Жанр: Драма
Ветер
...ться.
После атаманши дал себе Василий зарок даже не смотреть на баб.
А Инна Владимировна выбила председателя совнархоза из колеи.
Было с ней тяжело и смутно.
И она первая стала льнуть к Василию. Говорила с ним таким особенным певучим
говорком, подавая для подписи бумаги. Старалась в это время платьем, локтем или
коленом коснуться Гулявина и смотрела прямо в глаза ласковыми глазами, а в глубине их
играли кошачьи жадные огоньки.
Когда стояла рядом, всегда тревожило Гулявина царапающее шуршание шелковой юбки, и
сладко щекотали ноздри духи. От этого путались буквы в бумагах, прыгали, расползались,
терялась нить соображения, и рука с пером беспомощно тыкалась куда не нужно, и всегда
с воркующим смешком поправляла Инна Владимировна:
- Что вы, что вы, товарищ Гулявин? Не здесь подписывать Бумагу портите!
Брала его руку нежной горячей рукой и показывала место подписи.
Потом уходила, усмехаясь.
А Василий ломал перо о стол, вцеплялся в ручки кресла и злобно плевал на стенку.
Иногда подходил к зеркалу и разглядывал себя.
"И черта во мне, что она липнет? На лешего я ей сдался?"
Но зеркало молчало и показывало в зеленоватой глубине своей загорелое, точно из дуба
вырезанное лицо, карие глаза с дерзиной, крепкий нос и припухлые красные губы под
стрижеными усиками.
Пожимал плечами и опять садился за стол
Полтора месяца прошло в таком томлении, а удалить секретаршу Гулявин никак не мог.
Придраться было не к чему. Была аккуратна, исполнительна, большую часть работы
делала самостоятельно, оставляя Гулявину только подписывать готовые бумаги.
И однажды утром пришла с обычным докладом.
Сразу увидел Василий новую шелковую в полосках кофточку, с большим вырезом, и розу в
смоляных косах.
Положила бумаги на стол и, низко нагнувшись, стала докладывать. От движения отстал
вырез на груди, и в нем, за тонким батистом рубашки, нечаянно скосившись, увидел
Гулявин розовую, круглую, как резиновый мяч, грудь с темным пятнышком родинки.
Захолонуло под ложечкой. Сердито отвел глаза, слушал и не понимал ни одного слова.
Задохнулся, повернулся что-то сказать и опять увидел, как нежно колыхался от дыхания
розовый мяч.
Взглянул. Заметила Инна Владимировна и взгляд и дрожь и чуть заметно улыбнулась
победной, тревожной и поощряющей улыбкой.
Еще ниже нагнулась, и ощутил плечом Гулявин теплое прикосновение тела.
Поднял голову, взглянул в глаза и сразу схватил секретаршу за руку и впился губами в
открытое плечо.
Ахнула Инна Владимировна.
- Ах!.. Василий Артемьевич, оставьте!.. Зачем!..
А сама только ближе прижалась.
Но уже не слышал Василий никаких слов. Притянул Инну Владимировну к себе, тиская и
ломая, ища ее губы.
Но вдруг между ним и этими губами тенью мелькнула, пронеслась на миг простреленная,
изуродованная голова Строева.
Неистово крикнул Гулявин, опрокинул кресло и отпрыгнул в угол.
Смотрел широко раскрытыми глазами на ошеломленную, красную секретаршу и
трясущимися губами сказал шепотом:
- Вон!.. Пошла вон... сволочь!
- Вы с ума сошли, Василий Артемьевич?.. Как вы смеете?..
Но уже в бешенстве подскочил Гулявин к столу, схватил графин и закричал на весь Совет:
- Вон... сволочь... Убью!
Бросилась Инна Владимировна к двери и едва успела проскочить, как за ней, забрызгав
всю комнату стеклом и водой, разлетелся о косяк графин.
А Гулявин совсем обезумел.
Схватил кресло и с размаху по столу, - лопнула доска, и подпрыгнула чернильница,
выплеснув лиловую кровь в лицо Василию.
А он продолжал крутить все в комнате, и когда прибежали служащие и красноармейцы,
бросился на них, но упал в припадке, и испуганно смотрели сбежавшиеся, как лежит
председатель совнархоза на полу с синим лицом, дрыгает ногами, а на губах кипит,
пузырясь, пена.
Наутро пришел Василий к товарищу Жукову и сказал:
- Уезжаю!..
- Куда?
- На фронт поеду! Не желаю больше зад просиживать! Счастливо оставаться!
- Да вы же больны, товарищ! Вы изнервничались совсем! Куда вам на фронт!
У Гулявина перекосилось лицо.
- На фронте вылечусь! Воздух мне нужен настоящий! А здесь только случками на
кобыльем заводе заниматься!
Вышел, забрал свой чемоданчик, пешком побрел на вокзал, втиснулся в набитую доверху
мешочниками вшивую и вонючую теплушку и уехал.
Глава десятая.
Огурчики
Над пожелтевшей осыпающейся пшеницей ядреный июльский жар.
В тучных кубанских нивах гремящие выклики пушек, и поля, оставшиеся без хозяев,
шелестя, роняют в землю янтарное налитое зерно.
Вдоль брошенной дороги, в межевой канавке, влипая телами в землю, разно и оборванно
одетые, кто в сапогах, кто босые, лежат запыленные люди, прижимают к плечам винтовки
и безостановочно стреляют по заросшей вербами плотине, над голубым полноводным
ставом.
Знойная тишина сбивается в гремучие клочья треском выстрелов.
А за плотиной, также вжавшись телами в насыпь, стреляют по канавке другие люди, и на
плечах у них солнцем вспыхивают блестящие брызги.
С утра пролетарский железный полк ведет бой за станицу и с утра не может продвинуться
дальше канавки.
Кадеты попались отборные марковцы, офицеры, призовые стрелки.
Чуть высунется из канавки неосторожная голова - хлоп, и тычется голова в землю, а меж
глаз кровоточит круглая дырка.
Устали красноармейцы, измучились, голодны и яростны, и вокруг слипшихся губ у
каждого резкая складка суровой злобы.
- Никак его не возьмешь!
- Сволочи!
- С хланга обойтить!
- Сказал! С хланга' По ровному полю? Ночи нужно дождаться.
- Гляди! Антошку убило!
- А було б тоби сказыться, холера твоей матери' Так же лежит, прижимая винтовку к
плечу, Антошка, но по-особенному вяло распущенному телу знают другие, что
Антошка больше не встанет
- Ах, разъязви твою бабку! На штык бы! Кадет штыка не любит.
- Дойди до штыка! Кишки по дороге оставишь!
- Антилерию надоть!
За плотиной начинает, задыхаясь, плевать горячим ливнем пулемет.
По сухой целине дороги дрожит белая струйка пыли и ползет ближе к канавке, и у
лежащих расширяются глаза, следя за страшной, приближающейся струйкой, и еще
плотнее вжимаются в землю тела.
Позади цепи, за плоским курганчиком, лежит Гулявин с помощником.
Давно ушли из памяти совнархоз, инструкции, Инна Владимировна.
И опять просторы. Ветер. Воля. Простое и нужное дело.
И нет ни томления, ни скуки, ни смятенности.
Родным звуком свистят свинцовые пчелы.
Только полк уже не тот, не свой матросский.
Повыбивали матросов, поредела фабричная первая гвардия.
И на смену уже растет в гудящих телефонными и телеграфными зовами, кричащих миру
листами газет и плакатов городах новая сила - Красная Армия.
Фабрики и заводы, профсоюзы и парткомы бросают в огненные жерла фронтов самое
молодое, самое крепкое, самое пламенное.
Хороши ребята в гулявинском полку, да только обучены мало.
Еле с винтовкой управляются, а кадеты трехлинейкой, как портной иглой, орудуют.
И Строева нет. А лежит рядом с Гулявиным новый помощник.
Фамилия у помощника чудная - Няга, а сам еще чуднее фамилии.
Лицо с одной стороны пухлое и короткое, с другой - худое и длинное, как лошадиная
морда.
Когда взглянуть слева на помощника, кажется, что Няга - человек веселый: и сложением
крепок, и жизнью доволен, а справа - лицо постное и выражение навеки обиженное.
И даже глаза у Няги разнокалиберные. Когда смотрит Гулявин в глаза помощнику,
вспоминается всегда картина Соломона Канторовича.
Один глаз, левый, золотистый, ухарский, на солнце огнем поблескивает, а правый -
мутно-серый, неживой и бельмом еще затянут.
Сосет всегда Няга короткую носогрейку с махоркой. Косится на него Гулявин. Как это
такого человека сделали? Не иначе, как в два приема.
- Эй, желтоглазый! Плохо дело что-то!
И отвечает Няга голосом как из пустой бочки!
- Нехай! К вечеру одужаем!
И опять трубку сосет
Ходит Няга всегда в широкополой зеленой фетровой шляпе, хохлацких желтых чёботах с
подковками, плисовых шароварах и чесучовом пиджаке.
А главная гордость у него - золотые часы с цепью дутой, в полвершка толщины и в
аршин длиною. А на цепи брелоков полсотни и все с неприличными картинками.
- С буржуя снял, - говорит, - у Кыиви.
И чтоб всегда часы на виду были, носит Няга поверх синей косоворотки с вышитыми
крестиками передом шелковый фрачный серый жилет, поперек худого живота и по
жилету двумя гирляндами цепь болтается.
Чисто линейный корабль на якоре.
Но храбрости Няга замечательной и в атаки ходит, как за кашей.
Встанет в саженный рост, шляпу на лоб нахлобучит, карабин под мышку и идет с трубкой
в зубах.
Идет и духовные стихи распевает - про Алексея божьего человека или про грешника и
монаха и никогда шагу не прибавит, не пригнется, а ровно загребает землю сапожищами.
И когда завидят кадеты в цепи такую фигуру - до того нервничать начинают, что никак в
Нягу попасть не могут.
Пулемет с плотины все стрекочет. Няга поворачивает голову и лениво рычит:
- Бида буде! Бачь: за млыном гармату ставлять!
За ветряной мельницей, слева от станицы, копошатся в золотом хлебе люди и лошади, и
еще не успевает Гулявин как следует навести бинокль, как жарким снежком вспухает над
цепью первая шрапнель.
Гулявин ругается и сует в рот свисток.
Дребезжит захлебывающаяся трель, и поодиночке начинают отползать люди сквозь
густую пшеницу, назад, к курганчику.
- Отходить! Против рожна не пойдешь! Жалко Гулявину. С матросами не пошел бы
назад. Пушку и ту забрали бы.
А тут хороший молодняк, но не обстрелянный еще. Оттягиваются цепи. Умолкает грохот с
плотины и от мельницы
Кадеты не преследуют. Им в станице хорошо и сытно. А железный полк дотягивается до
обоза, строится в отдельную колонну и уныло ползет назад, к оставленному
вчера хутору.
Но на загибе дороги из маленькой балочки карьером вылетает офицерская кавалерия.
Блестят на солнце шашки. Едва успевает Гулявин рассьшать цепь:
- Цыц! Не стрелять до команды! Залпами! Уже близко летят лошади и пригнувшиеся к
седлам всадники.
- Р-рота... пли!
Дергается воздух от неровного залпа. Второй, третий.
Закувыркались лошади, и люди забились в пыли.
Не выдержала конница, повернула и понеслась назад.
А Няга на ноги вскочил - и кукиш вдогонку.
- Кишка тонка? Н-на дулю, шибеники! Бьются на поле и ржут раненые лошади,
молчаливо лежат, стонут и пытаются приподняться люди.
- Тащи сюда.
Бегут красноармейцы по полю. Хлопают одиночные выстрелы.
- Не трогать! Веди на допрос! Привели четверых. Три молоденьких офицерика и
долговязый, сухопарый ротмистр с сивыми усами.
Все целехоньки, только ушиблись, слетев с лошадей. Смотрит Василий, наганом
помахивает.
- Здравия желаю, ваши благородия! Как живете-можете?
Трясутся молодые, зубами стучат. А ротмистр исподлобья спокойно глядит, и такая
усмешечка ядовитая. Заядлый человек - сразу видно.
- Какой части?
- Конного генерала Маркова офицерского дивизиона.
- Сколько ваших в станице? Да не врать, а то! - и ткнул наганом.
Пожал ротмистр плечами.
- На это мне плевать! А врать незачем. Наших больше, чем ваших. Тысячи полторы
будет!
- Артиллерии сколько?
- Одна конная батарея.
Задумался Гулявин, потом рукой повел.
- В расход!
Самый молоденький затрясся, заплакал-и на колени перед Василием:
- Товарищ дорогой, голубчик, пощадите!.. Не убивайте. Больше не буду!.. Мама у меня!
Не вынесет!
Поморщился Василий. Офицер, а ревет, как девка.
- А когда в драку лез, о матери думал? Нечего слюни распускать! Вша ползучая! Убрать!
Схватили офицерика, потащили, а он отбивается, кричит.
И вдруг ротмистр на него зверем:
- Молчать! Стыдно! Сопляк! Вы офицерского звания недостойны!
Потом повернулся к Гулявину'
- Эй, ты, большевистский Фош! Подыхать на сухой живот тошно. Дай самогону глотку
промочить! Усмехнулся Гулявин.
- Эй, братва' У кого самогон есть? Причасти его благородие!
Вынул один красноармеец фляжку, отвинтил пробку, налил хлебного.
- Пей, кадет, за тот свет!
А ротмистр выбил размахом руки чарочку и голосом, дрогнувшим от злобной обиды,
сказал
- У, сквалыги! Старому кавалеристу перед смертью наперсток? Подавитесь!
Занятно стало Гулявину. Лихой парень. И приказал ближайшему красноармейцу
- А ну, братишка, слетай в обоз к каптеру! Скажи, что я приказал бутылку спирту дать.
Собрались все кругом, принесли бутылку. Вылил Гулявин в ведерко, разбавил водой,
достал свою кружку
- Хлещи, язви тебя в душу, чтоб господу на том свете на меня не скулил! Я человек
щедрый!
Ротмистр сел на землю, поставил ведро меж ног, а кругом красноармейцы гогочут:
- Го-го-го!
- Вот это лафа!
- Ишь ты! Змей Горыныч!
А ротмистр поднял кружку, понюхал, прищелкнул языком и крикнул весело
- А нет ли, ребята, у кого огурчиков? Без закуски cela ne convient pas pour moi!, как
говорят французы. Вам этого не понять!
Пуще хохотали кругом. Притащили огурцов и хлеба. Разрезал ротмистр огурец, посолил,
положил на краюху.
- За ваше здоровье, братцы' Бить вам нас - не перебить! Чтоб вам на том свете черти
кишки на турецкий барабан мотали!
Провел по усам и единым духом всю кружку, даже не сморщился
Красноармейцы уже за животы держались.
Сам Гулявин рот раскрыл, а Няга под бок локтем.
Это мне не подходит (франц.)
- Оце дитына! Що?.. Горилку, як тую воду!
А ротмистр вторую кружку, потом третью.
Выцедил остаток в четвертую, выпил, посмотрел грустно на донышко, встал и чуть
заплетающимся языком сказал, усмехаясь:
- Спасибо на угощении! С-мм-мирно! С-становись! Генерал-марш в рай, без пересадки.
С-пасибо!
Гулявин поднял кружку и постоял в раздумье. Потом сказал:
- А ну, отведите его благородие в обоз! Пусть проспится! Я с ним еще поговорю!
- А других, товарищ комиссар?
- Других, списать! Амба! Сопляки, гады!
Через пять минут тянулся полк по дороге, оставив на поле три теплых офицерских трупа.
Розовела на небе закатная бронза.
В обозе на телеге беспробудно спал вдребезги пьяный ротмистр.
Гулявин и Няга ехали перед полком. Няга долго двигал сзаду наперед знаменитую свою
шляпу и наконец спросил:
- От-то!.. Що ж ты з им робить будешь? И Гулявин ответил спокойно и медленно:
- Знаешь, что я думаю? Ежели человек так пить может,
значит, из него толк будет! Пусть проспится! Завтра я его в
правильную веру оборочу! Спецом у нас будет! Рано ему еще
помирать.
И Няга удивленно фыркнул и засвистел. Утром ротмистр только что проснулся и сидел на
телеге, продирая глаза, под красноармейский смех, когда подъехал Гулявин.
- Проспался, ваше благородие? Здоров ты пить, леший тебя задери' Вот что я тебе хотел
сказать! Бросай свою сволоту! Переходи к нам! Нам толковые люди нужны! Плюнь ты на
свою барскую косточку! Косточки-то у всех одинаковые! Все поодинакому подохнем!
Сдуру ты на нас полез!
Небось обиделся - погоны сняли, а того толк взять не можешь, что народу погоны ваши
- как удавка на шее! За себя народ дерется, и все одно мы вам шею своротим, сколько ни
вертись. А я тебя выручу, в штабе сдам, и командуй у нас полком - сделай удовольствие!
Говорю: люди нужны.
Что-то дрогнуло в изумленном и распухшем лице ротмистра, и он посмотрел прямо в
глаза Гулявину.
Потом отвел взгляд и сказал тихо:
- Первый раз такого вижу!
Опять поднял голову и кончил уже твердым голосом:
- Согласен! Мое слово твердое! Можешь положиться!
- Я, брат, и сам знаю. Пить можешь, значит, и слово держать можешь! - и одобрительно
потрепал ротмистра по плечу.
Поручение
К вечеру подошла на хутор вызванная из соседней группы батарея.
На хуторском широком дворе кучками сидели красноармейцы у костров и ужинали
пшенной, пахнущей дымком кашей.
Тонули в сизом мареве остывающие поля, и перелетали по востоку бледно-розовые
мгновенные зарницы.
И когда кончился ужин, вышел на крыльцо Гулявин, оглядел двор и скомандовал:
- Полк... становись!
Засуетились, забегали люди, спешно убирая котелки, зазвякали, сталкиваясь, винтовки
- Батальонные, сюда'
Подошли батальонные командиры.
- Ну, братишки, трогай! Выбить надо кадетов к чертовой матери! Теперь пушки помогут.
Наступать по-настоящему Третий батальон в обход. С резервом Няга останется
А в эту минуту, разгоняя толпившихся в воротах красноармейцев, вскакал во двор
ординарец
- Где команде? Пакет срочный!
- Давай!
Разорвал Василий пакет при свете зажигалки, поданной батальонным, прочел бумагу и
засвистал
- Що воно тамечка? Яка-небудь пакость? - спросил Няга
- Пакость не пакость, а нужно к командующему ехать. Приказано, чтоб сейчас. Скажи,
чтоб дали мне тачанку, а тебя оставлю заместителем. Не придется подраться, язви его! Да
пусть его благородие, ротмистр, тоже собирается. Разом и его в штабе сдам.
Подали тачанку, и когда садился Гулявин, подкладывая бурку, вышел из темноты
ротмистр.
- Ну, собрался, ваше благородие?
- Невелики сборы. Штаны на мне. Чемоданчик-то мой там остался!
- Не беда! Наживешь! Садись! Сытые серые лошаденки с места рванули тачанку и
понесли по ночной степной дороге крупной играющей рысью.
Молчала степь, молчал Гулявин, прикорнул и задремал в углу тачанки ротмистр. Только
стучали дробно и четко неподкованные копыта и играла селезенка у левой лошади глухим
и ворчливым звуком.
К полночи въехали в станицу. У часового спросил Гулявин, как проехать к штабу, и
тачанка подкатила к поповскому дому подле церкви, со сбитой снарядом колокольней,
где разместился штаб.
Выпрыгнул Василий из тачанки, размял ноги, за ним ротмистр.
Из освещенного окна ложилась на землю золотая полоса света, и беловатыми клубами
оседала поднятая лошадьми пыль.
- Кто приехал? - спросил голос из раскрытой двери.
- Гулявин... К командующему, по вызову.
- Идите сюда!
Подтолкнул Гулявин ротмистра вперед и за ним пошел в дом.
В большой поповской гостиной, с выкрашенным желтой лаковой краской полом и
плюшевой мебелью, было накурено и душно.
На столах, на креслах, на полу всюду вперемешку валялись карты, шашки, кобуры, окурки,
разбитые тарелки, стаканы.
На диване согнувшись спал толстый человек и заливисто храпел.
Двое сидели за столом и играли в шашки. При входе Гулявина оба повернулись к нему:
- Здорово! Пожаловал? А кто с тобой? Гулявин оглянулся.
- А это пленное благородие! К командующему привез. Доложите командующему!
- Чаю не хочешь?
- Потом!
Один из игравших открыл дверь в соседнюю комнату:
- Товарищ Корняков! Гулявин приехал!
- Пусть идет!
Гулявин снял бескозырку и бросил на стол. Ротмистр взволнованно оправил пояс на
френче.
- Ты не тянись! Он, брат, не Корнилов. У нас попросту, - и шагнул вместе с
ротмистром в кабинет.
Командующий сидел на столе, свесив ноги, и диктовал примостившемуся сбоку
секретарю приказ.
Поднял на Гулявина веселые, круглые, немного усталые от постоянной бессонницы глаза,
насмешливые и умные.
- А, товарищ Гулявин! Молодцом! Быстро!
- Я не один, товарищ командующий Зверя вам привез замечательного. Пьет самогон, как
лошадь, и к нам перейти желает.
Круглые глаза командующего с легкой усмешкой перебежали на ротмистра.
- Вы кто?
- Марковского конного дивизиона ротмистр Лучицкий.
- Сдались?
- То есть не совсем сдался. Лошадь из-под меня выбили, а потом забрали. Сначала вот
он хотел меня в расход списать, а потом предложил перейти к вам Я дал согласие. Может
быть, вы мне не поверите. Но я совершенно искренне говорю. На меня можете
положиться!
- Что же, вы изменили свои убеждения?
- Видите ли, долго об этом говорить. Бывают с людьми странные вещи. Вчера дрался
против вас, а вот он сумел меня перевернуть в час времени. Этого не объяснить словами.
Перешел-и все. Не угодно - расстреляйте.
- Ручаюсь башкой, товарищ командующий! Он мне слово дал! Рубаха-парень, хоть и
кадет, черти его возьми! Командующий спрыгнул со стола:
- В расстрелах не принимали участия?
- Никак нет' В бою многих положил, но я солдат и палачом не был. На это у нас есть
специалисты
- Хорошо' Отправьтесь к коменданту штаба, скажите, что я приказал поместить вас при
штабе. Завтра я поговорю с вами подробно о многом. Тогда увидим!
Ротмистр поклонился и вышел.
- Вы почему думаете, Гулявин, что он надежен?
- А что ж, товарищ командующий? Если человек одним духом столько водки может
выдуть и ни в одном глазу, так на него положиться можно.
- Как? - спросил командующий, и углы его рта запрыгали в сдержанном смехе.
И рассказал Гулявин, как взяли ротмистра и как он его обратил в советскую веру из
кадетов.
Секретарь катался от хохота по столу, хохотали пришедшие из соседней комнаты, звучно
и крепко смеялся командующий.
- Нет! Вас в агитотдел нужно! Таким способом вы всех кадетов переманите!
Но сейчас же оборвал смех командующий и сказал серьезно:
- Вы знаете, зачем я вас вызвал?
- Нет!..
- Очень большое дело! Достаньте документы, товарищ Фомин!
Взял в руки холщовый конверт, туго набитый документами, и продолжал:
- Дело такое. На днях в районе Астрахани захватили поручика Волынского. Ехал от
восточной добровольческой группы к Алексееву с широчайшими полномочиями для связи
и всякого такого. Ну-с!.. Нужно, чтоб поручик Волынский до Алексеева доехал. И связь
держать будет... с нами. Кроме вас, послать некого. Нужен человек стальной и хорошо
знающий военные дела Малейшая оговорка - и каюк. Завтра выедете!
- Здорово!.. Р-работка, киль ей в душу!
- Что? Неужели не справитесь?
- Как? Не справлюсь? Это что за слово? - сказал Василий, и на лбу надулась гневная
жила.
- Ну, ну!.. Не злитесь! Валите, выспитесь! С вами поедет еще один человек, тоже с
офицерскими документами. Когда получите сведения, которые нам нужны, срочно
отправите его обратно, а сами останетесь и будете регулярно давать сообщения. Явки
получите. Только будьте чрезвычайно осторожны. Ну, до утра!
Василий пожал мужскую, твердую руку и вышел во двор. Поглядел на унизанное звездами
низкое июльское небо и почесал в затылке. Потом радостно усмехнулся, добрался до
тачанки, залез в нее, закрылся буркой и крепко уснул.
Господин поручик
- Потрудитесь обождать минуточку, господин поручик. Сейчас доложу генералу.
Корнет привычно звякнул шпорами, приподнял красную бархатную портьеру и бесшумно
исчез за дверью.
Василий оглядел блестящую залу женской гимназии.
Толпились повсюду офицеры в новеньких френчах и погонах, звенели шпоры, гудели
голоса.
Посреди зала стоял сухощавый с четырехугольным лицом генерал и визгливо разносил
испуганного офицерика.
"Ишь как!.. Дисциплина! Погоди, покажем мы вам дисциплину! - яростно подумал
Гулявин. - А любопытно, - как это я выгляжу в их благородиях?"
Рядом стояло трюмо, и к нему подошел Василий.
В стекле фигура в обтянутом коричневом френче с походным снаряжением, с офицерским
"Георгием" в петличке и сияющими поручичьими погонами отразила совершенно чужое
лицо, и Гулявину показалось, что это и в самом деле не он.
Даже неприятно стало на мгновение. Но тотчас же лицо хитро подмигнуло ему и
неслышно сказало:
- Ни хрена, Васька! Не робей! Сами генералами будем! Опять раскрылась дверь, и так же
бесшумно вынырнул из нее корнет.
- Генерал просит вас, господин поручик. Вздрогнул Василий, екнуло сердце, вспомнил
все репетиции с командующим: как входить, как держать себя, закрыл на мгновение
глаза, пригибаясь под портьерой, и твердым шагом вошел в генеральский кабинет.
Отпечатывая шаги по ковру, подошел на четыре шага к столу против окна и,
остановившись, сказал, отрезая слова:
- Сто сорок восьмого Каспийского полка, поручик Волынский. Прибыл от командования
восточной группы Добровольческой армии к его превосходительству, верховному
главнокомандующему, с секретными поручениями и для установления постоянной связи и
единства действий.
Начальник штаба, молодой и надменный генерал, привстал слегка с кресла и протянул
холеную, холодную, пахнущую духами ладонь.
"Надушился, как девка", - подумал Василий.
- Да, знаю! Мне докладывали. Очень рад, что вы благополучно проскочили фронтовую
полосу. Для нас очень ценно установление связи с востоком. Очень жаль, что Михаил
Владимирович нездоров и не может вас принять теперь. Я ему докладывал о вас, и он
просил передать вам свои лучшие пожелания и сообщить, что он хорошо вас помнит.
- Кто Михаил Владимирович?
- Генерал Алексеев, - сказал начальник штаба, удивленно подняв бровь. - Ведь вы же
служили под его начальством?
Кабинет потускнел и поплыл в глазах Гулявина, и показалось, что молодой генерал вырос,
распух и навалился на него, как гора.
Но физически ощутимым, страшным напряжением воли сжал загрохотавшее частыми
ударами сердце и сказал почти равнодушно:
- Я, знаете ли, привык называть его "ваше превосходительство", а имени-отчества не
знал. На столе задребезжал телефон.
- Виноват! - сказал генерал. - Алло!..
И пока разговаривал генерал по телефону, стиснув челюсти, сидел Василий и упорно
думал: "Ну-ну... штука... хурды-мурды!.. Как же это наши проморгали. Не могли, сволочи,
догадаться, что к Алексееву неизвестного человека не пошлют! Влип... Драла нужно,
иначе амба. Ах ты, обормот! Ну погоди же! Подыхать, так с гаком. Высосу сейчас из
кадета все, что можно. Лишь бы до вечера ничего не вышло. Передам товарищу вечером
все, пусть катится. - А потом сам ходу дам. Не сидеть мне здесь. Хорошо, если
выдерусь".
Генерал положил трубку.
- Очень извиняюсь! У нас такая спешка!
- Понимаю, ваше превосходительство. Мне разрешите тут получить у вас справочку по
нескольким срочным вопросам.
И вытащил из кармана лист, на котором записаны были данные командующим вопросы.
Генерал поморщился.
- Знаете, я напишу вам записку к начопероду. От него узнаете все. Как вы устроились? В
"Бристоле"? Дрянь-клоповник! Переезжайте в "Лондон". Я распоряжусь коменданту.
Вечером обязательно приходите в "Grill-Room". Мы там все собираемся. Женщины
хорошие есть. Не оскудела еще русская земля. Это у большевиков там - стриженые
жидовки только остались, а у нас есть на что посмотреть. И потом, в ресторане свободнее.
Можно будет поговорить, - сказал генерал, передавая записку.
Василий поднялся.
- Честь имею, ваше превосходительство!
Генерал опять протянул руку через стол и спросил:
- Ну, как у вас в восточной группе дела? Много сволочей набили?
- Набили-то много, да сволочь всюду растет, туды ее в душу! - сказал Василий и сам
вздрогнул от сорвавшейся брани.
Генерал опять удивленно поднял бровь, но ничего не сказал, и Василий вышел из
кабинета.
Генерал внимательн
...Закладка в соц.сетях
