
"Сука, занудная и буржуазная! — подумал я. — На то и Нижний Ист-Сайд,
чтобы в мусоре были улицы. Хочешь жить на чистых — дуй на Пятую авеню!"
Мне уже становилось скучно тем более что я думал, и не без оснований, что
Даян придется идти спать с ним, а меня ждала одинокая ночь. Бэн был в
полном порядке, получал едва ли не сто тысяч в год жалованья, а жил тут из
прихоти, может быть, из интеллектуальной моды. Даян же была бедная женщина,
официантка, разошедшаяся с мужем. Бэн был ей нужен для жизни. Покормит,
напоит иной раз, сделает подарок... Я это понимал. Я в Нью-Йорке проездом,
я не хотел отрывать Даян от ее жизни, я ему Даян разумно уступал.
Ему нравилось пить из больших бокалов, вот он их и притащил с собой. Я бы
поленился тащить огромную кожаную сумку на боку, но у меня психология
человека, идущего в атаку, он же разместился на территории и не торопился.
Он жил. Я проезжал через. Я всегда проезжаю через.
Уже в ресторане они перешли на тихие взаимные тычки. Бэн подъебывал по
поводу ее пьянства. Где-то она напилась до бессознания.. Мне их пикировка
была неинтересна. Я стал наблюдать за пьяным парнем за соседним столиком. У
парня все время падала голова, он засыпал, но всякий раз он просыпался в
сантиметре от блюда с чем-то жирным и черным. Успевал отдернуть голову. Я,
глядя на парня, тоже захотел спать и думал, как бы мне съебать от Бэна и
Даян побыстрее, но прилично. Бэн платил. Я мог заплатить за них и за себя и
уйти, но не хотелось расстраивать лейтенанта. Она ведь старалась,
организовывала встречу. Мы пошли еще раз в бар и выпили там, едва не
подравшись с вдребезги пьяным парнем с ничтожной рожей вырожденца. Я
настоял, что угощаю теперь я. К двум часам ночи, в перерыве между одной
окололитературной сплетней и другой, Бэн вышел в туалет, мой лейтенант
вдруг сказала мне полупьяно и зло: "Не хочу идти с ним спать! Он противный,
волосатый и жирный. Если у тебя нет других планов, поедем ко мне. Будем
ебаться!"
"Поедем, — согласился я. — Какие планы в два часа ночи. Только будем
приличными, не нужно его обижать. Я уйду первый, потом ты".
"Хорошо, — сказала она. — А встретимся у моего дома... Или нет, лучше
подымайся наверх, — подумав, сказала она. — Подожди меня у двери моей
квартиры..."
Бэн вернулся, и я стал откланиваться. Поблагодарил его за обед и выразил
надежду, что мы еще встретимся на этом глобусе где-нибудь... Я мог бы для
приличия оставить ему свой парижский телефон или попросить его номер
телефона, но я не сделал этого. Я и так был весь вечер изысканно вежлив,
слишком вежлив, неприлично вежлив, по моим стандартам. Эпизодическая
встреча — только и всего. С Бэном все было ясно — обычная американская
история... Он проорал свою жизнь — продался за комфорт и африканские
скульптуры и возможность всякий вечер сидеть в кафе на Сент-Марк плейс и
пиздеть о литературе, обсуждать и осуждать чужие книги. За это он отдал
своему издательству годы жизни и талант, если таковой у него когда-либо
был. Он стал рабом и канцелярской крысой. Как он сообщил мне в этот вечер,
теперь, когда у него такое прекрасное жилище, он готов наконец засесть за
написание книги. Я не сказал ему, что, пожалуй, уже поздно. Он был никто,
ему нужно было пойти домой и застрелиться. Мне его не было жалко. Я встал.
Даян рванула за мной. "Ты едешь домой? — спросила она искусственным
голосом. — На такси? Подвези меня".
"Да, конечно", — сказал я. Идиоту было ясно, что нам не по дороге и что
она уходит со мной.
"До свиданья, Бэн, — сказала она. — Я тебе позвоню".
Бэн задержал ее. Ясно, ему было обидно — он платил целый вечер, и теперь
она линяет. "ОК, — сказал я. — Я пойду ловить такси на угол". — И
отошел. Это их дело — пусть переговорят.
Она подошла через пару минут и влезла вслед за мной в желтый кеб.
"Пизда! — сказал я ей уже в машине. — Он все понял".
"Ну и хуй с ним!" — сказала она.
Я пожал плечами.
"Твое дело, но, как я понимаю, он твой любовник".
"Ну и хуй с ним!" — повторила она упрямо и пьяно.
Я ебал ее и чувствовал, что эта ночь необычайная. Помимо моей воли, я был
чуть-чуть, самую малость, но признателен ей за то, что она предпочла меня,
хотя это и было понятно. В конце концов мне 37, и я "гуд лукинг", а ему
больше пятидесяти, у него седая борода и обширный живот. Слишком хорошо
питается. Он выглядит как старик, а у меня едва ли не офицерская выправка.
Но дело было явно в другом. В антракте я ее спросил, в чем дело.
"Ах, — сказала она, переворачиваясь на живот. — Видишь ли, ты, конечно,
догадываешься сам, что ты скотина. Не так ли?" — спросила она меня весело.
"В каком-то смысле, наверное, да", — согласился я, закуривая свой
обычный постельный джойнт,. я их всегда таскаю с собой в бумажнике.
"Вот это мне и нравится", — сказала она, смеясь.
"Перестань, — сказал я. — Я спросил серьезно. Мне интересно как
литератору".
"Я серьезно", — сказала она и, вскарабкавшись на колени, обняла меня
сзади.
"Эй, эй! — сказал я. — Что за нежности!" — и стряхнул ее руки.
"Я же говорю, что ты скотина, — опять развеселилась она. — Даже в
минуты интимности ты называешь меня не иначе как "пизда". Ты, грохнувшись
со мной в постель, никогда не утруждаешь себя тем, чтобы как-то приготовить
меня, погладить, просто поцеловать, в конце концов. Ты помещаешь меня в
удобную тебе позицию, бесцеремонно, если тебе нужно, передвигая мои руки и
ноги, как будто я кукла или труп, и вонзаешь в меня свой хуй. Ты грубое
сексуальное животное. Мужлан. Предположить, что ты не знаешь, как надо, я
не могу — я читала твои книги... Кроме того, у тебя должен быть огромный
сексуальный опыт, не может быть, чтобы ты ничему от женщин не научился. Я
думаю, что ты просто не заботишься обо мне, о женщине, которая с тобой в
постели. Тебе даже, очевидно, все равно, кто с тобой".
"Забочусь, — сказал я, выдыхая мой дым, — Я не сплю со всеми женщинами.
Далеко не со всеми сплю".
"О, я польщена!.. — сказала Даян. — Но я не закончила. Если бы ты мне
встретился лет десять тому назад, я была бы от тебя в ужасе. Сейчас же,
странное дело, я обнаружила, что твои ужасные манеры мне нравятся. Сейчас,
когда я так неуверенна в себе как никогда в моей жизни, твоя нахальная
самоуверенность мне действительно импонирует. С тобой я чувствую себя
бесстрашно и спокойно, и когда ты, "наебавшись" (прости, но это твое
слово!), храпишь, раскинувшись на моей кровати, я, робко прикорнув гденибудь
с краю, на случайно незанятом тобой клочке кровати, раздавливаемая
тобой о стену, странно, но чувствую себя уютно и спокойно. А храпишь ты
хоть и негромко, но всю ночь, и пахнет от твоей кожи хорошо. Из-под мышек,
правда, несет потом, потому что никогда не употребляешь дезодорант,
варвар... Ты храпишь, а я лежу и думаю о том, что, если бы у меня был такой
зверь каждую ночь под боком, я была бы, наверное, счастлива. Я — женщина,
увы, и мне все больше хочется, чтобы за меня решили мою жизнь, чтобы кто-то
меня уверенно по жизни вел. Все другие мужчины, которых я встречаю, очень
неуверенны в себе. Они сами не знают, как жить. Ты знаешь. Они даже
заискивают передо мной в постели, они боятся моего мнения об их сексуальном
исполнении. Как же, я для них опытная женщина! Ты даже себе не
представляешь, как они неуверенны. Они, например, мелко врут, скрывают
наличие в их жизни других женщин... Ты же нагло рассказываешь мне о своих
приключениях, хвастаешься, совсем не считаясь с тем, что, может быть, мне
неприятно слушать о других женщинах".
"Ну извини, — сказал я. — И спасибо за грубую скотину. Хорошенький
портрет ты нарисовала. Я себя несколько другим представлял. Нежнее".
"Не огорчайся, — сказала она и поцеловала меня в плечо. — Ты
замечательная и необыкновенная грубая скотина. Спасибо тебе. Мне с тобой
очень легко. Я такая с тобой, какая я есть. Или какой я себя представляю.
Мне не приходится врать или стесняться. Чего уж тут стесняться, если ты все
равно называешь меня "пиздой" или "блядью"... Я могу рассказать тебе все,
поделиться с тобой моими самыми рискованными историями..."
"Как лейтенант с оберштурмбаннфюрером в перерыве между боями, — сказал
я. — Фронтовые эпизоды".
"Что? — спросила она. — Я не поняла".
"Неважно, — сказал я. — Давай расскажи мне лучше смешную историю". — И
потушив свой джойнт, я улегся с ней рядом.
И она рассказала мне очень смешную историю о том, как, напившись, она
спустилась этажом ниже к старому художнику, 65, и заставила его выебать ее.
И художник выебал, да еще как!
"Ну ты и блядь, лейтенант!" — смеялся я, а сквозь бамбуковую занавесь на
окне спальни по нам барабанила латиноамериканская самба. Даян тоже очень
смеялась, все еще пьяная, рассказывая, как спустилась к художнику совсем
голая.
Эдуард Лимонов.
Двойник
Источник: http://www.kulichki.net/inkwell/hudlit/ruslit/limonov.htm
В почтовом ящике — пакет. Адрес отправителя — религиозной организации -
- американский. Вынул пакет, верчу в руках, не могу понять, какое отношение
я имею к ним и откуда они взяли мой адрес. Открыв пакет, обнаружил там
книгу. Карманная, на русском языке Библия. Совсем уже решив, что
распространители слова Господня добрались до меня случайно — получили мою
фамилию и адрес от шутника-приятеля, я все же новенькую Библию перелистнул.
И, к удивлению своему, обнаружил на титульном листе следующее посвящение,
подписанное именем Джон: "Дорогому Эдварду, в память о нашей встрече, с
надеждой на будущее, от его близнеца".
После этого я тотчас его вспомнил. Мой двойник. Преподобный Джон. Обещал
обратить меня в свою веру и сдерживает обещание. Не забыл. Упрямый отец
Джон. Приятель организовал нашу встречу в Нью-Йорке. "Я хочу познакомить
тебя с одним любопытным человеком, — сказал Стив и посмотрел на меня
вопросительно. И, очевидно, предугадывая мою реакцию, тотчас добавил: — Не
бойся, это не будет скучно. Поверь. Приходи ко мне в воскресенье, и он тоже
придет. Потом пойдем куда-нибудь пообедаем".
Я не люблю людей. То есть я не люблю человека массового, и массовый
мужчина еще ужаснее массовой женщины. Массовую женщину хотя бы можно
выебать и нащупать что-то общее. Но, во-первых, я верю вкусу Стива, он меня
неплохо знает и знает, как скучны мне нормальные люди, раз приглашает --
значит, что-нибудь острое, приперченная личность для меня заготовлена. Вовторых,
даже если и неинтересным окажется экземпляр, я Стиву кое-чем
обязан, в частности, публикацией одной из моих первых книг, которой он был
и редактором. В случае крайней необходимости пострадаю пару часов — я их
должен Стиву.
В воскресенье в августе я пришел в квартиру Стива на Сент-Марк плейс,
разумеется, вовремя. Хотя и старался прийти попозже, но пришел первым. Внизу
бесконечно, пулеметными очередями стучал дверной автоматический замок.
Очевидно, кто-то из жильцов уехал на уик-энд из нью-йоркской августовской
бани, каким-то образом навечно оставив кнопку "дверь" прижатой, или нечто
испортилось в несложном механизме открывания двери. Стива я застал едва
вставшим из постели.
Мы заговорили о чем-то, но ни я не спросил его о другом госте, ни он не
старался сообщить мне, кто гость такой и чем он занимается. Наконец
раздался звонок в дверь, и Став, сказав: "Вот и Джон", — посмотрел на меня
с любопытством. Вошел человек в таких же, как у меня, очках, одного со мной,
пожалуй, роста. Мы представились, он сел за стол. Мы пили вино, и Джон тоже
получил бокал. Стив и Джон обменялись несколькими фразами. Стив все время
смотрел на меня, чего-то ожидая. Наконец он спросил меня: "Ты не находишь,
Эдвард, что вы с Джоном очень похожи?"
Я всмотрелся в человека внимательнее. Нет, он был чужой человек, лицо его
мне было незнакомо.
Лишь с большим трудом, напрягшись, я обнаружил в его лице черты моего
лица. Нос, губы были те же, строение скул, волосы. Сходство, если оно было,
усугублялось, должно быть, одинаковым стилем прически — короткие волосы
его были зачесаны назад небольшим коком над лбом, обычная прическа эпохи
Элвиса Пресли, конца 50-х годов. У меня такая же. И на нем были очки того
же стиля, что и мои — в темной пластиковой оправе.
Возможно, мы были одинаковы, но я видел нас разными. Одинаковы физически.
Но я его не узнавал до того, как Стив указал мне, что это мой двойник. Дело
в том, что я себя представлял другим. С теми же чертами лица, но иным. Я
хотел видеть себя иным и видел.
Лицо его мне не понравилось. Если бы я был женщиной, я бы не смог
влюбиться в его лицо. В лице его было что-то нехорошее и даже неинтересное.
Проглядывало сквозь черты. Это наблюдение смутило меня. Неужели и у меня
такое лицо? Прежде всего он был здоров. Здоровое лицо.
И ничего, на мой взгляд, изобличающего духовность, в нем не
присутствовало. Никаких выделяющихся черт. Глаза были почти незаметны. Были
заметны очки. И даже более того — его лицо было лицом неинтересного
"square" человека. Такое лицо могло принадлежать бизнесмену, и даже
бизнесмену без особенной фантазии, владельцу, может быть, магазина готового
платья, не бутик, а ширпотребной уродливой одежды. Еще оно могло
принадлежать инженеру, скажем, инженеру автомобилестроительной фирмы в
Детройте. Судя по лицу, Джон был человеком не очень высокого полета.
Только чуть позже, уже в ресторане, куда мы вышли пообедать, до меня
дошло наконец полностью, что Джоново лицо не только лицо Джона, но и копия
лица писателя Эдуарда Лимонова. Меня это несложное открытие очень поразило.
Сидя за столом против своего двойника, потягивая красное вино, я с ужасом
вдруг вынужден был тут же пересматривать мои собственные представления о
себе и о том, каким меня видят люди. "Неужели я такой же несимпатичный и
даже уродливый?! — думал я. — Эти тонкие бескровные губы, вздернутый нос,
невидный подбородок и предательская складка под подбородком — следствие
унаследованного от матери строения... Да все это не только не эталон
мужской красоты, но скорее стертый, несвежий эталон мужской
посредственности". Я проходил с моим лицом тридцать семь лет по земле и
только сейчас открыл, какая же я невыразительная тусклятина. За вторым
блюдом меня бросило в жар, я поминутно вытирал салфеткою со лба холодный
пот, хотя хорошо прокондиционированное помещение ресторана не пропускало
августовскую липкость к обеду. "Урод! Тусклятина!" — думал я, поглядывая
на Джона. Непривлекательнее всего наше лицо выглядело в полупрофиль.
Рядом сидел Стив, хотя и некрасивый, маленького роста человечек, но
смахивает на Жана Жэнэ. Его лицо очень некрасиво, но интересно. Я бы
сменялся лицами со Стивом. По мере нашего продвижения к десерту настроение
мое все более и более портилось. Этому способствовало еще и то
обстоятельство, что Джон, узнав, что я равнодушен к христианству, стал
вежливо направлять меня на путь истины, говорить мне о сотворении мира,
опровергать дарвинизм, который я и не собирался защищать, и все такое
прочее. Нет для меня людей неприятнее, чем "Джезус фрикс", как я их зову.
На меня пахнуло ханжеством и чистотой христианских публичных библиотек, куда
я порой захаживал скоротать время и погреться в тяжелые для меня первые мои
нью-йоркские зимы. Когда же я в конце концов недовольно-скептически
огрызнулся на его вежливую христианскую лекцию, он заткнулся, сказав мне,
что пришлет мне Библию, и в ответ на мое "спасибо, не нужно" терпеливо
объяснил, что, если даже я буду заглядывать в Библию только раз в год, это
уже будет хорошо и благо. Я пожал плечами. Мне вся эта история начинала
надоедать. Понравилось мне на секунду только то, что отец Джон, отклонив
наши со Стивом притязания, заплатил за обед. Пастырь, оказывается, имел и
светлые стороны в его пастырском характере.
Выяснилось, что проповедник он профессиональный, что он читает там у себя
проповеди в Вашингтоне Д.С., и даже выступает с проповедями по радио. "А
почему нет? — подумал я, — Спокойный. сытый отец Джон. Неужели я тоже
выгляжу спокойным и сытым — такой неспокойный и не очень сытый писатель
Лимонов?"
Я подумал еще, что, интересно, видна ли у меня на лице моя тайная
страстишка, мой грешок, видно ли, что я начинающий садист, а? Тут читателю
следует объяснить, что не следует моментально представлять себе писателя
Лимонова с клещами в руках, в обагренном кровью переднике, терзающего жертв
в подвале Марэ или в нью-йоркском мрачном апартменте. Я имею в виду роль в
сексуальной игре, и только, читатель. Доминирующее положение в постели.
Дюжина шлепков плеткой там и тут, маска, пара кожаных наручников, только и
всего. Я, глядя на отца Джона, пришел к выводу, что ничто в его-моем-нашем
лице не выдает моей новой принадлежности к славному ордену садистов. Ничто.
"Мы" — обычный человек. Может быть, скорее отец семейства. "Мы" не похож
на ужаснолицых, красивых и мрачных типчиков, терзающих свои жертвы на
страницах книг художника Крепакса, скажем, на страницах той же "Истории оф
О". Мы не были сэрами Стэфанами, о нет!
Я быстро обнаружил, что я запутался. Хотя мы имели одно лицо с
преподобным Джоном, это далеко еще не значило, что у нас одни и те же
грешки и что отец, задравши свою рясу, упражняется в искусстве
плеткохлестания жертв.
Мы вернулись в апартмент Стива и, захватив фотоаппарат преподобного
Джона, спустились опять на Сент-Марк плейс, где Стив стал нас неумело
фотографировать. Отец Джон, оказывается, прочел одну мою книгу и
интересовался мной, хотел иметь фотографии на память. Занимались они этим
делом довольно долго, потому что Стив фотографировать совсем не умел. Отец
Джон наводил на меня фотоаппарат, потом возвращался и становился со мною
рядом, а Стив нажимал кнопку. Мы снялись в фас, в профиль и еще в дюжине
разнообразных поз, подчеркивающих наше сходство.
По окончании фотосеанса Стив откланялся, к нему должен был прийти
любовник, и мы с отцом Джоном
...Закладка в соц.сетях
