Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...ед ним
провинность. Вопреки ожиданьям Дунин приятель выглядел довольно симпатичным,
несколько
тощеватым для своего роста, с блуждающей застенчивой улыбкой не освоившегося в
столице
новичка. Впечатление крайней провинциальности усиливалось какой-то архаической
одеждой,
начиная с бархатной цветной при незамятом донце, широкополой шляпы и, тоже из
теткина
сундука, молескинового, что ли, чуть не до пят и не по сезону легкого да еще
нараспашку
пальтишка. Благодаря исключительно длинной шее видна была бывшая крахмальная
сорочка,
до бахромки застиранная у ворота и с вопиющей, перекошенной на горле бабочкой
отечественного производства - пугало с зажиточного огорода. По-видимому,
придумывая
ангела, Дуня забыла о нашем климате и выпустила на декабрьскую стужу без
предварительной
подгонки к обстоятельствам нового существования. Новоявленный Дымков ежился и
зябнул в
своем легком пальтишке и походил на долговязого мастерового парня тотчас по
выписке из
больницы. Но именно стариковская ветошь с чужого плеча подчеркивала девственный
возраст
юнца миловидного до женственности, а иногда с оттенком щемящей кротости, почти
на грани
пугливости, чем, видимо, и объяснялась мгновеннейшая его на всякий шорох
поблизости
реакция с молниеносным же, как у птицы, поворотом головы, после чего следовал
долгий
кинжально-цепенящий взор с выражением безумного прозрения, а может быть, всего
лишь
неукрощенной дикости, наделенной грубым и необузданным могуществом, в свою
очередь
способным вызывать почтительное содрогание, как иные из земных властителей,
владеющих
правом собственноручного отрубания голов, словом, низменный и благоговейный
ужас, если
бы его жуткого ореола не смягчала примесь неутихающей тревоги, вернее неуловимой
печали в
только что, еще мгновенье назад, закошенных яростью, но вот уже спокойных,
несколько
восточного рисунка, миндалевидных и широко расставленных глазах, нет - очах,
пожалуй,
ибо, несмотря на описанную телесность, небес в них отражалось покамест больше,
чем земли.
И оттого создавалось убеждение, что все перечисленное, слишком сбивчивое и
противоречивое
ни в малой доле не передает его истинного содержанья, что, наверно, подтвердит
всякий, кому
доводилось встречаться с настоящим ангелом. Естественно, воображением своим
уплотняя
ангела из того рассеянного космического вещества в земные габариты, она
неминуемо должна
была придать ему авторские черты своей личности, так что в сложном итоге
получалось
симпатичное и застенчивое подобие долговязой, чуть остроносой птицы. Чем
пристальней
вглядывался Никанор в так странно, со склоненной набок головой, забавного парня,
тем больше
- с недоверчивым сперва, но постепенно подавленным восторгом узнаванья находил в
нем
черты сходства с тем, на колонне. Любопытней всего, что законченного
материалиста сбивала с
толку бытовая, слишком уж легкомысленная для ангела оболочка. Можно было
запутаться в
уйме ее обоснований - от намеренной маскировки соглядатая до высокомерного
пренебрежения аристократа к своему временному, преходящему состоянию. На деле
сама же
Дуня вырядила его сообразно своему вкусу и хитрости, чтоб охранить от
немедленного
разоблаченья. По излишней отзывчивости, как ни странно, совмещавшейся с чисто
птичьей
невнимательностью к людскому горю, он запросто мог стать объектом чьей-нибудь
ловкой
предприимчивости с уймой калейдоскопически-универсальных и небезразличных для
репутации приключений, что вскоре и подтвердилось на деле.
- Я - гость из неба, Дымков, как поживаете? - вежливой фразой из
разговорника
произнес ангел.
- В ваших документах указано все, что нужно...И вам не надо всякий раз
докладывать о
своем происхождении, - строгой скороговоркой прервала его Дуня, потом
просительно
коснулась Никанорова рукава, - у него еще неполадки с языком, для практики
поговори с ним
немножко...
- Хорошо доехали? - спросил Никанор первое, что пришло на ум.
- Очень приятно. Дальняя дорога, благодарю.
- И каковы ваши начальные впечатленья?
- Ничего, пожалуйста.
Ему хотелось прибавить что-то смешное, словесно пошалить, но захлебнулся
воздухом и
кончил неразборчивым бульканьем, как если бы вода училась человеческой речи.
Дуня
пыталась сделать смысловой перевод, - кажется, ангел благодарил уважаемого
студента, что
если не философски, то de facto тот допустил его существованье.
- Что же... я рад, что мое признание доставило вам моральное
удовлетворенье, - колюче
поежился Никанор и в свою очередь высказал сомнения относительно своего
противника: кто
он - оптическая мнимость или просто мираж не в меру разыгравшегося воображения?
- Ничего, дело привычки, обойдется... - довольно связно на сей раз сказал
ангел и
прибавил: в извинение Никанору, что и сам не слишком уверен в реальности
глубокоуважаемого студента.
С полминуты все трое стояли в обоюдном замешательстве, и жалко было
смотреть на
Дунины старанья во что бы то ни стало наладить неразливную дружбу втроем.
- Что же мы стоим тут!.. тронулись куда-нибудь, пока не закоченели
окончательно, -
виновато оживилась Дуня, объединяющим жестом подхватывая обоих под руки, но еле
натоптанная тропка оказалась узка на всех, и через минуту отбившийся Никанор
замыкал
шествие с лыжами на плече.
То был первый выход ангела в неведомый ему мир, и не хотелось расставаться
сразу, но
идти было некуда. Мирчудес стоял во мгле с погасшими огнями, тем более поздно
было
тащиться с гостем домой без предупрежденья матери. И так как Дымкову полагались
покой и
отдых после утомительной дороги, то с облегчением двинулись на трамвайную
остановку,
откуда двадцать седьмым номером удобнее всего было, с единственной пересадкой в
центре,
добираться к его подмосковному местожительству.
В попутно завязавшейся беседе выяснились кое-какие сведения касательно его
нынешнего
устройства в столице. В качестве переведенного с далекой периферии на постоянную
работу в
Институт детского питания он по своему положению младшего сотрудника смог
получить
прописку лишь в Охапкове, где снял комнатку у одной бывшей белошвейки. Понемногу
входя в
земной обычай, он усиленно приглашал новых друзей навестить его на новоселье,
причем с
похвалой отзывался о квартирной хозяйке. Вообще, хорошо еще, что обошлось без
свидетелей,
потому что в таких подробностях набросал приметы своего переулка и третьего от
водяной
колонки одноэтажного домишка, где не бывал ни разу, что невольно возникало
любопытство об
источниках такого ясновидения. Кстати, пока не задумывался, с речью у него
обстояло вполне
сносно, Никанор сдержанно отметил его успехи.
- О, нет-нет, немножко немой. В роте мало слов... - сказал ангел с
выражением
наивного самодовольства, обычного у новичков после первого удачного круга на
велосипеде, и
прибавил что-то вроде тру-ля-ля, но с таким озабоченным видом, что можно было
принять за
восклицанье на одном из древних языков.
Создалось впечатление, будто словарь свой он получил вместе с телом и, пока
не
освоился, кое-что применял невпопад. С грехом пополам общение сторон
налаживалось и, что в
особенности примиряло Никанора, как убежденного материалиста, без каких-либо
стеснительных, в духе средневековья, ритуальных условностей.
- Наверно, у вас имеются тут серьезные намерения, - почтительно и не без
яду спросил
Никанор, - вроде, отвращать малолетних от порока или утирать вдовью слезу? Лично
я мог бы
предположить...
- Мы и сами не решили пока, чем он станет заниматься у нас, - быстро и
тоном,
исключавшим дальнейшие расспросы, вставила Дуня. - Ему надо осмотреться сперва,
а уж
когда попривыкнет, тут и твой совет потребуется...
Подошел гремучий, с прицепным вагоном, последний в ту ночь трамвай, но
бригада
удалилась в свой стеклянный фонарь, и таким образом прибавилась еще одна,
обременительная
на расставаньи минутка.
- Ну, привыкайте пока, без привычки на земле у нас нельзя... - посмеялся
Никанор в
смысле, что жить на ней вполне можно, если стиснуть зубы и не задумываться. На
прощанье
Дуня вполголоса давала Дымкову детские наставленья: не трепаться с посторонними
людьми,
не класть документы в наружный карман и, главное, везде платить настоящие
деньги, не
прибегая к своим опасным теперь способностям. Заботясь по-матерински о своем
создании, она
подарила ему на земное обзаведенье свой любимый сафьяновый кошелечек с мелочью
на
проезд. Имея в виду не принятое на земле и свойственное ангелам прямолинейное
перемещение, настоятельно просила его пользоваться обычным транспортом. Тут в
паузе
томительного ожиданья снова пробилась луна, черные тени пролегли по засиявшему
снегу, и
Никанор смог наблюдать краем глаза, как якобы за упавшим кошельком нагнувшийся
Дымков
украдкой пытался приподнять свою тень - кажется, его смущало, что она, целиком
от него
зависевшая, не подчинялась ему. Но тут, наконец-то, трамвайная прислуга прошла
мимо для
заключительного рейса.
Поддерживая под локоть на всякий случай, Дуня повела слабо
сопротивлявшегося
Дымкова к подножке и совсем по-старушечьи все тянулась к его уху с прощальным
напутствием. Когда же напоследок стала совать любимые свои, подарок и работу
матери,
пестрые рукавички ему в карман, у Никанора и сердце защемило от сочувствия за
обузу,
которую отныне брала на себя. Он отвернулся, чтоб не видеть, как она еще шажков
двадцать
бежала за вагоном, жестами наказывая стоявшему на задней площадке ангелу
застегиваться на
все пуговицы, кутать горло от простуды, поднимать при ветре воротник.
Лишь когда вагон окончательно потаял во мгле, Никанор решился подойти,
бережным
прикосновеньем вернуть ее к действительности.
- Уж поздно, мы устали и нам пора домой... - и напомнил, что завтра в
девять Дымков
обещался быть у ее ворот.
Даже не обернулась на голос, продолжала щуриться ушедшему вослед, как все
дети -
игрушечной ладье, выпускаемой в простор открытого непокойного моря.
Хотя многофигурный, в крайне затрудненных сумеречных условиях пилотаж
обошелся
для студента без всякого вреда для здоровья, тем не менее, оставшись в
одиночестве, испытал
он такой упадок духа, что и про ужин не вспомнил в тот вечер. Правда,
полураздевшись на сон
грядущий, он машинально проследовал было к подоконнику за холостяцкой едой,
приготовляемой у Шаминых приблизительно дважды в неделю, и уже взялся за
оставляемый
ему отцом котелок с пшенной кашей, но после двух-пяти ложек всухую подобно
тоскующему
призраку воротился на койку, где его поджидала непривычная бессонница. Дошло до
того, что
дважды за ночь выходил в сени пить воду из обледенелого ушата, чтоб немножко
отбиться от
сомнительных мыслей.
К чести Никанора Шамина надо отмести всякие личные побуждения самолюбия или
корысти. По отсутствию способных донести свидетелей совершившийся акт общения с
ангелом
не грозил студенту чем-либо, вроде выговора либо лишения стипендиатского
повидла, так как
на сравнительно небольшом отрезке времени и при несомненной своей принадлежности
к
потусторонней категории объявившийся Дунин приятель не проявил ни одного пока,
преступного в глазах эпохи, элемента церковной мистики. При вполне оправданной
его
неприязни к Дымкову, еще меньше имелось причин для мужской ревности к мнимому
сопернику, коего, по его физической хлипкости мог обезвредить нажимом
указательного
пальца. Однако характер охвативших Никанора обывательских сомнений заставляет
признать,
что институтская общественность рановато увидела в нем достойную смену тогдашним
неукоснительно-направляющим столпам, какие подобно бесстрастным утесам
возвышались над
бушующей действительностью. И если совсем недавно скандальное, якобы уже
насквозь
могильным тлением пропахшее прошлое отцов, как выразился в одной лихой статейке
Шатаницкий, вынуждало и Никанора в числе прочих юнцов с ликующим кощунством
рваться
куда-то вперед, напролом и подальше, то иррациональные события минувшего вечера
невольно
толкали студента обмозговать, куда возводит род людской уже седая, сама
полуослепшая от
слез и древности и все еще обольстительная мечта о золотом веке. Подобный
пересмотр
привычных ориентиров вел прямиком к великому брожению умов, а спасение состояло
в
немедленном подведении легального философского базиса под указанную чертовщину,
и
оттого надо считать, как нельзя более своевременным, что Никанор вспомнил о
своем
всеобъемлющем декане, о его постоянной готовности прийти на помощь, как ловко
льстил он
при каждой оказии нашей чуткой, искательной молодежи... И здесь, зарывшись
головой в
подушку, студент принялся наверстывать упущенное в первой половине ночи, причем
с таким
шумовым оформлением, что пробудившийся на печке родитель лишь головой покачал,
хотя по
его собственной похвальбе, мыши не смели показываться из подполья, пока он сам
занимался
сном.
Глава XI
Случилось совершенно необычное: корифей попросил своего ученика посетить
его на
дому. Помимо доверия приглашение означало и какую-то несомненную нужду в услуге
студента. С понятным волнением Никанор отправился в берлогу.
Самые влиятельные стихии под видом случайностей и совпадений несли в тот
раз
Никанора на свидание с шефом. Они с ветерком мчали его по тротуарам метельного
города,
придерживали на остановках необходимые трамваи, помогали без увечий и штрафов
пересекать
магистральные потоки, пока не прибыл на место назначения.
Ведомственное здание Шатаницкого, уходившее шахтами в пламенную глубь земли
и
бессчетными этажами погруженное в небо, оставалось незримым для посторонних даже
при
ясной погоде. Обнаружить его можно было лишь подойдя вплотную с риском
провалиться в
бездонный люк к дежурному на рога. Система охранительных средств действовала
надежнее
комендатуры с выдачей пропусков. Все наружные входы были зашиты досками по
причине
круглогодичного ремонта, видимо, свои проходили непосредственно сквозь стенку. И
в поисках
входного отверстия смельчаку приходилось впритирку протискиваться в сводчатых
воротах,
закупоренных застрявшим в снегу автофургоном.
Едва пробился во двор как, тотчас для него нашлась обитая железом запасная
дверь, и
сразу при входе налево лифт в углу. Не успел он вступить в него, как тесная
кабина сама собой,
рывками пометавшись в стороны, чтобы запутать ориентировку жертвы, сперва
напропалую
ринулась куда-то в глубь земного шара, пока предупреждающий зной не стал
ощущаться в
ногах, после чего чертова коробка уже безупречно доставила студента в
поднебесную высоту
на должный этаж, хотя личных часов у Никанора не было, но судя по все
возраставшему
нетерпению подъем длился почти четверть часа.
То был вполне обыкновенный, перенаселенный жильцами и с коридорной системой
коммунальный дом. Саднящий зрение, слепительный лампион светил неведомо откуда,
и вся
служивая адская живность сидела дома, раз отовсюду сочился нетерпимый до зуда в
мозгу
свербящий звук ее вечерней деятельности - лаяла собака, звонил телефон,
неправдоподобно
громко плакал сомнительный младенец, пилили лобзиком стекло, сдвигали мебель,
вбивали
многодюймовые гвозди и, наконец, колоратурная певица с помощью радиолы звала
любовника
вернуться в ее объятья. Отовсюду стекавший звуковой мусор гулко проваливался в
кромешное
эхо лестничной клетки. Однако стоило Никанору добраться до апартамента с медной
табличкой
Шатаницкого, как шумовая суматоха сменилась мгновенно настороженной тишиной,
студент,
не успевший коснуться звонка, в ту же минуту различил два пристальных блеска
сквозь
почтовую прорезь в двери, которая беззвучно открылась, и за нею стоял
улыбающийся корифей
в домашней венгерке с бранденбурами, черной шапочке ученых на голове и в
шлепанцах. С
десяток самых причудливых масок проструилось в его лице, прежде чем Никанор
опознал в
нем своего учителя, приглашавшего войти в прихожую - с жестом на вешалку. И пока
по
длинному коридору шли в глубь квартиры, Шатаницкий впервые проговорился о своем
заветном желании навестить студента на дому, точнее - в домике со ставнями в
надежде на
личный контакт с достопочтенным Финогеем Васильевичем, с коим дотоле имел беседу
только
во сне.
- Папашу моего зовут наоборот, Васильем Финогеичем, - не преминул поправить
Никанор.
- Ах, какая жалость, никак не скажешь по виду... - невпопад пробормотал
хозяин, с
полупоклоном пропуская гостя, который не без опасливого смущенья за не по чину
оказанный
ему торжественный прием вступал на порог вселенского атеистического форпоста.
Каждая мелочь подтверждала институтскую репутацию квартирохозяина в
качестве
книжника, библиофила, анахорета и чудака с холостяцким укладом существования
вплоть до
показной железной койки за ширмой в углу. Так опровергался обывательский
анекдот, будто
ложем для сна служит ему трехслойный магнит с титановой присадкой, специально
изготовленный на секретном уральском заводе. Житейский аскетизм возмещался у
него и тоже
- не миражным ли - изобильным книжным богатством.
Синевато-магическое сиянье исходило в потемках от вплотную заставленных
полок,
декоративно заплетенных густой паутиной в проходах, - наглядное свидетельство
ничьих
посещений. Обширная память владельца, как раз вмещавшая все случившееся некогда,
еще по
ту сторону времени, не нуждалась в справках и уточненьях, ибо вдохновенное
безумие
драгоценных фолиантов было им же нашептано в давние бессонные ночи.
Мемориально-архивный характер собрания тем и объяснялся, наверно, что у
обреченного на
пожизненное пребыванье во мраке, в котором вязнет и солнце, имеются свято
хранимые
воспоминанья об утраченном предвечном свете. Впрочем, помимо первоклассных,
полностью
забытых ныне жемчужин потаенного знанья, надежно защищенного от vulgus profanum
личиной еретического мракобесия и опиума для простаков, всяких инкунабул и
адским
прозреньем восстановленных палимсестов эсхатологического откровенья, среди
бесценных
рукописей классиков научного оккультизма, украшенных дарственными надписями
Аполлония,
Агриппы и не менее легендарного Элифаса Леви, находилась энциклопедическая
Biblioteca
rabbinica - наиболее обстоятельный свод самых ранних домыслов о происхождении
вещественного мира, и, судя по зиянию во втором ряду одинаковых фолиантов, там
недоставало одного. Не он ли, распахнутый посередине, красовался у корифея на
самом виду?
То был как раз седьмой том Biblioteca rabbinica с предысторией якобы на заре
мира
случившегося знаменитого небесного раскола.
Примечательно, что в ту обостренную пору изнурительных повинностей, хлебных
очередей, тайных казней и подпольных козней, именно эта давно отжитая сказка
уединенно
находилась на рабочем столе у генерального излучателя никем пока не
подозреваемых идей,
составлявших истинное содержание века и сего повествования.
- Ну-с, рассказывайте, Шамин, как там у вас, на краю света в СтароФедосееве?
Побывал
ли у вас причудливый незнакомец, выдающий себя за пришельца из заоблачных краев?
Лично у
меня есть подозренье, не он ли ради первого знакомства заставил вас полетать над
нашей
любимой столицей, пока воплощался на памятной для вас лыжне? Какие ваши первые
впечатления от него?
Кстати, учитывая некоторые природные свойства своего декана, проницательный
Никанор уже разгадал, кто на самом деле устроил ему этот каверзный полет над
столицей.
- Покамест впечатления благоприятные, учитель, - сквозь зубы процедил
студент,
осторожно листая книгу и время от времени, по обычаю слепых, касаясь пальцем
латинской
строки, чтобы хоть так освоить заключенное в ней интеллектуальное лакомство, не
доступное
молодому поколению на немом для него языке.
- Поинтересуйтесь им поближе, он достоин в будущем кисти такого
многообещающего
мастера астрального портрета, судя по черновым записям, которые вы успели
сделать о моей
особе, хотя внешне личность его представляется довольно скромной.
- Он почему-то называет себя ангелом.
- А вы не попытались уточнить - почему? Если люди додумываются, как они
врисованы в математические законы бытия, тем в большей степени это сомнение
должны
испытывать ангелы. Сам дьявол томится догадкою, не есть ли он вместе со всем
арсеналом зла
магнитным завихрением пустоты? Здесь весьма пригодилось бы утверждение
виднейшего
специалиста по этой части Василия Великого, что ангелы, как и демоны, страдают
от мук огня.
Примат боли сильнее, нежели радость бытия. Никто не принуждает вас при первой
встрече
прижигать его спичкой, как бы прикуривая, но, дорогой друг, во избежание атрофии
надо
давать работу и голове!
- Смолоду не пью и не курю, учитель, - задумчиво, словно сдвигая гору
мыслей,
отвечал Никанор.
- А не замечается ли у вашего Дымкова странная манера щуриться, как бы от
неуменья
войти, приспособиться, встроиться в нашу действительность?
- Есть немножко... Наверно с непривычки увязать воедино уйму составляющих
нас
физических законов, - с видом столь же заумной учености сказал студент. - Птицы
и
насекомые замечают грозящую им опасность, лишь выдавшую себя непроизвольным
движением...
- Браво, мой юный друг... совсем близко, даже глубоко, но снова мимо.
Иногда осознать
мешающее быть куда трудней, чем отыскать средство в преодолении помехи, но еще
сложнее
нащупать его источник. Умная собака способна различить часы в руках хозяина,
гениальная
подметит в них взаимозависимое движение колес, но как далеко отсюда до нашего
пониманья
времени, не так ли?
Здесь корифей сделал небольшую передышку, чтоб продолжить свою
псевдонаучную
галиматью.
- Теперь вы понимаете, Шамин, что все сущее является единым, слитным и
никогда -
конечным процессом, где одновременно осуществляются тысячи физических законов,
всевозможных диффузий, рефракций и - чего еще там?.. Ну, скажем, мы плывем там,
не
замечая друг друга, сквозь встречное и встречное - сквозь нас. Если такой поток
рассечь
экраном бешено сопрягающихся магнитных полей, на них тотчас возникнут проекции
действующих сил в виде беспокойных, мучительно нечто напоминающих символов, в
которых
вряд ли с первого взгляда распознаем самих себя. Крайняя у них там, в
непроглядных глубинах,
изреженность вещества даже в цепенящих условиях абсолютного нуля не исключает
ускользающего от наших наблюдений, пускай приторможенного взаимодействия
рассеянных в
пространстве частиц, что позволяет говорить об особой неторопливой химии горних
миров,
способных создавать довольно грозные явления, в том числе гигантские фантомы,
сотканные из
того же мятущегося вещества с самыми различными характеристиками материальности
- в
зависимости от плотности среды и гравитационных натяжений неслыханной величины и
кое-чего другого. Вполне аксиоматично, что где кончается один мир, должен
начинаться
очередной за ним, чтоб не получилось какой-либо запретной иррациональности...
Правда,
населяющие большой космос мыслящие макросущества отличаются замедленной
реакцией,
чем, в частности, и объясняется досадная нерасторопность небесных покровителей в
отношении бед земных. Самый шаг времени у них другой, и пока соберутся на призыв
страждущей малютки, обстановка успевает измениться много раз, вплоть до адреса
самой
планеты... Их винить нельзя, ибо по своей обширной емкости они и мысли не
допускают порой
о чьем-то ничтожном бытии, как ни обидно это для нашего достоинства... Но ведь и
мы им
платим тем же! Поэтому, когда они открывают нас, мы для них мошкара вселенская
вкруг
тусклого фонаря местного значенья, что поминутно врывается сюда из мглы, чтобы
тотчас с
воплем прощальной тоски или вздохом облегченья вернуться в материнское лоно.
Свяжите
сказанное воедино и вы поймете, чего я добиваюсь.
- Жадно внимаю вам, учитель, - с одухотворенным лицом, как бы испивая мед
мудрости из уст его, отвечал Никанор.
- Таким образом, вступающему к нам с того мглистого берега и наделенному
молниеносным постиженьем всех процессов, происходящих в их собственной среде,
наше с
вами бытие должно представляться им вьюгой обезумевшего вещества, хаосом
ошибающихся
противоречий и прерывистых мерцаний - на фоне таких же искрящихся странностей и
гонимых императивными квантами чего-то, где втугую сфокусированы зов, воля и
приказ... Но
в конечном итоге, что именно вертит жернова, впрягается в парус, гонит морскую
зыбь,
песчаную пустыню вздымает до небес - ветер, воздух, солнце или некто,
завершающий эту
лестницу причин и сам не знающий себе причины? Следует допустить, что если бы
ожидаемый
нами пришелец оттуда действительно принадлежал к разряду ангелов, наделенных
универсальным зрением без способности различить в вихре физических законов
врисованные в
них эфемерные призраки людские, то по природе своей избавленный от тяготных
поисков
хлеба насущного, смертельных схваток за место под солнцем, сладостных мук,
связанных с
продлением вида, с какой пристальностью гнева, содроганья или гадливой
неприязнью
щурился бы он в попытке постичь смысловое поведенье людей в корчах труда, любви
или
битвы, не так ли? Тогда кто он, наш завтрашний Дымков: заблудившийся турист,
иномирный
соглядатай (какого проницательный коллега заподозрил в моей особе) или тот, гдето
в
исламских сказаниях упоминаемый мифический ангел с расстоянием между очами
восемьдесят
тысяч дней пути? Кстати, я уже зондировал кое-где возможность вашей персональной
командировки в мечту, священную цель ученых... если не забыли данное вами
согласие в том
беглом у меня разговоре, который я неосторожно, в целях конспирации, перевел в
гротескный
ключ ввиду постороннего присутствия. Не скрою - первые миссионерские шаги на
чужой
территории сопряжены с риском мученичества, и будем надеяться, что первые,
неизбежные в
таком предприятии могилы космических первопроходцев наконец-то сольют враждующих
землян в единую семью... и вообще терновый венец лучше лавров и диамантов
украшает чело
гения, не так ли, юноша? Простите мне возрастную чувствительность, но вот уже
близится
предназначенный вечер поколений... И выпуская ученика на столбовую дорогу,
старик смотрит
вослед ему затуманенным взором и тихонько завидует вдогонку! - изображая
ностальгическую тоску, произнес корифей, украдкой взглянул на студента с
одновременным
вопросом: - Бреднями своими не утомил я вас?
- Н
...Закладка в соц.сетях
