Жанр: Драма
Ветер
...гался в ответ. Не до баб было.
Глава четвертая.
Ветровой июль
Июль был душным, тяжелым и ветреным. Хлестало ветровыми плетьми по граниту,
носило на мостовых едкую, горькую пыль, забивало паза, стискивало горло.
Рождали ветры смятение и глухую бурлящую ярость.
Гарнизон Петербурга - солдаты, матросы, рабочие - почувствовал впервые свою силу
перед лицом актеров, неврастеников и адвокатов.
Уже не программа требовала - бушевала блестками молний стихия, и в раскаленном
воздухе дышали ветры и грозы.
И с утра поползли по улицам, ощетинясь штыками, волоча тупорылые пулеметы, полки,
отряды, толпы, шеренги.
Понеслись, рыча, по проспектам грузовики, а над грузовиками шуршащие страстью и
местью шелка:
ДОЛОЙ МИНИСТРОВ-КАПИТАЛИСТОВ!
ДА ЗДРАВСТВУЕТ НЕМЕДЛЕННЫЙ МИР!
А по тротуарам толпилось разодетое море, и на лицах, сквозь зеленую бледность и злобу,
ползали презрительные усмешки.
- Хамье на престол всходит!
- Взлупят!
- Давно не пороли! Спины зажили, вот и дурачатся!
Дурачатся?
А если у Гулявина и тысяч Гулявиньых не сердце - уголь жаркий в груди и жжет и палит
гневом и вековою наросшею ненавистью?
Но в душном лете расплавился, рассосался призрак восстания.
И как хрупкий снег петербургской зимы некогда впитал без остатка безумную кровь
декабристов и январскую рабочую кровь, так в июле мягкий асфальт и раскаленные торцы
выпили большевистскую.
Среди дня, на Литейном, на Гороховой, зарокотала стрельба неизвестно откуда.
Пулеметы посыпали улицы свистящим свинцом, и на мостовой забились тела в
предсмертных конвульсиях.
С панелей, по домам, в подворотни, теряя палки и шляпы, метну лось разодетое стадо с
воплями, с воем, давя друг друга.
А на смену ему из-за всех углов юнкера, офицеры, ударники.
Эти твердо знали, что делать, и работали по плану, гладко.
На перекрестках задерживали автомобили и демонстрантов, отнимали знамена, винтовки
и пулеметы, уводили в подворотни и тяжело били окованными концами прикладов.
И видел Василий, носясь на грузовике, что со всем гневом, со всей яростью ничего не
сделать, потому что не видать командира.
А какой же бой без командира, без штаба, когда никто не знает, что делать, куда идти?
Главное дело-организация. Вспомнил, как Ленин во дворце говорил:
- Товарищи! Наша сила в организованности! Где же организованность?
Чуть вынесся грузовик на Литейный - прямо напротив казаки конные цепью винтовками
щелкают.
- Стой... Стой, ироды! Шофер прет напролом.
Треснули винтовки, свалился шофер, и грузовик-с размаху в витрину булочной,
разбрызгав стекла.
А с грузовика, обозлясь, матросы из наганов и браунингов по казакам и:
-тах
-пах
-тах
-тах.
Но казаки уже рядом, и лезут в машину лошадиные пенные морды.
- Слазь... песьи фляки!
- Большевицкие морды!
- Шпиёны!
Окружили и тащат с грузовика за что ни попало.
Изловчился Василий, прыгнул на тротуар и побежал, пригибаясь, к переулочку.
А сзади донская кобыла по торцам:
-цоп
-цоп.
Оглянулся на бегу: скачет черный сухонький офицерик и шашку заносит
На ходу поднял Василий наган и - трах!
Промазал. Над головой жарким дыханием метнулась злая кобылья морда. Свистнула
шашка, в затылок резнула несносная боль, а торцы мостовой стали сразу огромными,
близкими и с силой влипли в лицо
Очнулся Гулявин в чужой квартире. Подобрали какие-то курсистки, пожалели
И середь буржуев добрые люди бывают.
Лежал в столовой на оттоманке, а хозяйский сын, студент-медик забинтовывал голову.
Увидел, что Василий открыл глаза, и сказал, присвистнув.
Фуражка спасла Не будь фуражки - пропасть бы башке! - И добавил нравоучительно:
- Нехорошо бунтовать! Верите всяким немецким наемникам.
Помрачнел Гулявин. Встал, шатаясь, с оттоманки, поднял с пола надвое распластанную,
залитую кровью бескозырку.
- Что помогли - на том спасибо. А насчет бунта, так это еще не все. Дальше чище
будет! Только не моя уже башка пропадет! Прощайте!
И вышел.
Но, придя в Совет, почувствовал себя плохо от потери крови, и пришлось поехать в
лазарет.
Неделю провалялся в лазарете, пока совсем затянулся длинный розовый шрам от шашки
через весь затылок.
А когда оправился, назначил его комитет инструктором по обучению Красной гвардии на
металлический завод.
Стал Василий с интересом приглядываться к заводу. Заводских мало знал, больше
понаслышке.
Вырос в вологодской глухой деревне, на рыбачьем деле, по деревням шла молва, что
фабричные - лодыри, охальники и пьяницы.
Из деревни на фабрику шли одни горькие сивушники либо чистые голодранцы.
А на заводе увидел людей копченых, суровых, медленно, но крепко думавших и знавших
обо всем куда больше, чем он сам, Гулявин.
И пришлись заводские ему по сердцу так, что скоро со своего дивана из Совета переехал
Василий совсем на квартиру к старику фрезеровщику.
И делу своему новому весь отдался.
В пот вгонял красногвардейцев, до поздней ночи мучил перебежками, прицеливанием,
примерными атаками, рассыпанием в цепь, стрельбой.
И когда делали смотр в сентябре красногвардейским отрядам, получил гулявинский отряд
похвалу от комитета как образцовый.
Шли дни, взъерошенные, бурные, быстрые.
Надвигалась осень.
Летели с залива серые, низкие тучи, поднималась вода в Неве, нагоняли ее свистящие
низовые ветры, и стоял против Николаевского моста низкий, серый, даже в
неподвижности стремительный, как ветер, и угрожающий крейсер "Аврора".
И ветер дышал сыростью и кровью.
В самом начале октября арестовали Василия юнкера и отвели в Петропавловку.
На допросе капитан с красно-черной ленточкой на рукаве хотел было на дерзкий ответ
Гулявина ударить его по лицу, но посмотрел в карие с дерзиной глаза, покраснел и
опустил руку.
А через три дня выпустили по требованию комитета, и опять отправился Василий на
завод.
С осенними ветрами росла и ширилась буря в человеческих сердцах, и на учениях
красногвардейцы кололи штыками соломенные мешки с такой суровой злобой, как будто
были мешки живыми и олицетворяли собой все, что ненавидели прокопченные у станков
люди.
И пришло это в бурную ночь, когда в лужах на огромной площади длинными иглами
дробились золотые зубы дворцовых окон и ревела невская вода, бросаясь на граниты
набережной.
Тесным кольцом облегли красногвардейцы и солдаты площадь.
Летели, повизгивали пули ударниц женского батальона от дворца, и в ответ впивались в
багровое распухшее мясо дворцовых стен красногвардейские пули.
В бесконечных дворцовых переходах и коридорах толпились растерянные, не знающие,
что делать, юнкера, и молча сидели в кожаных креслах неподвижные, обреченные
министры.
Надеялись на что-то, и только когда гулко дрогнула стена и с Невы ветер бросил в стекла
оглушительным раскатом морского орудия, а площадь залило криком и гомоном, поняли,
что больше не на что надеяться.
В числе первых ворвался Гулявин во дворец, в числе первых вбежал в зал заседаний.
- Где министры?
- Мы сдаемся, товарищи, - ответил, вздрагивая и потирая нервно руки, кто-то
поднявшийся с кресла
- Где министры, я тебя спрашиваю?
- Мы и есть министры
И, услыхав этот ответ, даже не поверил Василий.
Такими жалкими, маленькими, растерянными были прижавшиеся к спинкам кресел
бледные люди, что не мог никак Гулявин взять в толк, что это и есть настоящие
министры.
Бушевавшему сердцу его казалось, что сбитый красногвардейскими пулями вековой строй
должен был представляться огромными, крепкими, величиной с дворцовую колонну
людьми.
И когда уверился наконец, что это и есть министры, презрительно плюнул на персидский
ковер и сказал, смотря в глаза министру.
- Это от такой сопли и столько паскуды было? Гниды мокрохвостые!
В октябре тяжко вздыхали пушки в Москве. Ночью пылало багряное зарево на Тверском
бульваре и Поварской. Шесть дней вздыхали пушки, и шесть дней факелами светили бою
никем не гасимые, полыхающие дома.
В Москве твердо и упорно защищалась старая жизнь, поливал каждый отданный шаг
вражеской кровью, медленно отходя и огрызаясь зверем в последнем издыхании.
И только к концу шестого дня радостнее загромыхали большевистские орудия, веселее
запели свинцовые птички между голыми ветвями бульваров, и среди серых шинелей,
рваных пальтишек и кепок побежали, пригибаясь, черные, окрыленные вьющимися
ленточками бушлаты.
Тогда лишь, обессиленные, стали отходить к последнему убежищу на Знаменку стойко и
упорно не сдававшие разрушенного перекрестка Никитских ворот юнкера и ударники.
Из Питера на помощь московской Красной гвардии пришел матросский сводный полк.
А командовал полком первой статьи минер, большевик и депутат Гуляний Василий.
Смертельный отряд
Из Москвы в декабрьские стужи, ветры и снега сотнями, тысячами, закаменев и сжимая
корявыми пальцами облезлые приклады ржавых винтовок, уходили черные,
прокопченные, с твердыми подбородками на Украину, на Дон, на Волгу, и декабрьское
небо над ними было не серым, туманным, а пламенным и острым, как меч.
И просторы звали их темными голосами затравленных паровозов, бурями, грохотом
пушек, рыжими лохматыми дымами пожаров.
И носились над Россией гремящие чугунные дни.
В гремящий чугунный день в штабе Красной гвардии сутулый маленький человек,
утопавший в губернаторском крепе за саркофагом письменного стола, сказал Гулявину:
- - Ну, товарищ!.. Придется вам поработать много. Не подведите. Сейчас вся надежда
на вас,", матросов и фронтовиков. Вы знаете боевое дело, и вам честь принять первую
тяжесть.
Василий пожал протянутую сухую руку и прочел поданную бумажку:
"Товарищ Гулявин, начальник летучего матросского полка Красной гвардии, направляется
на Украину с заданием действовать на операционных линиях украинских белогвардейских
войск и немецких отрядов. Товарищу Гулявину предоставляется вся полнота власти в
полку, вплоть до расстрела в случае необходимости. Местным Советам предлагается
оказывать широчайшее содействие полку в снабжении продовольствием,
обмундированием и боевыми припасами, под страхом революционного суда".
- Понимаете задачу? - спросил сутулый человек.
- Не пальцем делан!.. Чего не понять? - сурово отозвался Василий.
- Да, еще! Мы придаем вам начальника штаба. Партийный и дело знает. Пройдите к
товарищу Сонину, он вас с ним познакомит.
Пошел Гулявин в кабинет товарища Сонина. Зеленый от бессонницы, товарищ Сонин
яростно поедал копченую колбасу, сидя на подоконнике.
- Товарищ, слышь, у тебя тут мой начальник штаба. Сонин торопливо прожевал колбасу
- Строев! Строев! Идите сюда! Гулявин пришел! Из боковой комнаты выскочил тонкий,
невысокий юноша в пенсне, в длинной офицерской артиллерийской шинели, на плечах
которой еще поблескивали краешки срезанных погон.
- Вы Гулявин?.. Очень рад познакомиться! Посмотрел Гулявин на розоватое ребячье
лицо, на франтовскую шинель и спросил:
- Ты из каких будешь, товарищ?
- Я? Я из артиллеристов. Прапорщик!
Василий насупился... "Чудно! Большевицкий прапорщик! Первый раз такая штука -
никогда еще видать не приходилось".
- Ты что ж, братишка, из породы белых ворон, должно? Строев усмехнулся.
- А, вы вот о чем?.. Да, должно быть, из ворон... Штука редкая, во всяком случае. Теперь
давайте сговоримся, где вас на вокзале найти при отправке.
- Чего где? Просто на воинской платформе. Спросишь гулявинский отряд - всякая
собака покажет.
- Когда отправляемся?
- А хошь сегодня. Лишь бы паровоз дали.
- Ну, тогда побегу вещи собирать. В шесть вечера приеду. Гулявин внимательно
посмотрел вслед.
- Товарищ Сонин!.. Чего вы это мне офицера дали? Что, я сам не справлюсь? Не
доверяете разве?
- Не дури, Гулявин! Начальник штаба нужен с башкой. Сам знаешь!
- Что-то больно чудная волынка. Офицер советский! А если продаст, кто в ответе будет?
- Не бойся, не продаст. За него, как за себя, ручаюсь!
- Поживем - увидим! Бывает, вша медведя съедает. Будьте здоровы. Не по нраву мне
это.
Отправился Василий на вокзал. Грузил отряд, патроны, снаряжение.
Ругался, грозил наганом, свирепел.
Ровно в шесть приехал Строев.
С одним маленьким чемоданчиком и японским карабином. Бросил в вагон и с места
принял горячее участие в погрузке.
Где Гулявину приходилось материться по полчаса, Строев кончал дело в пять минут
ровной, спокойной и не допускающей возражений настойчивостью.
Посмотрел Гулявин и подумал: "А и впрямь парень деляга!.. Ну и чудеса!"
Строев подошел с тремя матросами:
- Товарищ. Гулявин... Разрешите взять еще одну платформу, потому что снаряжение
некуда грузить Василий почесал затылок:
- Ладно!.. Проси еще одну... И потом... братишка, у меня в отряде не выкай. Ты там поделикатному,
может, и обучался выкать, а у меня матросня, как братья родные.. Нам
килиндрясы не под стать. Тебя как звать-то?
- Михаил!
- Ну, и будешь Миша! А меня кликай Василием, безо всяких штук...
Строев внимательно взглянул в глаза Василию, улыбнулся и спокойно ответил:
- Хорошо! Так и будет!
Через две недели, когда под Конотопом Строев одним пулеметным огнем сбил с позиции
гайдамаков, подкрепленных австрийцами, и сам впереди цепи пошел в атаку, сломался
последний лед в гулявинском сердце.
После боя подошел Василий к Строеву и, хлопнув по руке, сказал твердо:
- Молодец, братишка! Язви тебя в душу! Ты меня прости - я не очень все время тебе
верил. Поглядывал, так, на всякий случай, не придется ли тебе свинца запустить в кишки
А теперь вижу, какой ты парень!-и крепко поцеловал Строева.
С тех пор в отряде все делалось по-строевскому, и Гулявин требовал от матросов
беспрекословного послушания:
- Чтобы ни-ни... Начальник штаба прикажет, - это я приказал! Чтоб пикнуть не смели!
Цыц! Железная дисциплина! По-революционному!
Один только раз поссорился Василий с начальником штаба по пустому случаю.
Захотели матросы придумать название отряду. Показалось чересчур просто -
"матросский отряд".
Думали, думали и придумали крепко:
МЕЖДУНАРОДНЫЙ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ЛЕТУЧИЙ МАТРОССКИЙ ОТРЯД
ПРОЛЕТАРСКОГО ГНЕВА
И пришли к Василию, чтобы разрешил. Василий и разрешил.
А Строев, когда услыхал название, папиросу изо рта выронил, упал на диванчик в купе, и
пять минут били его конвульсии неудержимого хохота, а Гулявин стоял над ним,
недоумевая и злясь...
- Чего ржешь, Мишка? Хрен тебе в зубы! Говори же! Но Строев ничего не мог
выговорить от хохота. По щекам его текли слезы, он задыхался и только отрывисто рычал.
- Да не ржи, чертов перлинь? Что такое?!
- Кто это такое выдумал? - спросил, наконец затихнув, Строев
- Как кто?. Братва вся! .
- Слушай, Василий!.. Это же ерунда! Нас на смех подымут! Это не название отряда, а
целый музей курьезов.
- Какой еще музей?.. Что мелешь?
- Да ведь смешно же. Ну, что это такое: "Международный смертельный летучий
матросский отряд пролетарского гнева"? Почему международный? Почему смертельный?
К чему "пролетарского гнева"? Это же безграмотная чушь.
Тут впервые рассвирепел Гулявин на начальника штаба.
- Матери твоей черт! Заткни хайло! Смеяться . На колени стать тебе надо, а не смеяться.
Ученый нашелся из гузна выполз. Люди от чистого сердца придумали, потому на смерть
идут в первый раз за свое дело... Ну, и нужно, чтоб красиво было. А ты - смеяться... Хоть
и с нами вместе идешь, а это у тебя барская, брат, блевотина. Презираю, мол, неученость
вашу. А ты не презирай!.. Ты не снисходи, а войди в душу человека. В кои веки раз
пришлось не за барскую спину, за свою волю драться... Ну, и надо, чтоб слова огнем
пекли. Неграмотно, да прошибает. А если смеяться будешь, катись к матери! Вот тебе
чистая дорога да пуля вдогонку!
Выговорил все Василий и задохнулся даже. Не привык к долгим речам.
Строев открыл серые, ясные глаза свои, смотря в рот Гулявину. Лицо его дрогнуло
странно и смятенно, он встал с дивана, и хлынувшая к щекам кровь залила их ярким
огнем.
Он шагнул к Гулявину и протянул руку.
- Не сердись, Василий!.. Конечно, ты прав. Ей-ей, я об этом не подумал. Не сердись и
прости мой смех. Это совершенно невольно вышло Давай руку.
Но Василий сердито отвернулся.
- Не хочу! Очень ты меня обидел. Потому я в тебя крепко верил, а в тебе еще барин
сидит и хвостом вертит вовсю. Подумай, може, не по дороге с нами? - и вышел из вагона
насупленный.
Лишь вечером еле-еле вымолил себе Строев полное прощение, но еще несколько дней
лежала тень между ним и Василием. Только в следующие дни, когда пошли упорные и
тяжелые бои под Николаевом и Строев, как и прежде, распоряжался молниеносно и
спокойно, выводя полк из самых скверных положений, сгладилась ссора.
После николаевского боя, ночью, в селе Копани, Гулявин собрал военный совет из
командиров рот и батальонов.
Становилось плохо и невозможно держаться на Украине: немцы чугунной лавой давили и
сметали слабые, плохо вооруженные отряды красноармейцев.
Нужно было отходить, но не решил еще Василий, куда: к северу или к югу.
В избе, при керосиновой лампочке, склонились над картой обветренные, почернелые
лица.
Тыкали в потертую двухверстку мозолистые, черные от грязи пальцы.
- Мое мнение, что к северу идти незачем. Пока мы успеем добраться до Харькова, его
займут немцы. Нужно будет пробиваться на Воронеж, а оттуда, по сведениям, жмет
казачня. Нам один путь - в Севастополь! Там Советская власть! Флот, матросы, все свое
и свои!..
- Ты так. Мишка, думаешь?.. А вы, братва, что мекаете? Ротные командиры согласились
с мнением Строева.
- Опять же в Крыму зимой не дюже холодно, - добавил один, закручивая козью ножку.
- Ну, баста! Завтра выступать! А теперь на боковую. Можно выдрыхнуться. Немцы
далеко.
Командиры вышли. Гулявин сбросил бушлат и сел разуваться. Строев смазывал заедавший
маузер.
В дверь постучали, и, не ожидая ответа, вошел начальник разведки.
- Ну, Гулявин!.. Чего вышло!.. Сейчас приведу тебе атаманшу... Баба смачная, есть что
помять! Пальцы обсмоктаешь!
- Чего мелешь?.. Какая такая атаманша?..
- А вот сам увидишь! Эй ты, царица персицкая, прыгай сюды! - крикнул начальник
разведки в раскрытую дверь.
Атаманша
Как был Василий со штиблетом в руке, так и замер на припечке.
Смотрит только на дверь, раскрыв глаза, а в двери - чудо Пава - не пава, жар-птица, а в
общем - баба красоты писаной
Бровь соболиная, по липу румянец вишневыми пятнами, губы помидорами алеют, тугие и
сочные.
А на бабе серый кожушок новехонький, штаны галифе нежно-розового цвета с
серебряным галуном гусарским, сапоги лакированные со шпорами, сбоку шашка висит,
вся в серебре, на другой стороне парабеллум в чехле, на голове папаха черная с красным
бантом.
Стоит в дверях, глазами поблескивает и усмехается
Даже глаза протер Гулявин. Нет - стоит и смеется
- Ты кто такая будешь? - спросил наконец. А она головой встряхнула и коротко:
- Я? Лелька! Супится Гулявин.
- Ты не мотай! Толком спрашиваю. Откедова, кто такая?
- Из мамы-Адессы - папина дочка.
А сама все хохочет.
- Сам знаю, что папина дочка Чем занимаешься, зачем пожаловала?
- А в Адессе с мальчиками гуляла, а теперь яблочком катаюсь.
Озлился Гулявин
- Толком говори, чертова кукла! Нечего лясы точить!
- А толком сказать - атаманша. Гуляю, красного петуха пускаю, а со мной босота
гуляет. Отряд атаманши Лельки.
- Народу у тебя много?
- На мой век хватит! Тридцать голов есть! Было больше да под Очаковом третьего дня
пощипали. Теперь на Крым нам дорога лежит. А ты из каких генералов будешь?
Смеется Гулявин.
- А я - фельдмаршал советский! В Крым тоже катимся Что ж, приставай, по пути
Произведем в адъютанты. Что, Мишка, хорош адъютант будет?
Посмотрел Василий на Строева, а Строев молча сидит, на атаманшу в упор смотрит, и
глаза, как иголки, стали злые и пронзительные. Лицо каменное.
- Как думаешь? Возьмем атаманшу? Строев плечом повел только.
- Ну, атаманша, оставайся! Где люди-то у тебя?
- Люди по хатам разместились, а я пока без места.
- Ну и оставайся здесь! В тесноте, да не в обиде! Села атаманша на лавку, кожушок
сбросила, в одной гимнастерке сидит, румянец пышет, грудь круглая гимнастерку рвет.
Строев поднялся - и из хаты на двор. Василий за ним вышел.
- Ты, Михаил, чего надулся? Атаманша не по сердцу?
- Нет, ничего! - А голос холодный и ломкий.
- Нет, ты скажи по правде. Вижу, что злишься.
- А по правде, так я против этой атаманши. Неосторожен ты, Василий. Пришла баба,
черт ее знает какая, откуда; черт знает, что за отряд? Зачем ее к нам втаскивать? Пусть
идет своей дорогой. На свою ответственность брать незачем!
- Ну, пошел страхи пускать! Баба как баба! Раз с буржуями дерется, значит, нам
помощница.
- Да мне все равно. После не пеняй только!
- Ничего. Пенять не придется.
Вернулись в избу. Строев сразу же на лавке за столом спать завалился. Василий на печку
полез.
Атаманша со двора вьюк притащила, по полу разостлала, одеяло вынула шелковое,
цветное, все в кружевах.
- Одеяло-то у тебя царское. Приданое сварганила?
- Сшила матушка-ночь да батюшка-ножичек! Села атаманша на пол, косу заплела,
гимнастерку стащила. Руки нежные, розовые, круглые. Груди птицей под рубахой
трепещутся.
- Ты лампочку-то гаси! Ловчей раздеваться! Все баба!
- Зачем? Была баба, и вышла. Лягу - погашу. Завернулась в одеяло и дунула на
лампочку. Темнота в хате, только ветер погуливает вокруг и шуршит камышинами на
крыше.
Не спится Гулявину. Ворочается на печке. Томительно что-то. И мельтешат в глазах
атаманшино плечо голое и жаркая грудь. В сердце даже захолонуло. Давно Гулявин без
бабы, а плоть бабы требует. На то и живет человек. Эх, промять бы атаманшины бедра
железом пальцев, въесться губами в помидорные губы.
Горячо телу стало. Сплюнул со зла Гулявин.
- Тьфу... сатана!
Зашевелилось на полу, слышит Гулявин шепот бабий:
- Не спишь, генерал? Тошно? И шепотом в ответ:
- А твоя какая забота?
- А коли не спишь, сыпь под одеяло. Согрею!
Как молния по избе шарахнула. И кошкой вниз бесшумно Василий. Схватил край одеяла,
откинул. Пахнуло теплом - и навстречу хваткие руки и полные атаманшины губы.
А на лавке за столом, так же бесшумно, на локте приподнялся Строев.
Поглядел в темноту, покачал головой и снова лег.
Наутро выступили по Херсонской старой дороге к Днепру, на Алешковскую переправу.
Перед выступлением осмотрел Гулявин Лелькин отряд.
Тридцать человек, все на конях, кони сытые, крепкие, видно, из немецких колоний. Сами
не люди-черти. Немытые, грязные, а на пальцах кольца с бриллиантами в орех, у всех
часы золотые с цепочками, бекеши, френчи-с иголочки.
Строев пока смотрел отряд, все больше мрачнел, и открытое детское лицо осунулось, губы
смялись брезгливой складкой.
Но когда, повернувшись, сказал Гулявин: "Лихая братва! В огонь и воду!" - промолчал
Строев, ничего не ответил.
В Херсоне простояли два дня, ждали, пока лед отвердеет. И как только пришли в Херсон,
рассыпались атаманшины всадники по всему городу, а вернулись к вечеру с полными
седельными мешками.
А на другой день то же.
А вечером пьяные горланили "Яблочко" и дуванили добычу. И еще больше колец на
черных пальцах, и - чего не было еще в гулявинском полку - матросы тоже приняли
участие в дележе.
Не все, человек десять, не более. Соблазнились.
Ночью вернулся из города Строев и застал в штабе Василия и атаманшу. Сидела
атаманша, расстегнувшись, перед бутылкой водки, блестели ярко атаманшины глаза, и
тянула она высоким фальцетом:
Спрашу я Машу:
- Что ты будешь пить?-
А она говорить:
- Голова болить...
Повернулась к вошедшему Строеву, протянула стакан и крикнула:
- Выпей, красная девица! Что сопли пускаешь? Ничего не ответил Строев - и к
Василию:
- Нужно с тобой по делу поговорить. Серьезное!
- Ну, говори!
- Выйдем в другую комнату.
Вышли. Заходил Строев взволнованно из угла в угол и потом прямо к Василию:
- Дело очень грязное! Я сейчас из Совета! Позорно и скверно! Нас обвиняют в грабежах.
Говорят, что наши кавалеристы грабили по домам и даже у рабочих. В предместье какойто
подлец старуху застрелил из-за копеечных серег. Это взволновало рабочих. Говорят,
что советские войска-бандиты. Я тебя предупреждал! Просил не брать этой... - не
кончил и брезгливо поморщился.
- Амба! Ты не горячись!.. При чем тут она? Народ у нее распущенный - это верно. Так
она же баба - подтянуть не умела. А я их сам с завтра шкертом за глотку возьму -
шелковые станут.
- Да не в том, в конце концов, дело! Не место в наших рядах такой сволочи! Кто она -
бульварная девка! Рассердился Василий.
- Смотри, Мишка! Опять барская блевотина! Тебя послушать: так бульварная девка - не
человек? Опять поссоримся.
- Совсем не то! На этот раз не уступлю. Если бы она была втрое хуже, но пришла к нам
потому, что ее зажгла революция, выжгла в ней все прошлое, я бы раньше тебя ее принял,
как друга. А ты вглядись! Что ты, ослеп? Ведь она идет просто грабить. Для нее все это,
чем мы горим: революция, борьба, - только богатый гость, которого удобно обобрать, а
потом кликнуть кота и пришить этого гостя. Понимаешь? Ее просто к стенке нужно
поставить и с ней всю ее рвань. Из-за таких дело гибнет! Я требую убрать ее из полка...
Впрочем... - Строев усмехнулся болезненно. - Пожалуй, это тебе не по силам. Удобная
баба... Искать не нужно!
Покраснел Василий от укола и еще больше озлился. Но рта раскрыть не успел, потому что
с дребезгом настежь шатнулась дверь, и ворвалась в комнату вихрем Лелька.
И сразу к Строеву:
- Ах ты подстилка свиная!.. Меня к стенке?.. Ты что за командир выискался, буржуйское
семя!.. Я шлюха? Говори! - и ухватила Строева за грудь.
Но взял Строев спокойно атаманшины руки и зажал их. Никогда не думал Гулявин, что
сила есть у парня, а тут, как побелело вмиг атаманшино горящее лицо, понял, что железом
захвачены Лелькины руки. Попыталась вырваться, но только прошипела:
- Пусти, говорю.
А Строев, обернув лицо к Гулявину, равнодушно сказал:
- Я бы попросил тебя употребить власть командира. Подошел Гулявин, взял Лельку за
ворот.
- Вот что!.. Ты не в свое дело не путайся! Твоей заботы тут нет! Иди-ка, девушка!
Довел до двери и коленкой поддал. Вылетела атаманша пухом.
А Гулявин затворил дверь за ней и засмеялся:
- Сражение! Ишь какая вояка!.. Строев удивленно смотрел на него.
- Что же? Ты и после этого ее не выставишь? И Гулявин ответил резко:
- Нет!.. Я командир и за себя отвечаю! И в мои дела не лезь. Спутался я с ней или не
спутался - не твое д
...Закладка в соц.сетях
