Жанр: Драма
Фармазон
... - поклонился Сметанин. - А ты давай
скоренько,
чтобы не ждать. Старшина приказывает. Прифасонься, причепурись, на люди идешь.
Галстук
- и прочее. Я тебя выведу в люди.
Маланья искоса, напряженно повернув шею, наблюдала из-за вырезной занавески
на
сыновьи сборы, не решаясь подсказать, хотя сердце кипело, и на ее мужиковатом
лице
проступила робкая надежда. "Дай Бог, обойдется, - думала она, вздыхая. -
Сметанин мужик
видный, он на худое не толкнет, тыщами ворочает. Да и Колька мой не из
деревянных, знает,
что сказать. Не чурка с глазами, прости, Господи. Куда хошь парень, и с лица
писан. Только бы
не пил".
- Ты гли там, не балуй коли. А то перцу на хвост - и давай хвостаться, - не
удержалась
Маланья, попросила сына с униженной тоской. - Какой день-то, держи на памяти.
Было девки
гадали, давно-о то было. Гадали у овина, а мужик залез подслушать в бочку с
мякиной, его
черти и затолкли.
- Бряхня, - отрезал Колька круто. - Не та система. Со мной не возникнет. -
Он не
спросил, куда звал Сметанин, но готовно подчинился, уже радый тому лишь, что не
придется
коротать вечер рядом с матерью. "Может, к Тяпуеву? - подумал машинально. - Куда
больше.
А мужик ничего оказался, свой парень. Жить можно, не дерьмо на палочке. С ним не
соскучишься. И зла не помнит. Посидишь с приличным человеком - и сам будто
другой".
Они вышли на волю, и только тут Коля База заметил в руке бухгалтера
хозяйственную
сумку: парень сразу смекнул, в чем дело, - и повеселел. "А что, порядок в
танковых
войсках", - вдруг воскликнул он, наполняясь восторгом то ли от настоянного
морозного
воздуха, то ли от предвкушения близкого застолья. Сметанин промолчал, шагал
широко и
валко, загребая валенками снег, словно бы не умещался на тропе и его постоянно
заносило в
стороны. Колька не обиделся на молчание и, стараясь не сбивать шаг, успел
оглядеть деревню,
полную настороженной тишины и голубого искристого сияния; точно текло светом от
тайного,
глубоко погруженного вселенского фонаря, от которого не скрыться и не
схорониться. Мягкий
струился свет, шелковый, но и холодный, проникающий в самую душу, зовущий к
очищению и
исповеди. Не в луне тут дело, не в луне. Она выкатилась на сопку, словно
матросская пуговка с
бушлата, и даже якорь, обвитый цепью, хорошо различался на матовом теле. Так,
может, от
густого посева трепетных звезд столь буйно забродили целинные снега? Поднялись,
как
дрожжевое тесто, окутывая паутинной голубой испаринкой каждую избу в
отдельности, и
только задворья хранили непоколебимый наливной мрак. Странно казалось все в этом
свете,
призрачно и жутковато, отчего невольно защемило сердце и спутник, широкий,
развалистый,
спешащий к застолью, показался особенно желанным.
- Слушай, Колька, - вдруг спросил Сметанин. - Тебя Иван Павлович зачем
зазвал? Он
на что тебя подбивает, ты мне доложись.
- Да так. Ему со мной весело, - уклончиво отозвался парень. - Со мной ведь
не
соскучишься. Такая система.
- Гляди, гляди, тебе жить. Как бы не пролететь, парень.
И только когда обивали валенки на крыльце Анисьи Селиверстовой, на
мгновение
прояснилась в памяти Зинка, но тут же и пропала. Колька еще не предполагал,
зачем
привернули сюда, но сердце уже заходило от дурашливого веселья. Сквозь ледяную
броню
окна виделся зазывный теплый огонь, и только Сметанин толкнулся в дверь, за
стеклом, будто
ждавшая зова, полыхнула синяя тень.
- Ктой там? - раздался из сеней встревоженный слабый голос.
- Леший в гости... Свои... свои. Впускай, Анисья, - торопливо отозвался
Сметанин и
строго кашлянул.
Они прошли в избу, и тут же на пороге горенки, как в высокой портретной
раме, выросла
Анисьина младшая дочь Галька, заскребыш и душевная опора. Колька часто видал ее,
но тут
мазнул торопливым взглядом, высокую, голенастую, едва прикрытую бумазейным
халатиком, и
смутился.
"Хорош квас, да не про нас, - подумал с завистью. - Такая профурсетка и
глядеть не
станет. Ей фраера подавай, трясогузке рыжей, чтоб диплом в кармане и толстый
бумажник. А я
бы ей по-ка-зал систему". И отчего-то дурным злом окатило сердце и глаза
заслонило зеленым
туманцем. Бухгалтер же подглядел Колькино смущенье и по-своему решил:
- Клюнул... собака.
Анисья мялась у рукомойника, прятала в передник припухловатые
потрескавшиеся руки и
не знала, как приветить неожиданных гостей. Ее тусклое скуластенькое обличье
ничего не
выражало, кроме грусти и предночной усталости. Да и чего веселиться, верно? Ведь
милых ее
сердцу людей не было тут, да и муж-покойничек за версту обегал бухгалтера. Но за
порог не
погонишь - не выставишь, тут настрополи себя и жди-выжидай, как поведут себя да
клонить
станут. Если на грех иль баловство пойдет, тогда и турнуть можно рогачом под
подушки. Так
настрожила себя Анисья и решила чай направить: самовар лишним на столе не будет.
Она
совала в трубу пылающую растопку, когда расслышала на столе стеклянный звяк
бутылок, и
душу ее защемило нехорошей догадкой: "Не свататься ли явились?.."
- При-ка-тилось Рождество-о госпо-дину под окно, - скоморошествуя, протянул
Сметанин и в лад присловью отбил чечетку на толстых ляжках. И так у него ладно
получилось,
так ловко прошлись мягкие ладони по упругим мясам, что даже надутое остроносое
лицо
девушки отмякло, и она забросила ногу за ногу, показав широкие, слегка
вывернутые колени и
бедро с крохотным стручком старого шрама. Галя поймала привязчивый взгляд Коли
Базы и
запахнула халатик. Груди у нее были бодливые, двумя кулачками, едва
прорезывались сквозь
полосатую бумазею, и оттого, что они едва намечались, Колька вдруг почувствовал
некоторое
злорадство. "У Зинки-то есть за что ухватить. Возьмешь в руки - маешь вещь. А
тут два
кукиша".
А Сметанин меж тем брал застолье в свои руки:
- Странно, есть птицы, которые осенью пешком с севера бегут на юг, пять тыщ
км
драпают, а весной обратно...
- Старая пластинка, Федор Степанович. Сменить пора. - Кольку отчего-то
смутили эти
надоедливые слова, и он увидал в них иной смысл. "Не меня ли сватать решил?" Он
засмеялся
своему предположению, но не воспротивился: все в нем - и сердце, и черева - с
нетерпением
готовилось к предстоящему питию.
- А ты не перебивай. Мотай на ус... Я к чему, Галина Мартыновна: рожать-то
захочешь,
не туда еще побежишь. На хлебном-то паре да пять тысяч км, это же надорваться и
сойти с ума.
Это чтоб яичко кинуть да выпарить. Природа... А у Кольки уже борода седая.
- Дорого яичко к Христову дню. - Анисья присела с краю стола, подоткнула
кулачком
рыжеватенькое постное лицо. - Меньше бы пил, находальник, дак давно бы семеро по
лавкам. - Этим Анисья как бы сказала, что жених ей не по нраву и нечего дальше
кисели
хлебать: не пора ли, гости, к лешему. Но Сметанин сделал вид, что не понял
хозяйку.
- И я говорю: седина в бороду, ум в голову. Самая зрелая пора. Доколь
холостяжить?
- Седина в бороду, бес в ребро, - снова напротив пошла хозяйка. Подумала:
не за эту ли
распутную башку, за распьянцовскую голову пихать дочь, да чтобы она всю жизнь
слезами
исходила, сопли на кулак мотала. Нет уж, не-ет, как ты хошь, дорогой
Миколаюшко... И только
дочь ее по-прежнему равнодушно покачивала ногою, обутой в расшитую стеклярусом
остроносую тапочку. Ей, наверное, нравилась своя долгая смугловатая нога с
золотистым
пушком на голени, розовая промытая пятка и шитый из бархату домашний шлепанец.
Широко
поставленные ее глаза, придавленные тяжелыми припухшими веками, туманились, и
мягкие
безвольные губы кривились, обнажая мышиную зернь зубов: сочные были губы, слегка
вывернутые, обнаженные, малиновой спелости. Пора девке-то, пора семью становить,
все в ней
намлело, наготовилось. Сметанин упорно, с насмешкою разглядывал Галю, узнавая в
ней
отцовы глаза, малахольные, с признаками близкого гнева, который в любое время
может
прорваться сквозь ленивую истому. И оттого, что девица так походила на отца,
Сметанину
доставляло особенное удовольствие досаждать и неволить ее, словно бы даже этим
мща
мертвому. Хотя чего мстить? Ни вражды не было, ни особой любви, но жила
затяжная,
долговекая неприязнь, которую, казалось, не стерла и кончина Петенбурга.
- Закусить-то есть ли что? Все мечи, что есть в печи. Вино киснет. - Еще не
пил
Сметанин, но уже побагровел, и легкая испаринка выпала над крутыми надбровьями.
Он
разлохматил жидкую челочку, замотал головой, точно в сильном хмелю был. - Душа-а
просит...
- Да не готовила нынче. Таких гостей не ждала.
Но кое-что собрала Анисья на стол: пироги со щукой были да картошка с мясом
осталась
от обеда. Закусят и этим: им закуска-то мимо рта, было бы вина вдоволь. Сметанин
поднялся,
высоко вздел рюмку, сатиновая рубаха распахнулась, и видно было, как по
медвежьей короткой
шее струилось нетерпение.
- Несвычно в таком ранге... Да не боги горшки обжигают. У вас, Анисья
Матвеевна, есть
дочь - королева, а у нас парень - королевич. Думаем мы сойтись да род завести.
Дуть ли на
ложку, хлебать ли уху. Сразу скажу - парень по всем статьям, дебит-кредит, не
промахнетесь.
Что по хозяйству, что по работе. Каждый день на столе свежина.
Анисья испуганно переводила взгляд с Коли Базы на дочь свою, как бы
сравнивая их, и
материно сердце пугалось. Отказать бы сразу - и дело с концом. Но вот не
вырвалось
супротивное слово, показалось ненужным восставать, ведь черт знает на что
подумают гости:
загордилась, дескать, нос задрала, поганка лесовая. А бухгалтеру наступи на
хвост - до
могилы плакать. Хоть и нет в Анисье обиды ни к тому, ни к другому. Жалость
живет, а обиды
не хранит. И потому пожала плечами, пробуя все свести на шутку.
- Да бросьте, Федор Степанович. Из мякины зерна не нарастет. У меня девка
из люльки
только. Еще и титок не народилось.
- Ну ладно, ладно. Не сразу Москва, верно? По махонькой грянем, а там и
поговорим.
Выпили. Коля База сидел, опустивши голову, и на чем свет костерил
Сметанина. "Хоть бы
спросил. Привел, как козла на привязи. А со мной не та система. Со мной не
отколется".
- Тряпкин сватальщик. А ты что, нынче на подмену, Федор Степанович? Иль у
него
выходной?.. У Коли жана, при живой жане нехорошо, - нашлась хозяйка и тут же
свела
беззубый роток в гузку, словно бы нитками зашила. Зубы-то вставляла под лето,
еще хозяин
был жив, не с месяц ли жила в Слободе, да не пришлись протезы к деснам. Словно
бы
камни-булыги во рту. Ни слова не скажи, ни куска не проглони толком. Вон на
наблюднике в
стакане, как живые, и глянуть страшно.
- Это не разговор. Не-е... Печатей в паспорте не ставлено. Верно, Колька?
Парень тоскливо посмотрел на бухгалтера. Ему хотелось выпить, чтобы
расковаться,
найти себя, свой голос, и потому он согласно кивнул головою, чтобы только
отвязаться. И
подумал туманно, с желанным облегчением: а действительно, не браковался с бабой,
не
зауздан, чтобы погонять, вольный казак. Куда хочу, туда и ворочу.
И он даже рассердился на Зинку за ее привязчивость, и сердце расположилось
к долгому
застолью, питью и песням, чтобы хоть и дурашливо, но все походило на сватовство,
со
сговором и рукобитьем. Колька с мольбой посмотрел на Галю в надежде встретиться
с ее
глазами, чтобы не артачилась, поддержала веселье и подыграла, но девица попрежнему
сидела
на стуле козырем, как гвардеец, и качала сухой красивой ногою.
- На углу-то сидишь, замуж не выйдешь, - шутливо остерег Колька.
- Не твое собачье дело, - огрызнулась Галя, не принимая шутки. Серые глаза
оставались холодны и неуступчивы.
- Дура! - неожиданно вспыхнул парень, и острое лицо побагровело, пошло
пятнами. -
Да меня озолоти - и не надо...
- И слава Богу. - Вызывающе покачивая бедрами, Галя лениво удалилась в
горенку и
плотно затворила дверь. Коля с сожалением и злорадным удовольствием смотрел
вслед:
халатишко задрался слегка, измявшись на стуле, и на плотных бедрах высеклась
красная
полоска от сиденья. Эта розовая вдавлинка приземлила девицу в Колиных глазах,
сделала ее
обычной, заурядной и странно успокоила парня. "Ну и пусть валит отсюда,
профурсетка, -
решил Коля, начисто отвергая девушку от сердца. - Кто-нибудь наставит в городе
рога -
наплачется".
- Такую девку прозевал. Во-ро-на, - с укором протянул Сметанин, но
медвежеватые
глазки смеялись, словно бы мужик достиг своей цели.
- А чего она собачится? Я же вижу насквозь. Чертова кукла. Да ну ее... -
Колька
споткнулся и не договорил. Анисья слегка пригубила рюмку, сейчас сидела
понурившись и
считала себя кругом виноватою.
- Ну что я поделаю, ребятки, - говорила она пресекающимся голосом. - Сами
видели.
Я тебя, Коля, не похулю... А моя-то... Ей слово, а она фур-р-р - и за дверь. Я
ей: Галя, говорю,
чего ты сиднем, как прикована. Поди на улку, погуляй, проветрись, сходи на
молодежь. Может,
в городе закавалерится?.. Молчит. Как воды в рот... Раньше-то мы этого дня
ждали. Девки
снежок пололи да приговаривали: "Сею-вею мой беленький снежок". И слушают, где
богосуженый, там собака лает... Все прошло боле, все прокатилось... Вы пейтепейте
да
закусывайте, чего Бог послал. Уж не пообидьтесь, какое наше сиротское житье. Без
Мартына-то
как без жизни. Словно черным платком окутали, все померкло. В гробе лежит, а как
живой. -
Роток ее собрался в скорбную гузку, и в глазках, отороченных жесткими черными
ресничками,
налилась скорая влага. Она не скатилась, не расслоилась в морщинах лица, а
словно бы ушла
обратно в глубь колодца до нового печального воспоминанья. Так вода в речной
проруби то
качнется, набухнет вровень со льдом, то опадет, обнажив сумеречную полость. -
Бывало, и
мужики гадали, ой-ой. Надо было к конской пролуби сходить да окунать пяту. Я еще
девчонкой
была, мне мужчина рассказывал. Надо окунать пяту и к дому задом идти. Вот пришел
он, лег на
кровать да в изножье крепко ноги упер, чтобы нежить не взяла да страх не одолил.
Тут надо
крепкому человеку быть, мало ли что покажется. Лежу, говорит, и вдруг идет
человек,
деревенская девка знакомая. Большим платком закуталась и говорит: "Тебе одному
худо, тебе
одному не житье. Поди за меня". И исчезла, как не было. На ней и женился потом,
а гулял с
другой. Говорит, на войне был, трупы внавал лежат - не боялся, а тут труса
спраздновал, едва
отошел. Вот как бывает...
- А я Зинку не отдам. Не думайте, - вдруг тупо сказал Коля База. Пока вела
басни
хозяйка, парень не однажды приложился к стопке и сейчас сильно жалел и себя, и
женщину,
которую собирался обмануть.
- Ну вот... Лучше слава Богу, чем не дай Бог... Веди Зинку в сельсовет, да
распишитесь.
Доколь ей мыкаться. Да с рюмкой-то завяжи. Невинно вино, но проклято пьянство, -
покорно
и устало внушала Анисья, а сама меж тем не забывала взглянуть на дверь в
горенку. - А на
мою девку зла не держи, парень. У нынешних ум свой. Верно я говорю, Федор
Степанович?
- Это на чей баланец кинуть, - возразил Сметанин. - А я думаю, отступать
рано.
- Все равно Зинку не отдам...
- Выкинь из головы. На ней клейма негде ставить, а ты уперся. Не всему
верь, что баба
трубит. - Не склеивалась забава, лопнуло начинание с первого подхода, и
бухгалтеру стало
досадно, что не смог натянуть нос председателю. Провал, так провал, ни радости,
ни блажи.
Нос с локоть, а ум с ноготь. Где дак кинь да брось, не знаешь, какой фортель
выкинет, а тут как
дебил. Скис, развел кисели на ровном месте, - клял он Кольку.
Может, хмель развел в душе Сметанина такую муть? Кто его знает. Но несолоно
хлебавши он не хотел уходить от стола. Анисья погрузилась в себя, отплыла так
далеко, что
вроде бы и не дышала, не жила на этом свете, точно ушла вслед за мужем в горние
высоты и
там высматривала себе тихое место. Обветшала женщина, слиняла и сникла за какието
месяцы,
и вот эта способность возникла, ранее не знаемая, - уходить от мира. Так
становилось покойно
тогда, и ничего не касалось.
И то, что хозяйка, отстраняясь, вроде бы брезговала им, тоже ущемляло,
досадило
Сметанина.
- Отдай девку-то. Доколь киснуть? - приступал он. - Надуют пузо, потом
хороводься.
Не знаешь ведь, где нагреют. В городе парни ловкие, они с тебя платье сымут
средь белого дня,
а ты и не услышишь.
- Будто и такие. Загибаешь?..
- Пусть меня черт кочергой перекрестит.
- А я так постановила себе, что это ее дело. У нее свой ум, не с мое умато.
Как хошь
пусть.
- Притащит в подоле, скажет: на, мати, водись. А то ли дело деревенский
мужичок, с
детства знакомый, законный. Пойдут обабки кататься по лавкам, только успевай
принимать.
Как год, так и штука. - Жаль, Галька не слышала, к ней лились речи, от которых
бы уши
зажглись. А может быть, с той стороны двери приникла настороже и каждое слово
ловит? Сел
Сметанин на любимого конька и поехал басни заплетать, пули лить. Снова незаметно
переменило человека, даже осанкой опростился и стал своим, обыденным, прежним,
еще не
занафталиненным службой, бойким на похвальбу человеком. - Давай, Анисья,
запросватаем
телегу за почтовый тарантас.
- Я-то бы что... Далеко ли уедут. Шибко заливает Колюшка за воротник. Коля-я,
хватит
тебе, сердешный.
Парень поднял осоловелые глаза, давно ли сияющие июльским молодым березовым
светом, а сейчас розовые, мутные и слепые, как у щенка.
- Сказал, Зинку не брошу, - и баста. Я за нее кости переломаю...
- Никто и не неволит, сердешный.
- Жалко, не склеилось. Одно в надежду: у бабы на дню сто перемен. -
Сметанин напряг
слух, пробуя понять, что творится в комнате. - Эй, Галька, проказница, а ну подь
к столу.
Жених киснет. - Но молчание хранилось за дверью, только неотчетливо и глухо
скрипнуло
что-то иль всхлипнуло. - С норовом, а? И не боится ведь, - удивился бухгалтер. -
Это
меня-то не боится. А я ей могу подмочить репутацию, плакать будет. Эй, Галька,
подь сюда,
подними веселье. - Бухгалтер трубил отбой, свертывал затею, еще не зная, как
ловчее и хитрее
обратить ее в шутку. - Колька, не верь бабам. Вороньи перья - не птица, баба -
не крепость.
Не знаешь, когда выберет момент и сдастся неприятелю... Вот был случай на моем
веку.
Мужик уйдет на охоту, а жена, барыня, кореша приглашает. Ну, у них шуры-муры. А
ей,
собаке, мало, ей хочется и того больше. Пришла она к соседу и спрашивает, не
знаешь ли ты,
как слепоту и глухоту на мужа навести. А тот хитрован был и говорит: муж
вернется с охоты, я
тебе все наведу. Ну, муж с охоты, значит, поел-попил, пошел к соседу покурить.
Тот и
докладывает: то да се, в общем, жена тебе хочет пичмур устроить. А я тебе
посоветую: в поле
есть дуб здоровый. Ты оденься, будто на охоту, и поди, а сам в этот дуб залезь и
жди...
- Глупый, от глупый какой, - пьяно засмеялся Коля База. - Откуда у нас дубот...
- Ну, ошибся, с кем не бывает, - поправился Сметанин. - Ну, в ель, значит,
в дупло.
Она прибежит и станет молиться дупленьскому Николе. Прибежит и будет говорить:
"Помоги
ослепить и оглушить". А ты отвечай из дупла-то: "Навари супу, он с него будет
глохнуть". Ну,
с утра мужик оделся и якобы на охоту. Сосед и говорит бабе: "Беги к дупленьскому
Николе, он
тебе даст совет, как навести слепоту и глухоту".
- Ну не зараза ли. Прокуды есть, стервы, - охотно верила Анисья. - Им что в
лоб, что
по лбу.
- Вот женка и сделала все, как дупленьский Никола насоветовал. Супу
наварила, гуся
зажарила... Это было, не думайте, что не. Мне рыбаки рассказывали... Ну, все так
и случилось,
как сосед сказал. Насоветовал мужик из дупла своей бабе, та на радостях домой. А
муж из
дупла вылез, походил возле, ему уже не до охоты, коли жена ослепить хочет. Пошел
домой,
баба встречает его, как ангела, сапоги и брюки стаскивает, говорит, золотой мой,
поешь. Он
гуся поел и стал нарошно глазами рипкать. "Ой, - говорит, - что-то не вижу".
Жена ему
скорей супу. "Ой, баба, что-то не слышу. Повали меня на кровать". Положила мужа
на кровать,
еще для пробы окликает, а тот молчит. И говорит: "Ну, слава Богу, навела слепоту
и глухоту на
старика..."
- Как не жалко-то ей. Живой ведь, - снова жалостно посетовала Анисья.
- Бабу зажгет, дак она и Рим подпалит. Ну, дело к вечеру, кореш в окно
стучит. Вот и
началась у них любовь, трали-вали. Ну, все хорошо, все ладно. Постелишко баба
принесла,
уложились они отдыхать. Дело зашло кончать, тут мужик снимает ружье - и раз...
Кореша-то
убил, а сама-то, сволочь, жива. Он прав был, а вроде и не прав. Ее надо было,
сучку, кончать...
Не женись, Колька, вот мой совет. Холостяжь, пока сила мужская есть, а там как
Бог даст.
Колька лишь мычал невразумительное и лопатил ржаную волосню.
- Опомнись, Федор Степанович! Куда парня гнешь? - Анисья вовсе запуталась и
не
понимала, куда клонит Сметанин, что за игру затеял в рождественский вечер. Ее
зевота
раздирала, хотелось к подушке прислонить голову, а тут гости явились - и сиднем,
оглоблей
не выбить. Робела Анисья, ей все казалось, что худо она приняла гостей и
бухгалтер может
обидеться, показать спину и в какой-то внезапный день отомстит. Вот жизнь: и в
своей-то избе
не хозяйка. Но тут вышла из горенки дочь и грубым хрипловатым голосом
распорядилась,
особо не церемонясь:
- Они что, ночевать собрались?
- Ну что ты, доча, Господь с тобой. Так-то сразу. Что подумают, - виновато
мялась
Анисья, сразу пугаясь всех. Но Галя не слушала неясных материных причетов, в ее
глазах
налилась каменная, неприступная угрюмость. "Отец, истый отец. Его похмычки", - с
грустью
подумала Анисья, охотно подчиняясь дочери. Она только разводила руками и
жалостливо
клонила набок испитую увядшую головенку, показывая тем, что вот она-то и рада бы
гостям,
пусть хоть всю ночь гуляют, да Галька неуступчива. Многое пережила старенькая,
жизнь
прокатилась по ней жерновом и выбила и гонорок, какой был, и гордыню, и
злобинку; далеко
ныне приходилось загадывать Анисье, чтобы мирно жить до гробовой доски.
Смиренного и Бог
отличает, любила приговаривать она. Мышка коту хвоста не дерет.
- Что вам, царское время? Они сватать пришли. Без вас не обойдемся? -
кипела Галя. -
Что я, дура совсем набитая, чтобы на улице всякую пьянь подбирать?
Она нахлобучила на буйную Колькину голову кроличью мятую шапчонку и чуть не
взашей вытолкала в сени. В морозной темени парень заблудился, что-то грозно
кричал и бил
кулаком в стену. Сметанин лишь покачивал обиженно головою, стараясь придать
потному
пьяному лицу вызывающе-неприступное выражение, но глаза плохо слушались и
косили, и
тело странно гуляло на водянистых ногах.
- А зря вы так, Галина Мартыновна! Не то творите! - с остережением
воскликнул
бухгалтер на прощание и вывалился за порог. В сенях он подобрал сотоварища, и,
объединенные общей непереносимой обидой, они выступили на крыльцо. Ночь вступила
в свои
права, и та переломная глухая темень полонила мир, когда словно броневым
заколелым от
стужи колпаком покрывают все живое, измеряя выдержку и терпение. Один общий
вздох ходил
по-над снегами, от которого потные волосы сразу взялись куржаком: то был вздох
морозного
русского ветра. Ни звезды в небе, ни другой живой искринки, ни лунного всплеска
- все
украла сатанинская черная сила. "Обопрись на меня, милый. - Сметанин со всхлипом
подставил плечо. - Люблю тебя, дурачок. Люблю, - захлебывался бухгалтер и
искренне
верил своим словам. - Но завтра явишься в контору, денег не дам. Не дам, и не
проси". - "И
не надо, - выдавливал Коля База. - И не на-до. Ты на бабу мою резину тянешь.
С... хочу на
тебя". - "Дурак, а за што люблю? Люблю, собаку. Ты не думай, я тебя испытать
хотел. Ха-ха,
ловко разыграл. Думаю, как-то поведет. А ты любишь, паразит, вижу, что любишь
Зинку. А я
думаю, дай разыграю. Позовешь в свидетели, пойду. И на свадьбу пойду. Люблю
свадьбы-ы!"
Сметанин как-то неожиданно пропал, словно бы свалился за отрогом черного
сугроба, так
и померещилось Коле Базе с пьяных глаз. Но парень недолго горевал, и в потемках
дурной
головы все полонила крохотная и короткая мысль: "Пойду к Зинке. Зинка примет".
Он жестко
ударил ногою в дверь, но в избе не всполошились, не забегали, свет не нарушил
мрака, точно
все вымерли внутри. Он еще раз примерился в дверную половинку ногой, пнул с
веселостью и
непонятным азартом, вымещая то зло, что долго копилось в душе весь незатейливый
вечер. "Эй
ты, корова! - с наглинкой заорал Коля База, не тая прорезавшегося, хриплого с
перепою
голоса. - Умерла, что ли?" И вдруг ответный отклик раздался будто бы над самым
ухом:
видно, мерзлое дверное полотно столь явственно отдало голос. "Иди, откуда
пришел. Зачем
явился детей пугать? - В усталом тоне не было ни жалости, ни заметного горя,
словно бы
вовсе посторонняя и случайная женщина притаилась во мраке сеней. - Поди к
Гальке,
сваталыцик. Она тебя утешит..."
Вот она, деревня: вроде бы ни один звук не просочился в заулок Анисьиной
избы, ни одна
посторонняя нога не переступила за весь вечер порога, но словно бы гулкие
затлевшие бревна
отдали весть, и понеслась она по Вазице хлопотливым воробьишкой до Зинкиного
житья.
Точно ведром воды окатили и приморозили, так ошарашило Колю Базу. И не то чтобы
он
протрезвел от упрека, нет - этого не случилось, но что-то осмысленное и
ненавистное ко
всему белому свету заворочалось на сердце. Пьяный гнев - дурной гнев: и если еще
оставалось на уме что-то здравое, то и оно сразу же никнет, прячется в погребицу
меж
закоченелых мозговых извилин, чтобы как-нибудь дотянуть до утра; но вместе с
зоревым
светом заворочается совестинка и давай травить, давай мутить горемычного
человека, коли
душа еще сохранилась, могущая виноватиться и страдать. И поделом тебе, старый
дурак, -
воскликнет очнувшийся в кровати человече, и с этими словами внезапно нарисуются
вчерашние стыдные картины, и тогда жарко загорится сердце и станет потно. Но
сейчас-то
провальная ночь, ни просяного зернышка на черной крыше над головою, а потому и
пей-гуляй
без стыда без совести, вороши угревшихся чертей и заводи с ними дружбу.
"Не пустишь?" - воскликнул Коля База, зажегшийся праведным гневом. "Не
пущу..." -
"Ну и черт с тобой, б... Живи... - "Да я... я ему всю себя... а он.." - сбитая
таким поворотом,
жаловалась за дверью Зинка, но парень ничего не слышал. Он шагал размашисто,
порой
сбиваясь в забои, и тогда хмельная сила гнула его в
...Закладка в соц.сетях
